конец.

Когда Пенни проснулась, она почувствовала, как её тело утонула в тёплом одеяле, но не от усталости. Она ощущала лёгкость и одновременно тяжесть. Эта квартира была её новым миром — миром, где был Талон, миром, который был полон страсти и хаоса, но в этом хаосе было что-то почти живое. Она не хотела, чтобы всё это когда-либо кончилось. Талон не спал. Он лежал, глядя на неё. Его взгляд был таким тёмным и притягательным, что она почувствовала, как её дыхание стало немного прерывистым. Это было не просто. Это было что-то, что становилось её наркотиком — его взгляд, его присутствие. Она повернулась к нему, встречая его взгляд, и он немедленно приподнялся, чуть наклонив голову. Это был момент, когда ничего не нужно было говорить. Они уже понимали друг друга. – Ты… ты о чём-то думаешь? – спросил он, его голос был низким, наполненным томной усталостью. Пенни не могла ответить сразу. Вместо этого она просто закрыла глаза и повернулась к нему. Талон уже не ждал её ответа. Он наклонился, накрывая её губы своими, и поцеловал её так, как будто от этого зависела его жизнь. Он был страстным, нетерпеливым, будто хотел её съесть. Её сердце колотилось в груди, её руки обвили его шею, и она почувствовала, как его жар пробегает по её коже. Это было нечто новое. Это было не просто прикосновение. Это был поцелуй, в котором звучала вся боль, вся страсть, вся эта неосознанная потребность быть рядом. Быть с ним. Сейчас. Здесь. Талон слегка отстранился и заглянул в её глаза, как будто пытаясь увидеть, что скрывается там, глубже, чем она могла бы показать. – Я никогда не могу быть достаточно с тобой, Пенни, — его голос был хриплым, как будто слова шли с трудом. Он провёл рукой по её лицу, касаясь её щеки с такой осторожностью, будто она могла сломаться. — Ты моя, понял? Только моя. Пенни не могла не ответить на это. Всё в ней сжалось от его слов, от того, как сильно он был привязан к ней, но и от того, как он ревновал. И, возможно, это было одной из причин, почему она хотела быть только с ним. Она была полностью его. Она посмотрела на него с улыбкой, но улыбка была не совсем радостной. Это было что-то другое. Что-то, что говорило: «Я не могу с этим бороться, и, может быть, не хочу». – Ты, как всегда, настырный, — её голос был спокойным, но её глаза не скрывали того, что она чувствовала. — Но ты прав. Я твоя. И не знаю, что с этим делать. Талон улыбнулся, но улыбка была не мягкой. Она была властной, наполненной чем-то животным, дикарем. Он схватил её за плечи и сильно потянул к себе. – Ты не должна с этим бороться, — прошептал он ей в губы, — ты должна просто быть рядом. И только рядом. Твоя жизнь теперь моя. Поняла? Ответ был не нужен. Она почувствовала, как его руки прижимаются к её талии, и как его тело полностью захватывает её пространство. Её грудь прижалась к его, и она ощутила его жар в ответ на своё. Талон был так близко, что её дыхание почти совпало с его. Пенни вздохнула, её губы вновь нашли его, и этот поцелуй был длинным и страстным, как знойное лето. В нём было всё — желание, боль, обещания, что всё будет по-другому. Талон провёл рукой по её волосам, зафиксировав одну прядь, и прошептал: – Ты не можешь уйти. Не можешь, слышишь? Ты только моя. Пенни просто кивнула, пытаясь не показать, как её душа пылает. Она привыкала к этому. К нему. Но, несмотря на ревность и интенсивность, она чувствовала, как всё в её теле откликается на его прикосновения. Потом они молча улеглись рядом, и на какое-то время всё было так тихо, что даже их дыхания сливались в одно. Ночь прошла в тишине, и когда они проснулись, она почувствовала его глаза на себе. Он наблюдал за ней с тем же проникновенным, глубоким взглядом, как всегда. – Ты в безопасности, Пенни, — его голос был твёрдым. — Я больше не позволю никому тебе навредить. Она ответила ему молчанием, но в её глазах было много всего. Были страхи, желания, и была привязанность. Она не знала, что будет дальше, но она была с ним. И, наверное, это было самое главное. Когда день потихоньку начинал свой путь, Талон вновь обнял её и прошептал: – Ты для меня всё. И я тебе это покажу. Она ответила ему тёплой улыбкой. И, возможно, это был их момент. Тот самый, когда начнётся нечто большее, чем они могли бы себе представить.