Часть 11

Сижу в гостиной, чувствуя, как напряжение сковывает каждую мышцу. Надя в моих руках — единственный якорь в этой реальности. Её тёплое, такое хрупкое тельце прижимается к моей груди, пока я тихонько напеваю колыбельную дрожащим голосом. Сердце колотится где-то в горле, но я заставляю себя дышать размеренно, чтобы не напугать дочь. — Мам, там страшно? — шепчет Надя, поднимая на меня свои огромные карие глаза. — Нет, маленькая, все хорошо, — глажу её по голове, хотя ладонь предательски дрожит. — Давай споём твою любимую песенку? Внезапно из кухни доносится первый крик. Я вздрагиваю всем телом, но продолжаю улыбаться дочери. Это тот мужчина, которого Костя привёл к нам домой. В висках начинает пульсировать, во рту пересыхает. Пытаюсь игнорировать шум, сосредоточиться на тихом сопении дочери, но крики становятся громче, истеричнее, словно раненый зверь мечется в клетке. Надя вздрагивает и начинает плакать, цепляясь за мою блузку маленькими пальчиками. — Тише, маленькая, тише, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от страха. — Смотри, твой мишка тоже хочет обниматься. Но мужчина на кухне уже кричит во все горло, и его вопли отражаются от стен, проникая, кажется, в самые кости. Руки немеют от напряжения, когда я, стараясь двигаться плавно, укладываю всхлипывающую Надю в кроватку. Ноги подкашиваются, пока я на автомате открываю ящик с домашней аптечкой. Пальцы трясутся так сильно, что я едва не роняю шприц с успокоительным. — Мамочка скоро вернётся, солнышко, — говорю я, собирая всю свою волю в кулак. — Поиграй пока с мишкой. Захожу на кухню, прижимая шприц к бедру, словно последнее оружие. Озноб пробегает по спине, когда я вижу, как мужчина мечется по комнате. Его глаза лихорадочно блестят в полумраке, и на секунду мне кажется, что я вижу в них отражение собственного страха. — Тише, — шепчу я, медленно приближаясь к мужчине. Руки дрожат так сильно, что шприц едва не выскальзывает из вспотевших пальцев. Сердце колотится где-то в горле, во рту пересохло. — Ты пугаешь мою дочь. Просто позволь мне помочь тебе. — Не подходи! — хрипит он, отступая к стене. В его расширенных зрачках плещется паника. — Всё хорошо, — говорю я максимально спокойным голосом, хотя внутри всё сжимается от страха. — Это поможет тебе успокоиться. Мужчина дёргается, но я уже достаточно близко. Одним быстрым движением, от которого всё тело напрягается, ввожу лекарство ему в плечо. Он смотрит на меня с изумлением, затем его взгляд постепенно затуманивается. Меня трясёт от адреналина, колени подкашиваются. — Мамочка? — доносится испуганный голосок Нади из соседней комнаты. — Иду, солнышко! — откликаюсь я, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно. Возвращаюсь к дочери на нетвёрдых ногах, беру её на руки, прижимая к себе так крепко, словно это может защитить её от всего мира. Её маленькое сердечко часто бьётся у моей груди. Не могу оставаться здесь, в одном доме с этим незнакомцем, пусть даже и под действием успокоительного. Мне нужно на работу, но оставить Надю не с кем — не могу рисковать её безопасностью. После секундного колебания решаю взять дочь с собой в тюрьму. — Мам, а куда мы идём? — шепчет Надя, теребя пуговицу на моей блузке. — На мамину работу, маленькая. Там безопасно, — целую её в макушку, вдыхая родной запах детских волос. — Мы справимся, правда, малышка? В комнате отдыха тюремного персонала душно и тесно. Андрей и Саша о чем-то оживленно беседуют, но при виде нас оба резко замолкают. Я чувствую, как по спине пробегает холодок — эта внезапная тишина кажется зловещей. Надя в моих руках напрягается, словно чувствуя мою тревогу. Андрей, как всегда безупречно одетый в строгий костюм, тут же подходит к нам. От него пахнет дорогим одеколоном. Его руки уверенно забирают Надю, и я невольно напрягаюсь — материнский инстинкт кричит об опасности. Но дочь, как ни странно, спокойно идет к нему. Он улыбается ей своей фирменной располагающей улыбкой и начинает подбрасывать. Её смех эхом отражается от стен комнаты. — Придешь на наше новоселье? — спрашивает он будто между делом, но в его голосе я слышу странные нотки. Киваю, не в силах оторвать взгляд от дочери. Сердце колотится где-то в горле — интуиция подсказывает, что что-то не так. Надя улыбается прокурору, и эта картина почему-то вызывает у меня смутную тревогу. — Кстати, — Андрей понижает голос до шепота, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке, — смертная казнь состоится сегодня ночью. После новоселья. Во рту пересыхает. