Танцуя в темноте

- Мне больно... - жаловался наставнику маленький паренёк, шмыгая носом и протягивая вперёд покрасневшую и воспалённую ладонь, в очередной раз покрытую волдырями. Тот удручённо вздыхал и, плотнее закрывая окно, из которого лилась тоненькая полоска солнечного света, доставал баночку с целебным раствором из верхнего ящика своего стола. - Потерпи, - нанося мазь, бормотал он. - Скоро вся эта боль пройдёт. «Нет, не прошла, пап...» Наблюдая за мечущимся вокруг лампы мотыльком, вечно бьющимся о пыльное полупрозрачное стекло, Ваня думал. Нет, даже не так. Он вспоминал. И эти воспоминания не были далеки и размыты. Они всё ещё ранили его, оставляя на душе те же шрамы, а силуэты мелькали перед глазами и виднелись настолько чётко, будто всё случилось вчера. А, может быть, так оно и было? О ходе времени парень постепенно стал забывать. Вообще, после своего изгнания из мира сказок ему чудом удалось найти приют в таком тихом и уединённом месте, как волшебная библиотека. Да и родителей он давно не видал - они отреклись от него ровно тогда же, когда юный маг покинул свой родной край. А ведь ему на тот момент не было ещё и двенадцати. Наставник стал Иванушке единственным родным лицом, с которым он мог чувствовать себя защищённо. Но даже этот волшебник не смог его понять. Да, Ваня называл его папой, пусть не родным, но приёмным. Что от этого изменилось? Боль от предательства родителей всё ещё не ушла. И та пощёчина, оставленная матерью, до сих пор горела красным отпечатком на щеке, будто только что она ударила его и оттолкнула. Не поверила. Впрочем, тяжесть расставания с родителями не была самым сложным грузом, который Иванушка нёс на своих плечах. Ежедневно, когда на улице наступала ночь, ото сна пробуждались призраки, внущающие и тоску, и страх. Они очаровывали, манили его за собой, в те миры, о которых он прежде не знал. Ожоги, оставленные дневным солнцем, в тот же миг исчезали, а его тело, его рассудок... Всё покрывалось туманом. И в этой дурманящей дрёме, на границе со сном, он растворялся, год за годом теряя себя. Единственное, что держало его на плаву и не давало уйти - это воспоминания. Как ни странно, они его и убивали, и оживляли одновременно. В этом аду он давно потерял свой покой и всё больше терял свой рассудок. Единственным путеводным лучом оставалась она - девочка, в которую Ваня по глупости слепо влюбился. Она стала причиной его страданий и боли, его тревог и волнений, и, пусть Алёна об этом не помнила, но всё же именно она стала его благословением и проклятьем. Уже начинало смеркаться, когда Иванушка, сидящий за столом в подвале библиотеки, смахнул пелену усталости и встал, отгоняя мотылька от источника света. Крылья его встрепенулись, и насекомое взлетело чуть выше, однако так и не покидало поля зрения юного библиотекаря, который теперь осторожно ступал по тёмной винтовой лестнице с лампой в руках. Придерживая одной рукой книгу, своим корешком упирающуюся ему в левый бок, второй он будто бы сжимал в своих пальцах пламя, танцующее на фитиле и прогоняющее собой тьму. Все проблемы, все страдания, голод, смерть близкого друга, предательство - всё это в момент забывалось, оставаясь спрятанным в темноте, кружившейся вокруг него. Боль одиночества, отреченности, проклятия и шрамов исчезала как страшный сон. Был только он, книга и лампа, из которой на всё вокруг проливался утешающий огненный свет. Луна уже сияла за окном, скрытая шторами от его взора. Её лучи не были ему нужны - хватало простой свечи, зажжёной на столе библиотеки и медленно тающей от воздействия приятного тепла. Ванечка и не заметил, как мотылёк проследовал за ним. Поставив на стол всё ту же запылившуюся лампу, мальчик сел рядом и начал читать книгу. Вроде бы ничего интересного, очередной приключенческий роман с кучей поверхностных любовных линий, глупыми антагонистами и нелепой сюжетной структурой, но отчего-то пареньку это даже нравилось. Может быть, потому что эту книгу любила она? Пока юный ученик увлечённо погружался в уже хорошо известный ему выдуманный мир, его наставник храпел на втором этаже, порой так, что страницы летописей иногда пробуждались от векового сна и шумно шелестели, перешёптываясь между собой о том, как этот старик напоминал им одного толстого стражника, пару веков назад охранявшего покой в княжеском тереме. - Тот чудак был таким неповоротливым, что после его смерти тело едва смогли захоронить, - лепетала одна потрепанная книга, пока другая возражала всем остальным: - Вовсе нет! Тот страж своим храпом явно не сравнится с проклятым драконом, который сопит в подземелье этого