бледб огуреци

Спрос на порнографическую литературу упал. Публика начинает интересоваться сочинениями по истории и естествознанию. Ради работы можно встать даже в пять утра. Пять утра — это, в сущности, не страшно. В мае это даже приятно, особенно в субботу. Город спит, а ты шуруешь с рюкзаком на вокзал ждать электричку, что увезет тебя в поселок Щичкино, сто сорок километров от Ензы. Там, в Щичкино, происходят средней таинственности вещи, расследование которых можно поручить младшему служащему, особенно если тот проявляет рвение. Вот Ирка и проявил. Шагает теперь на вокзал, поскольку в пять утра в Ензе ничего не ходит. В Столице и Бедрограде, может, и ходит, а у них тут — нет. Вымирает, однако, Енза сразу, как только загудит в пятницу прощально градообразующее предприятие и отпустит градообразующих работников на выходные. Но Ирка не заводчанин, Ирка младший служащий, так что мужик его заводской сейчас дома спит, а он сам пиликает в Щичкино. Пока завтракал на скорую руку, мужик подал голос, хрустящий со сна, спросил, время, мол, сколько. Ирка умилился и ответил: «Да-спи-ты», после чего сбежал в утро. Короче, жизнь прекрасна. Несмотря ни на что. На вокзале обнаружились женщина с косой, обернутой, как корзинка, вокруг головы, и жирная сойка. Гэбня с птицами боролась, но, поскольку Енза стояла в окружении лесов, сойки и воробьи атаковали улицы малочисленными, но от того еще более наглыми стайками. Говорили, что особо провинившихся младших служащих глубоко гуманная гэбня бросала на решение птичьего вопроса. Говорили и содрогались. Ирка специально встал так, чтобы тень его падала на сойку, но та только отошла из тьмы на свет. Флегматичная птица, чтоб её. Ирка немного пофантазировал на тему того, что под личиной сойки скрывается, извините, фаланга, но фантазии, как приличный человек, отмёл и забыл, как только подкатила брякающая электричка. Дверь заело, Ирка отжал её с трудом и вполз в вагон. Пахло тёплой пылью, со вчерашнего вечера еще лежащей на полу, куда её нанесли сотни ног, а нерадивая уборщица в депо не потрудилась вымести. Он занял место против направления движения и, стащив ботинки, сложил ноги на противоположную скамейку. Он вообще долго думал, что надеть в эту вот командировку. С одной стороны, официально едет, с жетоном и всё такое прочее — значит надо мундир, иначе некультурно, нерабочая обстановка. С другой — ему что, на полустанок «п. Щичкино-Отстойное» прям в мундире тащиться? Это же жарко. А если с собой в сумке — так помнётся все, будешь там как дурак городской с заломами на штанах поперек стрелок… Мундир Ирка в сумку в итоге, всë-таки, положил, дабы на поселковую администрацию ужас наводить своим профессионализмом. Эх, честь мундира, честь мундира… Лирика с погоном. В общем, в остальном выглядел он как нормальный человек. Какой-то дед, зашедший на Тринадцатом километре, даже выразил ему в том смысле, что не надо ноги на скамейку складывать, но Ирка не дрогнул, ибо носки на нём были чистые. Солнце тыкалось ему в лицо слепыми лучами. Ирка натянул рубашку на голову и уткнулся головой в стену вагона с целью доспать. Главное было проснуться на Шемышейках — на следующей после них станции Ирке нужно было выходить. Да еще и сигарет купить — в Шемышейках стояли двадцать минут, так что можно было выскочить даже в магазин подальше от вокзала, а то сигареты в ларьке на платформе — это смерть и разорение. Бытовые расходы командировочные не покрывали, что, конечно, ожидаемо, но всë равно грустно. Пока электричка шуршала и громыхала на юго-восток, Ирка думал о работе. Ензенская гэбня и сопровождающий её аппарат администрации и прочей шушеры (типа его самого) представляла собой страдающий комок неустроенности. Это была настолько очевидная для всех правда, что о ней даже можно было поговорить с коллегами. Понятно дело, ни с кем ч таких выражениях обсуждать родную службу вне этой самой службы Ирка бы не стал, но мысленно, мысленно… Енза страдала от нашествия птиц, от произвола работников общественного транспорта, от дремучих лесов, от бесконечных в этих лесах