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Хорошо, — мой голос звучит хрипло. Внезапно меня захлестывает волна отчаяния, и я добавляю, не подумав: — Нам как раз нужны деньги. Я снова беременна, понадобятся деньги на второго ребенка. Андрей впивается в меня острым, изучающим взглядом. В его глазах мелькает что-то холодное, расчетливое. — Косте об этом знать не обязательно, — его слова падают как камни. — Почему? — я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. — Это же его ребенок. — Слушай внимательно, — Андрей делает шаг ближе, пока Саша отвлекает Надю игрушечным медведем. Его голос становится жестким, как сталь. — Если ты не примешь правила игры, тебя исключат из 'аутсорса'. А тебе нужны деньги, верно? На двух детей? Я чувствую, как земля уходит из-под ног. В висках стучит, руки дрожат. Бросаю взгляд на Надю — она увлечена игрой, не замечает нашего разговора. Мысль о финансовой безопасности детей перевешивает все моральные терзания. — Хорошо, — слова даются с трудом, словно каждое из них режет горло. — Я согласна. Дверь открывается медленно, со знакомым скрипом, от которого у меня мурашки бегут по коже. Мое сердце начинает биться чаще, когда я вижу входящего Костю. Во рту пересыхает, а ладони предательски потеют — он знает о беременности, я уверена. Его взгляд уже не такой беззаботный, как раньше. В нем читается тревога и какая-то затаенная боль. Он улыбается, но улыбка не достигает глаз. Подходит ближе, и я ощущаю знакомый запах его одеколона, смешанный с легким ароматом табака. Его губы мягко касаются моих — в этом поцелуе я чувствую горечь невысказанных слов. Надя тянет к нему ручки, и он подхватывает ее на руки с той особенной нежностью, которая всегда заставляла меня в него влюбляться заново. Они кружатся по комнате, и звонкий детский смех на мгновение заглушает тяжесть момента. Затем Костя наклоняется и целует мой живот через тонкую ткань блузки — этот жест уже не кажется случайным. В его глазах я вижу немой упрек: почему я не сказала ему раньше? В этот момент Саша, стоящий у окна, прочищает горло. — Нужно поговорить, — его голос звучит непривычно напряженно. — Мне звонили из больницы. Я замечаю, как напрягается Костя, его руки крепче прижимают к себе Надю. Андрей, который все это время наблюдал за нами со своего места, поднимается со стула. Металлический скрежет ножек по полу режет слух. — Не забудьте про новоселье, — бросает он будничным тоном, но в его глазах мелькает что-то темное, пугающее. Они уходят вместе с Сашей, оставляя нас с Костей наедине. Тишина становится густой, почти осязаемой. Я чувствую, как немеют кончики пальцев от нарастающего напряжения, зная, что разговора не избежать. — Что это было? — голос Кости режет тишину, как только дверь закрывается. Я чувствую, как мое сердце начинает колотиться где-то в горле, а ладони моментально становятся влажными. Надя в моих руках напрягается, чувствуя растущее напряжение. — О чем ты? — пытаюсь сохранить невозмутимость, но предательская дрожь в голосе выдает меня. Во рту пересыхает, и я машинально облизываю губы. — Не делай из меня идиота! — его голос взрывается яростью, эхом отражаясь от стен. Костя делает шаг вперед, его глаза полыхают гневом. — Я все видел! Как ты шепталась с Андреем! О чем вы говорили? — Не кричи при ребенке! — огрызаюсь я, крепче прижимая к себе дочь. Чувствую, как дрожат колени, а в висках стучит кровь. Надя начинает хныкать, и это только усиливает мою тревогу. — Да