замка уже много лет. Поговаривают, что его огненного дыхания хватает, чтобы растопить печь в главном зале. От его искр костёр в ней до сих пор горит. - Это невозможно! Думай, что говоришь, - прошипела в ответ энциклопедия, пошелестев страницами. - Она не работает с тех пор, как этот влюблённый молокосос потерял рассудок, - после этой реплики послышался их надменный смех. Руки Вани сжались, но он терпел. Не хватало ещё переполошить тысячелетние свитки, они ведь могут активировать древнюю магию, направленную против него. Наставник потом снова ругаться будет. - Да, ему ведь и пятидести ещё нет, - послышался насмешливый возглас, донёсшийся с самой высокой полки. - Немудрено, что он однажды и с жизнью своей расстанется. Выйдет на свет и пропадёт. А как только солнце вновь встанет... - Хватит! - Ваня, которому порядком надоело слушать бредовые сплетни и бормотания этих старых рукописей, встал, захлопнув книгу и положив её на стол. Даже маленький ночной мотылёк встрепенулся от его гневного крика, отлетев подальше от стола и обернувшись к окну. Из-под шторы едва заметно струилась светлая полоска голубых лучей. - Вы ничего обо мне не знаете. И ещё будете причитать, что я бездарность? Сами-то ничем кроме своей болтовни заняться не можете. Только и делаете, что перемываете косточки. Помалкивали хотя бы, пока я тут нахожусь. Вот уйду - и болтайте сколько влезет. Книги переполошились - их шёпот и шелест страниц в мгновение усилился. Фолианты кричали о неуважении, летописи бурчали о воспитании, энциклопедии ворчали что-то об отсутствии благоразумия. И только одна книга, лежащая на деревянном столе, помалкивала, не вступая в эти словесные баталии. Ей было достаточно того, что её чувствуют. Отстранённая и тихая, она витала в своих облаках, там, где дивные создания сверкали красками и где любовь побеждала всё. «Может быть поэтому Алёнка и полюбила эти странные рассказы?» - подумалось пареньку, когда он посмотрел на сжавшиеся трепещущие странички, которые скрывали в себе всё - их любовь, мечты и его слёзы. Молча слушая тот шум и гвалт, доносящийся с верхних полок, Иванушка не спешил возражать древним рукописям или вновь приниматься за чтение - его влекло нечто неведомое, далёкое, но родное. Оно уводило его разум в дальние края и утешало сердце, болезненно бьющееся от невыносимой тоски. Сквозь пелену тумана, возникшего в сознании и в этот раз, он вдруг увидел отдёрнутую штору и распахнутое окно, рядом с которым, пытаясь прорваться к выходу, кружил мотылёк. Он только успел подумать о том, что грядет, как вдруг его плеча мягко коснулись девичьи пальцы, а сознание застелила дымка. - Ванечка, - прозвучал звонкий голос. Внутри всё содрогнулось. Он бы узнал этот тон из тысячи других, потому что не просто помнил - он жил им. Жил её голосом, её тонкими пальцами, её вьющимися кудрявыми рыжими волосами и её милой улыбкой. Он жил ей долгие годы, но пытался не поддаваться этим иллюзиям. «Её нет» - говорит себе волшебник. Той Алёнки, того огонёчка, который манил его, лелеял, любил и заботился, в его жизни не стало. Ну не могла она стоять тут, у него за спиной после всего, что случилось! Но которую ночь, когда над горизонтом восходила луна, он видел, чувствовал и ощущал ту часть этой девицы, которая его когда-то знала. И несмотря на то, что это было чертовски больно, Иванушка её до сих пор любил. - Ванечка, повернись ко мне, - сладкий, словно патока, тон пробирал его до дрожи. Он хотел сказать «нет», но не мог - неведомая магическая сила сдерживала, подавляла его. Она была рядом. А он скучал по ней. И это единственное, что заполняло сейчас его мысли. Всё его существо. «Это иллюзия, ложь, - твердило сознание. - Тебе нельзя поддаваться!» Он пытался слушать собственный голос и следовать ему, но тот всё время терялся, затихая и испуская дух в глубоких дебрях окутанного туманом разума. Ваня знал, что последует за тем, как он повернётся - мир канет в небытие и для его очей вновь наступит ночь, где единственным светом будет она - образ его мучительных снов. - Ванечка, - за спиной послышался всхлип. Сердце его сжалось в ту же секунду, стоило услышать её дрожащий голос. - Неужели ты совсем не любишь меня? Слеза скатилась по юношеской щеке, разбившись оземь. Паренёк знал, что будет больно, но не мог отказать себе в сладком забытье. Ещё одну ночь. Только одну. Последнюю. Лишь в этот раз. Пальцы обхватили её ладонь, застывшую на его плече мёртвой хваткой. Юноша повернулся к ней, и его губы растянулись в дрожащей болезненной улыбке, в которой читалась и скорбь, и боль, и любовь. - Люблю. Сильнее, чем ты представляешь.