поселков и лесных хозяйств. Енза страдала, и гэбня страдала вместе с ней. Страдал и Ирка — за отчизну и всё такое. А вот Лёш за отчизну не страдал. Трамвай до цеха, где он работал, ходил ровно от его подъезда. Когда Ирка ему говорил, что это всё везение и, вообще-то, в Ензе ужасное расположение остановок, Лёш пожимал плечами, раскуривал сигаретку и говорил, что в квартире должен быть только один страждущий. В остальном же у них было взаимопонимание. От размышлений о работе Ирка перешëл к мыслям о светлом будущем. О том, как он триумфально разберется, почему же количество зарегестрированных новорожденных и количество стоящих на медицинском учете детей не совпадает. О том, как он результаты своих умозаключений привезет Ладе Викентьевне, человеком которой считается, как она скажет: «Мхмммм», — а он потом попросит отгул на три дня и поедет с Лёшем в Сырзень, купаться, пока Волковка не зацвела, а народ не обрадовался потеплевшей воде. Чувствовал Ирка себя гением стратегии до того момента, пока едва не проспал Шемышейки. Только и успел купить сигарет в дурацком станционном ларьке, а электричка уже призывно зачавкала дверью, мол, осторожно, закрывается. Через двадцать минут отчаянного шкандыбания поезд, наконец-то, прибыл к нужному полустанку, выплюнул там Ирку и поехал вдаль. Ходил поезд до Самартова, возил дачников со всех мелких полустанков и станций в оба города необъятного Соседства. Ирка огляделся и вздохнул: лестницы для спуска с высокой платформы не предполагалось. Он спрыгнул в мокрую еще траву в тени высоких деревьев — осин, что ли. Указатель «Щичкино 800 метров» показывал ровно в лес, и Ирка вздохнул еще тяжелее. Он не часто бывал в местах, где деревья не перемежались асфальтом, зато был наслышан о комарах — Лёш еще в путяге претерпел лишения на картошке и ярко живописал дикие орды насекомых, которые так и жаждут припасть к свежей человечине. Поэтому на выходные они если и ездили куда-то, то только в ближайшие города — например в Бабовск, где жил папка, или в тот же самый Самартов. Но ради отечества! Ради отечества Ирка застегнул рубашку под горло, заправил её под ремень и шагнул в лес, стараясь держаться протоптанной тропы. Идти было весело: солнце бликовало сквозь листву, дорожка оказалась вполне себе нахоженной и удобной. Ирка знал, что до Щичкина есть нормальная автодорога, но автобус сюда ходил по какому-то зверскому расписанию раз-в-два-дня, ну и вот. Железные дороги — будущее человечества, даже если и немного прошлое. Вскоре между деревьями показался берег реки, а за ним дома и даже асфальтированная дорога. Редкий случай для Ензенских ебеней. Первым делом он увидел барышню, стоявшую у знака «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!!!». Кажется, Щичкино обрушивало молот гостеприимства даже на тех, кто пришел из лесополосы. Барышня при виде него тут же потушила о столб сигарету и приняла бодрый вид. Ирка на всякий случай ей помахал, но она не ответила. — Здравствуйте, — поприветствовал он, приблизившись на расстояние пары шагов. Только в этот момент Ирка заметил, что барышня была одета в форменный мундир младшего служащего, правда расстегнутый и завязанный на поясе. В общем — полное разложение морали. Он принял было боевую стойку, но потом вспомнил, что собственный его мундир лежал сейчас рядом с бутербродами в наплечной сумке, а значит неча выёбываться, коли рожа крива. Барышня протянула руку. — Здравствуйте. С Ензы, да? — улыбнулась она. — Сигарету хотите? Ирка немножко ошалел от внезапного дружелюбия, но руку пожал. — Да у меня свои есть. Но спасибо. Я с Ензы, приехал к вам по вопросу младенцев. Барышня мерзопакостно улыбнулась и очень плотоядно захихикала. — Это вы зря. — Почему это? — вскинулся Ирка, наслышанный о перегибах на местах. Вот они, вот они — перегибы. И помехи труду! — Да далеко тащиться ради очередной путаницы в документах. У нас такой дурак сидит в секретариате, — поведала она ему интимным полушепотом, — умрёте разбираться. Ирка встопорщился. Дураки на местах — еще одна проблема развивающегося общества, с которой