плевать! — он почти рычит, его кулаки сжимаются. — Отвечай! Что за тайны у тебя с прокурором? Что ты от меня скрываешь? — У нас нет никаких тайн! — мой голос срывается на крик, адреналин бурлит в венах. — В отличие от тебя, у которого вся жизнь — один большой секрет! — О чем ты? — он на мгновение теряется, и я вижу, как по его лицу пробегает тень страха. — О том, что ты исчезаешь неделями! — выпаливаю я, чувствуя, как слезы жгут глаза. — О том, что ты приводишь в наш дом каких-то сомнительных людей! О том, что из-за тебя я живу в постоянном страхе! Каждый звонок, каждый стук в дверь заставляет меня вздрагивать! — Я делаю все для нас! — он ударяет кулаком по стене. — Для нашей семьи! Ты этого не понимаешь? — Нет, Костя, — встаю, крепко прижимая к себе всхлипывающую дочь. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя держаться прямо. — Ты делаешь все для себя. И с меня хватит. Я еду в больницу к Наташе. — Никуда ты не поедешь! — он преграждает мне путь к двери, его лицо искажено яростью. — Попробуй остановить меня, — мой голос становится ледяным, несмотря на то, что внутри все горит. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. — И я расскажу всем, включая твое начальство, чем ты на самом деле занимаешься. В больнице меня встречают холодные стены и запах антисептика. Ноги словно ватные, каждый шаг даётся с трудом. В голове пульсирует только одна мысль — найти Сашу. Замечаю его в дальнем конце коридора — сгорбленная фигура на пластиковом стуле. Он сидит, уткнувшись лицом в ладони, плечи мелко подрагивают. Меня пробирает холод от этой картины. — Саша... — мой голос срывается, когда я опускаюсь рядом с ним на жёсткий больничный стул. Сердце колотится где-то в горле, руки дрожат. — Что случилось? Он поднимает голову — лицо бледное, осунувшееся, глаза красные. Несколько секунд смотрит на меня невидящим взглядом, словно не узнавая. — Ей... — его голос хриплый, надломленный. Он делает глубокий вдох, пытаясь справиться с эмоциями. — Ей удалили матку. Было сильное кровотечение после... — он давится словами, по щекам катятся слёзы, — после аборта. Меня накрывает волной головокружения. В ушах звенит, к горлу подкатывает тошнота. Не помня себя, обнимаю Сашу, чувствуя, как его тело сотрясается от беззвучных рыданий. В этот момент тишину больничного коридора разрывает пронзительный крик. В приёмный покой врывается мать Наташи, её лицо искажено яростью и болью. — Ты! — голос матери Наташи врезается в больничную тишину как нож. Её лицо, искажённое яростью и болью, становится почти пугающим. Она направляет дрожащий палец на Сашу, и я чувствую, как моё сердце пропускает удар. — Это всё ты! Ты довёл её своим эгоизмом! Своей ревностью! — каждое слово звучит как удар хлыста. — Убирайся отсюда! Не смей даже близко подходить к моей дочери! Ты уничтожил её жизнь! Саша медленно поднимается, его плечи поникли, словно на них опустился невидимый груз. В его глазах застыла такая боль, что у меня перехватывает дыхание. Он уходит, не проронив ни слова, и звук его шагов эхом отдаётся в пустом коридоре. Мои ноги подкашиваются, и я прислоняюсь к стене, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Неожиданно мать Наташи бросается ко мне, обхватывает меня трясущимися руками. Её слёзы горячими каплями падают мне на плечо, и я чувствую, как к горлу подступает ком. — Она никогда... — её голос срывается, превращаясь в сдавленный всхлип. — Она больше никогда не сможет иметь детей, — эти слова звучат как приговор, эхом отражаясь от стерильных больничных стен. — Никогда! Понимаешь? Моя девочка... моя маленькая девочка... Когда возвращаюсь домой, ноги подкашиваются от усталости и нервного напряжения. В висках стучит, к горлу подкатывает тошнота. Открываю дверь и застываю на пороге — посреди гостиной стоит мать с двумя огромными чемоданами. Её лицо бледное, руки дрожат, а в глазах застыл страх, смешанный с решимостью. — Что происходит? — мой голос срывается, во рту пересыхает. Сердце начинает колотиться где-то в горле. — Мы уезжаем. Ты и Надя. Сейчас же! — в голосе матери звенит металл. Она делает шаг ко мне, сжимая кулаки. — В твоем доме опасный преступник. Я все знаю! Все! — последнее слово она почти выкрикивает. — Мама, ты не понимаешь... — начинаю я, чувствуя, как предательски дрожит нижняя губа. По спине пробегает холодок. — Нет, это ты не понимаешь! — она срывается на крик, её голос эхом отражается от стен. — Твой муж превратил ваш дом в притон для уголовников! Я видела их! Видела их глаза! Я забираю вас отсюда немедленно! — мать хватает чемодан, её пальцы белеют от напряжения. Следует яростная перепалка. Мы кричим друг на друга, слезы текут по щекам, руки трясутся. В какой-то момент мать швыряет чемодан на пол и выбегает из квартиры, хлопнув дверью так, что со стены падает фотография. Оставшись одна, сползаю по стене на пол, задыхаясь от рыданий. Через несколько минут заставляю себя встать и начинаю механически разбирать вещи, пытаясь унять дрожь в руках. За этим занятием меня и застает Костя — я слышу его шаги и замираю, не в силах обернуться. — Собираешься сбежать? — его голос звучит тихо и угрожающе, каждое слово словно лезвие ножа. Мои руки начинают дрожать, к горлу подкатывает комок страха. — Это моя мама собрала вещи, — выдавливаю я, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Она видела нашего "гостя". — А ты? — он делает шаг вперед, его глаза опасно сужаются. — Ты бы уехала, если бы могла? — каждое слово пропитано ядом подозрения. — Костя, у нас ребенок, — мой голос дрожит от напряжения, ладони покрываются холодным потом. — И второй на подходе. — Да? — он издает холодный смешок. — А ты уверена, что это мой ребенок? — его слова разрезают воздух как хлыст. Внутри все обрывается, колени подкашиваются. — Что ты сказал? — шепчу я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Ты слышала! — он почти кричит теперь. — Я не слепой, Маша! Я вижу, как ты смотришь на Рому. Как он смотрит на тебя! — Ты с ума сошел! — срываюсь я на крик, но предательский румянец заливает щеки, сердце стучит как сумасшедшее. — Ты краснеешь. Значит, я прав, — его голос дрожит от ярости. Он делает еще шаг, вторгаясь в мое личное пространство. — Ты спала с ним? ОТВЕЧАЙ! — последнее слово он выкрикивает мне в лицо. Не помня себя от гнева и страха, со всей силы бью его по щеке. Звук удара эхом разносится по комнате. В следующий момент его пальцы впиваются в мои волосы, выкручивая их с такой силой, что из глаз брызгают слезы. — Знаешь, что бывает с изменницами? — его шепот обжигает ухо, а в следующий момент я вижу блеск лезвия. Желудок сжимается от ужаса, но прежде чем успеваю закричать, он отрезает первую прядь моих волос. — Нет! Пожалуйста, нет! — рыдаю я, пытаясь вырваться, но его хватка железная. Каждый взмах ножа отзывается болью в сердце, темные пряди падают к моим ногам. Мое тело сотрясается от рыданий, в горле пересохло от криков. — Теперь ты не такая красавица, — цедит он сквозь зубы, отпуская меня. Я падаю на колени, окруженная черными локонами, задыхаясь от слез и унижения. Смотрю на него с ненавистью, каждая клеточка моего тела дрожит от гнева и отвращения. В горле стоит ком, щеки горят от унижения и слез. Руки трясутся, когда беру сумочку - пальцы едва слушаются, сжимаясь на кожаной ручке до побелевших костяшек. Не говоря ни слова, выхожу из квартиры на ватных ногах, спотыкаясь на каждом шагу. В парикмахерской мастер охает, увидев мою изуродованную голову. Я сижу в кресле, глядя в зеркало невидящим взглядом, пока она колдует над моими волосами. Каждое прикосновение расчески отдается болью - не физической, а той, что засела глубоко внутри. Слезы то и дело подступают к глазам, но я упрямо сглатываю их, стиснув зубы. Через час смотрю на свое отражение, не узнавая себя. Короткая стрижка словно стерла следы произошедшего унижения, придав чертам лица неожиданную резкость и силу. Глаза кажутся огромными на осунувшемся лице, а открытая шея придает облику какую-то