следовало бороться. — Ну уж умру, — буркнул он и понял, что не представился. Сразу стало стыдно. Барышня, кажется, поняла всё по вдруг сделавшемуся затравленным лицу Ирки. — Вас звать-то как? — спросила она сочувственно и закурила. — Сиреневенький Ирин Ладиславовович, младший служащий Ензенской гэбни. — Ну дай Леший, дай Леший. Что, прям так и обращаться? Барышня явственно, но вполне дружелюбно над ним издевалась. Ирке захотелось скрыться в кустах на манер дикого хряка. — Нет, можно просто товарищ Ирин. А вас как.? — Я Катя, младшая служащая Щичкинского сельсовета. Можно не товарищ. Просто Катя. — Как-то непрофессионально, — смутился Ирка. Катя пожала плечами и махнула ему следовать за собой, мол, по дороге поговорим. — Вот ну не надо. Непрофессионально, — Катя сморщила лицо, как от лимона. — У нас в Щичках население две тысячи человек. И это вместе с колеблющимся населением Детского центра. Во всём сельсовете — четыре тысячи семьсот. Какой может быть профессионализм, если все эти люди меня знают, а товарищем называть будут только в качестве издевательства? — Почему — издевательства? — выпучился городской Ирка на дикие сельсоветские нравы. — Увидишь, — загадочно пообещала Катя. Дальше до администрации шли молча. По дороге Катя успела несколько раз поздороваться с разной кондиции мужчинами, погрызть стебель травы и на вопрос: «Когда же мы дойдем?» очень флегматично дернуть тем плечом, которое с погоном. Короче, вялое разложение. Административное здание Щичкинского сельсовета имени А. К. Хуица располагалось на пригорке так, чтоб всячески довлеть. Оно оказалось хорошеньким двухэтажным сооружением в форме буквы П с ярко-синими дверьми и одиноким петухом у крыльца. Ирка, как заправский городской житель, вздрогнул, но петух на него внимания не обратил, продолжая искать в траве какие-то свои петушиные драгоценности. Катя открыла перед Иркой дверь, но тут же сама вошла туда первой, с порога грохнув: «Карин, шельмов сын, почему петух у крыльца ошивается? Подотчетное же животное!». Ирка неловко протиснулся за ней и встал у стены с окошечком «Регистратура», которое по случаю субботы было закрыто деревянным щитом. Ему вдруг захотелось спать, и он прислонился к стене щекой. Стена была теплая и шершавая, пахла старой краской и навевала мысли о различных родных казённых сооружениях. Катя, дернув его за рукав, потащила по длинному коридору в недра здания. Фиксировать прибытие, вестимо. А мундиры здесь нормально не носил никто. В кабинете, которым, как водится, закончился коридор, восседал круглый мужчина в мундире поверх майки и курил что-то с сильным травяным запахом. На вкус Ирки (между прочим, весьма непритязательный) всё это походило на бордель куда больше, чем на администрацию, но что уж тут поделать. Со своим уставом в чужую юрту ни-ни. — Младший служащий Ирин. От Грач, — отрекомендовался он и чуть было не шаркнул ножкой, но вовремя себя одернул. Нечего. Катя зловредно всхрюкнула из своего угла — видимо, от фамилии Лады Викентьевны — Ирка, конечно, возмутился. — Яковлев, — очень представительно кивнул головой шарообразный товарищ, на голове его дрогнула не менее шарообразная причёска: то ли свои кудри расчесывает так идиотски, то ли укладка, тут еще пойми, что хуже. — Самое от себя. Вы по какому поводу то? О нём не сообщили. Ирка мысленно вцепился в свой бритый затылок и воздел очи долу. Он ведь просил позвонить, когда он будет в электричке, чтоб мелкотравчатое начальство задёргалось, как желе, мол, к нам едет ревизор, тыры-пыры. Но коллеги не позвонили, а значит на ожидаемый эффект рассчитывать не приходилось. — Я по поводу младенцев. Катя вздохнула. — Он по душу Гамадрилыча. Тот опять куда-то не туда ткнул, а у этих ничего не сходится. — А, — кивнул Яковлев и снова заколыхался, — так бы сразу и сказали. С младенцами-то у нас всё в порядке, это уж вы не сомневайтесь. Младенцы пекутся как это самое… — Как пирожки, — подсказал Ирин. — Не, — Яковлев махнул на него рукой с зажатой между пальцами самокруткой, — как младенцы они и пекутся. А если вы по поводу Гамадрилыча, то