пронзительную уязвимость и одновременно - решимость. В груди растет чувство странной, мрачной свободы. По дороге домой звоню своему бывшему любовнику. Мы встречаемся в гостинице. В коридоре гостиницы мои пальцы дрожат, пока пытаюсь вставить ключ-карту в замок. Дверь открывается, и Антон сразу притягивает меня к себе, впиваясь в губы жестким поцелуем. Его щетина царапает мою кожу, и это ощущение странным образом успокаивает – такое непохожее на гладко выбритое лицо Кости. Срываем одежду друг с друга, не заботясь о пуговицах и швах. Его руки грубо мнут мою грудь, оставляя красные следы, которые завтра превратятся в синяки. Мне всё равно – я хочу чувствовать эту боль, хочу, чтобы она заглушила ту, что разъедает меня изнутри. Антон толкает меня на кровать, и я падаю на спину, чувствуя, как прохладный воздух касается разгоряченной кожи. Его язык прокладывает влажную дорожку от шеи к груди, зубы сжимаются на соске почти до боли. Выгибаюсь навстречу, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя длинные красные полосы. Он входит в меня резко, без предупреждения, и я кричу – от боли, от наслаждения, от ярости. Мои короткие волосы разметались по подушке, и это новое ощущение только усиливает возбуждение. Впиваюсь зубами в его плечо, чувствуя солоноватый привкус пота на языке. Наши тела двигаются в бешеном ритме, матрас скрипит, простыни сбиваются. Пот стекает по вискам, капает с его лба мне на грудь. Воздух пропитан запахом секса и отчаяния. Я царапаю его спину, оставляя следы, которые его жена наверняка заметит, и эта мысль приносит мрачное удовлетворение. Оргазм накрывает меня волной такой силы, что перед глазами вспыхивают звезды. Мышцы сжимаются в конвульсиях, из горла вырывается хриплый крик. Антон следует за мной через несколько секунд, изливаясь внутрь с гортанным стоном. После мы лежим рядом, тяжело дыша. Простыни влажные от пота, на них темнеют пятна крови – я прикусила губу в порыве страсти. Мое тело покрыто следами его страсти: засосами, укусами, синяками от пальцев. Завтра они начнут болеть, но сейчас я чувствую только странное удовлетворение. Дома меня трясет от пережитого. Каждый след на теле пульсирует болью, напоминая о произошедшем. Стараюсь держаться подальше от зеркал — не хочу видеть свое отражение, искаженное синяками и укусами. Костя мечется по квартире как тигр в клетке, но я демонстративно занимаюсь только дочерью — кормлю ее кашей, играю с ней в ладушки, пою колыбельные. — Где ты была? — его голос дрожит от едва сдерживаемой ярости. Продолжаю качать Надю на руках, делая вид, что не слышу. Малышка прижимается к моей груди, и я крепче обнимаю ее, словно она может защитить меня от всего мира. — Я с тобой разговариваю! — рычит он, делая шаг в мою сторону. — Тише, — шепчу я, — разбудишь ребенка. Когда дочь наконец засыпает, укладываю ее в кроватку. Мой голос звучит безжизненно, словно я читаю реплику из пьесы: — Нам пора собираться на новоселье. Звоню матери - голос дрожит, когда прошу ее посидеть с Надей. Несмотря на нашу недавнюю ссору из-за Кости, она слышит что-то в моем тоне и соглашается без лишних вопросов. Руки трясутся, пока собираю вещи дочери. В горле стоит ком, когда складываю ее любимую пижаму с мишками. Каждое движение дается с трудом - тело все еще ноет после встречи с Антоном, синяки пульсируют под одеждой. Прижимаю Надю к себе крепче обычного, вдыхая родной детский запах. Она обвивает мою шею пухлыми ручками, и я с трудом сдерживаю слезы. Целую ее снова и снова - в макушку, в щечки, в курносый носик. Мое сердце разрывается от мысли, что придется ее оставить, пусть даже ненадолго. — Мама скоро вернется, солнышко, — шепчу я, но голос предательски срывается на последнем слове. На новоселье в воздухе витает напряжение. Чувствую, как все взгляды прикованы к моей новой стрижке — короткие пряди едва прикрывают шею, оставляя её беззащитной. Каждый взмах ресниц отдается болью — синяки под макияжем пульсируют в такт сердцебиению. Женщины окружают меня