это очень зря — он на выходные уехал домой. В Язвища. Сказано это было так, будто каждый здравомыслящий человек должен был быть в курсе того, что такое Язвищи, а также где они располагаются, и какими путями уходит туда к родному насесту секретарь Гамадрилыч. Если, конечно, он и был тем дураком из секретариата. — Что ж, нельзя его из Язвищ вызвонить? — мучительно захотелось закатить глаза и упасть в обморок, потому что это так хорошо работало в отряде. Падаешь в обморок и всё. И Гамадрилыча несут тебе на тарелочке. С голубой каёмочкой. Где деньги лежат. Но пользоваться отрядскими методами серьезный человек Ирин не собирался — это непрофессионально, да и острой необходимости пока не было. — Хехехе, — проговорило начальственное лицо и привстало со стула. — Катюша, ну объясни ты, что до Язвищ не дозвониться! — До Язвищ не дозвониться, — развела руками Катя, — у них телефона нет. — Это как? Ни у кого во всëм населенном пункте? — выпучился глубоко городской Ирка и затрепетал. О дикое росское село. — А на кой им телефон? Между нами и Язвищами два километра, хоть и по лесу. Ходят на почтамт звонить, как все приличные люди. — Тогда я схожу в Язвища. Что это за бред — в субботу нет человека на рабочем месте? — пыл профессионализма лез из Ирки, как бы он его не тушил в себе холодным ручьём мантры: «вернусь домой, отосплюсь, скажу, что во всём виноваты Язвищи, сотрём Язвищи с карты и никаких гвоздей». Но это было глупо, утопично и халатно. Поэтому он и рвался в пеший поход. Яковлев снова присосался к самокрутке и махнул головой в Катину сторону, мол, объясни. Похоже, что в основном она здесь занималась штатным переводом с человеческого на щичкинский и обратно. Тяжелый, неблагодарный труд. Ирке захотелось героически спасти девицу, вывезти её из села, открыть перспективы, но порыв он тут же подавил. Больно надо. — Ты, конечно, можешь. Вы, конечно. Короче. — Катя вытащила из кармана мятую пачку, ощупала е на предмет наполненности и тоже закурила. — Не надо в Язвища. Туда идти через лес, заблудишься…тесь. Тьфу, — она поморщилась, — комары там еще. И пчёлы. — И дед Пупок, — добавил Яковлев. Катя кивнула. — Чего? — выпучился на них Ирка. Какой, к лешему, Пупок, какие к лешему, пчёлы? Он тут по заданию вышестоящих лиц или где? — Ну Пупок, — Катя оторвалась от сигареты, в которую вцепилась, как в верёвочную лестницу над озером лавы. — Это лесник. Фамилия Пузийчук. Потому и Пупок. Он летом живет на краю леса — пасека у него тут, оттуда и пчёлы. — Я государственный служащий! — воскликнул Ирка в ответ на вопиющее нежелание способствовать его миссии. — Я тоже, милый ты мой, — Катя смотрела на него, как на отчаянно пытающегося сунуть пальцы в розетку ребëнка. Эмпирический способ познания, конечно, основа развития, но стоило ли оно того? — И поэтому сегодня, в государственный выходной, я не поведу тебя в лес, а поведу к себе домой и уложу спать. И так до понедельника. А там вернётся Гамадрилыч, и будет тебе счастье. Не? Ирка снова захотел упасть в обморок. Начальственное лицо Яковлев создавал вокруг себя дымовую завесу и внимания на мучение младшего служащего не обращал, Катя же продолжала печально и ласково пялиться ему куда-то в район пуговицы на горле. Никаких следов понимания важности государственной службы на лицах их не обнаруживалось. Но делать Ирке было нечего. Он не знал, где располагаются проклятые Язвища, а еще бутерброды в сумке явно уже погрустнели от жары и требовали срочного употребления. Короче, Ирка согласился на стол и кров. Яковлев долго жал ему руку, отсыпал в карман самокруток и пытался облобызать, но Ирка вырвался и выскочил за дверь. Дома у Кати оказалось прилично, хотя сельский быт Ирка представлял совершенно не так. Хотя, наверное, книжка народных сказок была не самым надëжным источником информации. Хозяйка хлебосольно щелкнула чайником и выставила на стол огурцы и сметану. Ирка решил потрясти её собственной бытовой приспособленностью и продемонстрировал бутерброды. Катя впечатлилась. — А с чем бутеры-то? — спросила она, заливая чайные пакетики кипятком. — С колбасой, — не дрогнул Ирка. — Это хорошо, — мечтательно протянула Катя, уселась за стол, покрытый клеёнкой в мелкий цветочек, и вгрызлась в бутерброд. Ирка последрвал еë примеру. По закону Гипомеда после сытного обеда Ирку потянуло лицом в раскладушку. Он уже примерился к заныру в подушку, но Катя заставила его снять рубашку и брюки, аккуратно повесить на стул и расстаться наконец с носками. Пришлось послушаться хозяйку дома. Но уж после этого Ирка занырнул. Подушка и простыня были прохладными и немножко пахли грибами. Он пообещал себе встать через два часа и отрубился навечно, то есть — до ночи. Когда Ирка проснулся, было совсем темно. Будильник с светящимися в темноте стрелками показывал одиннадцать вечера, в доме было тихо, только холодильник намурлыкивал песню пустого нутра. Ирка пошевелился, скрипнул пружиной, хрустнул плечом и встал. Катя, видимо, спала у себя, в тишине дома было слышно, как она иногда шуршит простынёй, ворочаясь во сне. Он подошел к холодильнику, чтоб достать очередной огурец — судя по всему, ничего другого Катя не ела — и задумался, опершись сонной ещё головой в холодильниковый бок. Он тут по работе. И не виноват, что Гамадрилыч, сука, в Язвищах, а до Язвищ идти через Пупка. Ирка произнёс все это про себя и почувствовал, как сходит с ума. Надо было что-то делать, поэтому на всякий случай он надел штаны и накинул на плечи рубашку. Потом поискал глазами сумку, взял и её, тоже на всякий случай. Нас Пупком не испугать. Ирка вышел в ночь и зашагал в направлении леса по другую сторону от станции. Он сильный и смелый младший служащий, он сам доберется до Язвищ. Утром, обнаружив пропажу городского, Катя позвонила Яковлеву. В её доме был телефон, потому что по служебному тарифу межгород был дёшев и можно было трепаться почти бесконечно. Ой ты гой еси, связь родная. — Имбецил сбежал, — вздохнула она в трубку. — Ну, — Яковлев сонно шмыгнул, — бог даст — его Пупок съел. — Идите вы к Лешему со своим богом. Пупок не ест людей. Яковлев в трубке покаркал, пошмыгал и всё-таки сбросил. Жаль городского. Сколько лет ему было-то? *** Комар зудел. Голос его чесался где-то под кожей и в районе восьмёрки — той, где у Ирки стояла свежая пломба. Комар зудел, зудел комар. Ирка вскочил и с воем кинул в комара какую-то тряпку, свалившуюся со лба. Потом сел. Зудение комара отступало, замещаясь собственными навязчивыми мыслями, которые зудели не менее мучительно. Ирка схватился за голову одной рукой, а второй ощупал своё туловище, особенно коленки, которыми собрал вчера все встреченные на пути желуди и шишки. Ночь была нежна ко всем, кроме младшего служащего Ирина. Он, собравшись с духом, нашел тропинку и даже, применив весь даденный ему природой мозг, идентифицировал её как путь до Язвищ. Но оставалось самое страшное и тяжелое — путь через первобытную лесную темноту. Сказывалось тепличное воспитание — фонарика Ирка с собой не носил, да и зачем? Дома фонари на улицах, окна у людей опять же электричеством светятся. Цивилизация, короче. А тут от одного населенного пункта до другого хуячить, извините, приходится наощупь. Вот из-за такой тьмы люди и нашли способ высекать огонь. Сколько стоматологов скрывается в темноте, не знает никто. А уж сколько комаров… И так он шел. В целом, оказалось, что лес не однородно тёмный, а так, с проблесками. Тропинку, исхоженную десятками и сотнями ног язвищенцев, можно было различить, хоть и с трудом. Деревья поддерживающе шелестели в спину, ветерок обдувал со всех сторон. Правда, скоро Ирке начали натирать ботинки. Он терпел, терпел, а потом не выдержал и потянулся поправить носки. Носков не было. А папка ему говорил — спать, сын, следует в носках, поскольку мудрость гласит: «А вдруг чё?». А Ирка преступил отцовский завет и носки, как приличный гость, планирующий поспать на чужом постельном белье, снял. За что поплатился. Несмотря на отсутствие носков, Ирка продолжил путь, но ботинки тёрли всë сильнее. Ирка жмурился и морщился, лес поддерживающе хлопал его ветками по лицу, ветерок тоже что-то такое вбрасывал в пространство. Короче, природа