плотным кольцом, их голоса звенят любопытством: — Какая смелость! Что тебя вдохновило? — Тебе так идёт! Выглядишь совершенно по-новому! Мужские взгляды скользят по мне оценивающе, заставляя внутренне содрогаться. Костя сидит рядом, внешне спокойный, но его пальцы впиваются в моё колено, словно стальные тиски. Боль простреливает ногу, смешиваясь с болью от других синяков, спрятанных под одеждой. — Убери руку, — шепчу сквозь зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Его хватка становится только сильнее, ногти впиваются даже через ткань платья. Перед глазами плывут тёмные пятна. — Я сказала — убери! — мой голос срывается на хрип, в нём слышится паника загнанного животного. Рома, сидящий напротив, резко поднимает голову. Его лицо искажается от гнева: — Ты что, оглох? — рычит он, вскакивая на ноги. — Она же просит убрать руку! Ты просто чёртов тиран, Костя! Я не могу находиться с тобой за одним столом! Грохот отодвигаемого стула. Звон бокала. Рома выбегает из комнаты, оставляя после себя гнетущую тишину. Костя издаёт презрительный смешок и демонстративно тянется к моим губам. Отворачиваюсь, до боли вцепившись в край стола. Желудок скручивает спазмом — на этот раз настоящим. — Простите, — бормочу я, вскакивая. — Токсикоз... Костя тащит меня за волосы в туалет, каждый рывок отзывается острой болью в корнях волос. Его пальцы впиваются в мой затылок как стальные когти. В тесном пространстве туалета пахнет лавандовым освежителем воздуха и его одеколоном - удушающая смесь, от которой к горлу подкатывает тошнота. Щелчок замка звучит как приговор. Его руки грубо хватают меня за плечи, толкают вниз. Колени больно ударяются о холодный кафель. Пытаюсь отвернуться, но он крепко держит мою голову. Его ногти царапают кожу, оставляя саднящие следы. Металлическая пряжка ремня звякает у моего лица. Я сжимаю губы, но он с силой надавливает на челюсть, заставляя открыть рот. Слезы текут по щекам, смешиваясь с размазанной тушью. Его пальцы больно впиваются в мои щеки. — Запомни свое место, — его голос звучит хрипло от возбуждения. Он вбивается в мое горло, не давая вдохнуть. В глазах темнеет от нехватки кислорода. Рвотный рефлекс заставляет желудок сжиматься в спазмах. Рвотные позывы усиливаются с каждым толчком, желчь подступает к горлу. Чувствую, как пульсируют вены на его члене, как он раздувается, перекрывая доступ к воздуху. Слюна и предэякулят стекают по подбородку, капая на блузку. Перед глазами плывут черные точки, легкие горят от недостатка кислорода. Мышцы челюсти сводит от напряжения, язык прижат к нёбу. Его пальцы оставляют синяки на моих щеках, ногти впиваются до крови. В носу щиплет от слез, не могу сглотнуть из-за его размера. Он заполняет всё горло, проникая так глубоко, что я чувствую его головку у основания языка. Мои руки безвольно висят вдоль тела - я знаю, что сопротивление только все ухудшит. Горло саднит, каждое движение причиняет боль. Слюна стекает по подбородку вместе со слезами, капая на блузку. Когда все заканчивается, он брезгливо отталкивает меня. Я падаю на пол, судорожно хватая ртом воздух. Горло горит огнем, челюсть ноет. На языке остается горький привкус унижения. Он молча помогает мне подняться, поправляет одежду. Его движения почти нежные, но от этой фальшивой заботы тошнота подкатывает с новой силой. В зеркале я вижу свое отражение - опухшие красные глаза, размазанная помада, следы от его пальцев на щеках. Андрей замечает, как мои руки дрожат, а взгляд мечется по комнате, словно в поисках спасения. Он тихо касается моего локтя и кивает в сторону кухни. Каждый шаг даётся с трудом — ноги ватные, а в горле всё ещё стоит ком после случившегося в ванной. Щёки горят от недавних пощёчин, а на языке до сих пор остаётся мерзкий привкус. На кухне Андрей закрывает дверь и включает воду, чтобы заглушить наш разговор. Он молча протягивает мне стакан воды, но я не могу его удержать — пальцы не слушаются. Прислоняюсь к холодильнику, чувствуя, как металлическая