проявляла всяческий гуманизм. В какой-то момент, Ирка понял, что так продолжаться не должно, иначе он останется без ног. А младший служащий без ног — это как глава гэбни без головы. Короче, никуда. Пришлось остановиться подумать. Лес начал шуршать вокруг еще активнее, поэтому Ирка решил, что надо просто снять обувь. Это казалось логичным решением — лесной ковёр на вид был мягким и ласковым, колких шишечек не было видно в свежей прохладной на вид траве. Ирка разулся и поскакал дальше босиком, причем в ускоренном темпе — в кустах что-то хряпнуло, а с земли, остывающей в мае быстро, потянуло влажной прохладой. Короче, гуманизм природы пропадал на глазах, оставляя младшего служащего в плену тьмы и хлада. Дальнейший путь превратился у него в голове в мешанину из шишек, мелких камушков и колючих палых еловых иголок. Ирка в какой-то момент перешел на бег в надежде, что в Язвищах он обретет спасение, асфальт и новые носки, но вместо этого понял, что всё-таки сошёл с тропы. Он остановился. Сердце бухало в ушах, ступни болели, лес молча обходил со спины. И Ирка немного повыл. Так, в рамках приличия. Известно, что если человек заблудился в лесу, то ему следует остановиться, прежде чем продолжать движение. Так он сможет подумать, а не завести себя еще глубже в дебри. Лес между Щичкино и Язвищами был редким и хорошо просматривался ночью с фонариком, но дурачок в белой рубашке явно не знал ничего из этого, а остановился просто от всеобъемлющего ужаса. Ну и бог с ним, хоть не орёт. Хотя должен был. И кто их из города выпускает? Лесничий почесал голову и направился к потерпевшему. Вот после появления из дремучей чащобы бородатого мужика с ружьем за плечом воспоминания Ирку покинули окончательно. Наверное, оно было к лучшему, потому что было у него одно нехорошее подозрение. А вот теперь городской заорал. Лесничий махнул ему рукой, мол не ори, дурак, спасать я тебя пришел, и городской послушно замолк. Замолк и медленно сложился на землю. Короче, Ирка, всë-таки, свалился в обморок. Очнулся он, видимо, там, куда его притащил дед-спаситель. Не съел даже, а, вот, на кровать уложил. Тут Ирка, наконец, огляделся. Помимо комара, который затихарился где-то на стене, в комнате было много привлекающих внимание вещей. Вот это намного больше походило на сказочную избу, чем Катин дачный домик. Сидел Ирка на высокой металлической кровати со страшно пышной периной, а под ногами у него лежал половик из тканевых жгутиков игривой расцветки. В левом углу, застенчиво прикрытый вышитой салфеткой, виднелся электронагреватель, в правом — что-то вроде длинной тумбочки на очень высоких ножках и с балдахином сверху. Ирка слез с кровати. Пол оказался приятным, нагретым солнцем. Под ногой скрипнула доска, и в окне прям напротив койки показался незнакомый пацан. Рожа у него была любопытная. Ирин помахал рукой, и пацан тут же скрылся, затопотав куда-то с воплем: «Де-е-е-ед!». Но явился совсем не дед, а тот же самый пацан, но теперь в сопровождении высокой женщины с косой через плечо. Выглядели они оба, деликатно выражаясь, живописно. Ирке явно не хватало литературного дарования для того, чтоб описать людей, в чьем доме он, похоже, находился. — Здравствуйте, — поздоровался он. — Здорово, коль не шутишь, — ответила женщина, подбоченившись. Голос у неё был низкий, очень мелодичный, а что до одежды, то в ткани для длинного, почти до пола, платья, Ирка опознал тот же материал, что был использован для половичка — по подолу платья цвели кислотным цветом огромные астры на неожиданном фиолетовом фоне. — Вы извините, что я к вам так внезапно, — как приличный человек извинился Ирка и понуро опустил голову, но так, чтоб искоса на хозяев поглядывать. — Гостям не след отказывать, — припечатала женщина. — Гостя следует всячески привечать. Из-под подола у неё виднелись босые ноги. Ирка предположил, что помешал своим пробуждением банному дню и еще сильнее сконфузился — и потому, что отметил босоту хозяйки дома, и потому что почувствовал себя помехой чужому быту . — Это же Язвищи? — решил он снова