поверхность немного остужает горящую кожу. — Мы должны обсудить аутсорс, — его голос звучит приглушённо, но твёрдо. Слёзы наворачиваются на глаза, размывая очертания кухни. — Я больше не могу, — мой голос срывается на шёпот. — Всё идёт совсем не так. Он... он становится хуже с каждым днём. Я не знаю, сколько ещё выдержу. Андрей делает шаг ближе, его взгляд полон сострадания и решимости. — Послушай меня внимательно, — он говорит тихо, но каждое слово звучит как обещание. — Ты не одна в этом. Я рядом. Что бы ни случилось, слышишь? Что бы этот ублюдок ни сделал — ты под моей защитой. Возвращаясь в комнату на подгибающихся ногах, я замираю в дверях. Горло все еще саднит, на языке горький привкус унижения. В глазах начинает щипать, когда я вижу, как Костя и Катя, сидя почти вплотную, переплетают руки с бокалами шампанского. Их лица так близко, что между ними едва ли проскользнет воздух. Катины щеки розовеют от выпитого, а может, от его близости. Желудок скручивает спазмом, но я заставляю себя глубоко вдохнуть. На губах появляется отрепетированная улыбка — ни следа той боли и отвращения, что разъедают меня изнутри. Медленно возвращаюсь за стол, чувствуя, как дрожат колени. Мои пальцы машинально тянутся к шее, где все еще горят следы от его хватки. Костя наклоняется ко мне, его дыхание обжигает ухо: — Умная кошечка, — шепчет он с той особой интонацией, от которой у меня внутри все леденеет. — Знаешь свое место. К концу вечера Саша совсем сдает позиции - его голова тяжело опускается на стол, и он проваливается в пьяный сон. Мое тело все еще ноет от недавнего насилия, горло саднит при каждом глотке. Я машинально поправляю воротник блузки, пытаясь скрыть следы на шее. Один из гостей, близкий друг Андрея, предлагает отвезти Сашу домой. Его добрые глаза встречаются с моими, и я едва сдерживаю дрожь - в них столько участия, что к горлу подкатывает комок. Пока они поднимают Сашу, я замечаю, как меняется лицо Кости. Его челюсти сжимаются, желваки ходят под кожей. Он резко встает и выходит на балкон, но я кожей чувствую его взгляд через стекло - холодный, пристальный. Мои руки начинают дрожать, и я прячу их под стол. В висках стучит от напряжения, когда я наблюдаю, как они усаживают Сашу в машину. Костя стоит неподвижно, как хищник перед прыжком, и эта поза заставляет мой желудок сжаться от страха. У меня скручивает живот от дурного предчувствия. Извинившись, почти бегом возвращаюсь домой. Сердце колотится где-то в горле, когда я открываю дверь и вижу его — будущего исполнителя "аутсорса" — распростертого на полу. Рядом валяется пустой пузырек от таблеток. Руки трясутся, пока набираю номер скорой. Время растягивается, как резина. Переворачиваю его безвольное тело, пытаюсь нащупать пульс. Слабый, но есть. Действую на автомате — два пальца в рот, вызывая рвотный рефлекс. Тело выгибается подо мной, меня саму начинает мутить. Снова и снова повторяю процедуру, пока горло не начинает саднить от напряжения. В какой-то момент острая боль пронзает низ живота. Такая знакомая боль. Чувствую теплую влагу, стекающую по ногам. Медленно опускаю глаза — на светлом паркете расплывается темно-красное пятно. Мир начинает кружиться, в ушах нарастает звон. Медленно сползаю по стене, прижимая руки к животу. Нет-нет-нет, только не это... Лежу на холодном полу кухни, наблюдая, как расширяется кровавая лужа подо мной. Каждая секунда отдается новой волной боли. Мой малыш... наш с Костей неродившийся сын... Слезы застилают глаза, но его образ стоит передо мной как живой. Его самодовольная ухмылка, холодный взгляд, жестокие руки. — Ты заберешь у меня всё, да? — шепчу я, чувствуя, как горячие слезы прочерчивают дорожки по щекам. — Мою гордость... мое достоинство... а теперь и моего ребенка... — Голос срывается на хрип. — Но я клянусь... клянусь кровью нашего нерожденного сына... ты заплатишь за всё. За каждую слезу, за каждый синяк, за каждое унижение. Ты заплатишь такую цену, что будешь молить о смерти как о благословении.