заговорить. — Я, собственно, в Язвищи шёл. Мне нужен, э-э-э-э-э, Гамадрилыч. — Отца Гамадрилия нетути, — влез мальчик, оказавшийся, видимо, Гамадрилычем-младшим. — Он на пасеку ушел. К вечерне будет. Женщина зыркнула на него, и мальчик скоропостижно юркнул ей за спину. — Юнец прав. Отца Гамадрилия нет в деревне. Ждать тебе до заката, — женщина приблизилась к Ирке, тот попытался отойти, но кровать преградила ему путь к отступлению. — Хорошее у тебя лицо, гость, чистое — хоть воду пей. Оставайся до вечера, раз и правда Гамадрилий наш понадобился. Он тебя выслушает, не боись, уж я-то попрошу за тебя. — Конечно выслушает, — голос у Ирки предательски дал петуха. — Я сюда с административным поручением, вообще-то. Женщина только покачала головой. — Ишь, административное поручение. Божье поручение-то оно, авось, важнее? Ну тут Ирка, конечно, понял, что сходит с ума. Но виду решил не подавать. Босая женщина, которая представилась Марией, выдала ему рубашку и штаны, а когда Ирка попробовал спросить про обувь, то посмотрела она на него так, будто проводила медицинское освидетельствование при приёме на государственную службу. Пристально и сочувственно, короче. Для себя он решил, что вечером, как только получит от Гамадрилыча объяснение, пойдёт обратно в Шичкино, даже если в лесу его съедят волки. Или дед с ружьём. — А притащил тебя сюда дед Пупок, — рассказывала ему женщина Мария, пока они шли куда-то, как она объяснила, трапезничать. — Ты поблагодари его после, жаль, ушел он уже. Не любит людей дед Пупок, а зря. Общество человеческое есть лучшее лекарство от всяких болезней и горестей. Вот ты б в лесу один загнулся, а спас-то тебя человек. Вот оно как. Ирка кивал и чесал попеременно пятки. В деревне асфальта не было, но была пыльная, хорошо утоптанная дорожка, по которой его и вела Мария. Когда они остановились перед большим зданием с низкой дверью, Ирка посмотрел на провожатую с немым вопросом, но она только подтолкнула его внутрь и зашла следом. Опять перекрывают пути к отступлению. Внутри обнаружилась столовая. Отрядская такая столовка, типовая. Только стены были деревянные, а не покрытые плиткой. На него обернулось сразу несколько женщин, которые, кажется, занимались до этого активной чисткой горы грибов. — Городской, — веско кивнула на него Мария, и женщины тут же хаотично задвигались. Две продолжили чистить грибы и задорно свистеть дуэтом, остальные скребли по сусекам, как в той сказке про блин с разумом. И наскребли они ему тарелку каши, яблоко и опять аномально огромные огурцы. Язвище — огуречный край. Ирка вспомнил, что слышал даже про какой-то праздник — день огурца или что-то в этом роде. — Ой, спасибо, — растрогался он и уселся за стол. Женщины дружно захихикали и вернулись к грибам. Он ел кашу и рассматривал окружающий мир. Мир, в общем, заканчивался барышнями и мелким окном, из которого лился сероватый свет — дождь, кажется, будет. Настроение было глубоко лирической. Да, Ирину казалось, что он сходит с ума, но пока тут, в психозе, кормили вкусной сливочной овсянкой с мёдом, жить можно. Женщины перешли на совсем уж художественный свист, кажется, раскладывая композицию на партии и высвистывая что-то прямо-таки оркестровое, так что Ирка пришел в окончательно благостное настроение. Он доел кашу и привалился к столу в задумчивости. В принципе, можно было и подождать Гамадрилыча, то есть, отца Гамадрилия, как его тут, судя по всему, называли. Но обидно. С таким же успехом можно было не идти по лесу во тьме и хладе, а посидеть у Кати. С другой стороны, столько впечатлений. И каша вкусная, а у Кати одни огурцы, хотя тоже вкусные, но на одних огурцах не проживёшь. Короче, двойственность бытия, тяжкое житие. Женщины свистнули особо залихватски и закончили. Ирка зааплодировал даже. — Спасибо, коль не шутишь, — рыжая женщина, отвечавшая за самый высокий звуки, наклонила к плечу голову и посмотрела на Ирку весьма игриво, но тот не дрогнул. — А вы где-то учились? — спросил он взамен. — Да куда там! — другая женщина ответила ему вместо рыжей. Гэбня так же делает, но здесь хоть не страшно. — Художественный свист — гордость и отрада Язвищ, милый ты наш. Этому не учат, с этим рождаются. — И живут, — хохотнула рыжая, ловко вырезала ножку последнего гриба и воткнула нож в столешницу. Ирка уважительно на неё посмотрел. Жизнь в Язвищах всё ярче вырисовывалась перед его внутренним взором. Село, вымирающее от недостатка администрирования, на огуречной диете медленно, но радостно сходит с ума. И, как следствие, свистит. Это всё казалось ему не только логичным и правильным, но и вполне привлекательным способом существования. Вот насколько качественней стал его сон, если бы он хоть иногда ел свежие огурцы и свистел за работой? Опять же, искусство облагораживает. И освобождает. После завтрака Ирку оставили в покое. Он вышел на улицу и обнаружил себя стоящим посреди чего-то отдаленно напоминающего площадь: домики, все как один с разноцветными наличниками, окружали клочок земли, посередине которого была воткнута длинная палка. Палку в свою очередь украшали трепещущие на ветру ленты и бумажные фигурки, но, как он не присматривался, Ирка так и не понял, что хотел сказать художник. Огурцы какие-то, хачапури, не видно издалека. Вокруг сновали люди. По случаю воскресенья и теплого мая народу на улице было полно. Два мелких пацана в пыли ковыряли палкой большой плоский камень, а девочка постарше плевалась в них с забора. Ирка умилился. С Лёшем они вот так примерно и познакомились. Ну, в первый раз. Ензенский средний отряд номер пять и Ензенский средний отряд номер три (показательный) посещали городской театр кукол в рамках общего культурного развития, и мелкий еще Ирин (из отряда номер пять) был оплёван ситро в буфете каким-то мерзким рыжим мальчиком с наглой рожей и длинючим носом. Ирин рыдал, мальчик гоготал, показательный отряд номер три показательно стыдился своего соотрядника, но ничего с этим не делал. Через десять лет рыжий мальчик так и не дорос до размеров своего носа, и, когда Ирка встретил его на вечере у общих знакомых, рассказывал смешную историю о том, как по малолетству оплевал какого-то дурачка ситро. Так всё и выяснилось. Через полгода знакомства Лёш клятвенно пообещал больше никогда не плеваться, а Ирка ему поверил, ну и завертелось. И вертелось, и вертелось, и вертелось вот уже семь лет. Ирка потряс головой, благостно улыбнулся и пошел по одной из маленьких улочек, расходящихся от этой странной площади. Люди были и там. Кажется, вся деревня выползла посмотреть то ли на солнце, то ли на городского, короче на что-то довольно редкое в ензенских лесах. Что его удивило, так это количество женщин на один квадратный метр язвищенской земли. Женщины были разнообразные: высокие, низкие, худые, полные. Все они громко раговаривали, плели друг другу косы и нехорошо поглядывали на Ирку, когда тот проходил мимо. — Эй, — окликнула его одна из них, низкая и круглая, но стремительная в движениях, как бильярдный шар, — куда это ты? — Гуляю вот, — стушевался вдруг Ирка непонятно от чего. — Мне бы к отцу Гамадрилию. — К отцу Гамадрилию завсегда можно, — трогательно улыбнулась женщина-шарик и показала щель между передними зубами. — Только он вечером придет. Ждать надо. — Да знаю я, — пробормотал Ирка и тряхнул плечами. — Вот и гуляю. Жду. — Дак чего ж ты без цели-то бродишь? Подь сюды, — махнула ему рукой женщина. Ну Ирка и подошел. Женщина сидела у окна и плела корзину. Корзина выходила большая и вытянутая, а не круглая, как это обычно бывает у корзин, зато круглой была сама женщина, круглой, мягкой и неохватной. Она улыбнулась, Ирка улыбнулся в ответ. — Во, –женщина протянула ему корзину. — Как тебе? — Прекрасно, — благоговейно произнес он, держа корзину на вытянутых руках. Ирка трепетал перед любым ручным трудом, даром что сам был неспособен даже на то, чтоб прибить гвоздь. Лёш говорил, что это у него лень вперед него испеклась, а сам Ирка считал, что просто правильно распределяет обязанности в семье среди людей с разными сильными сторонами. Он, например, талантливо резал бутерброды и планировал отпуска. — Только форма странная какая-то. Это для чего? Женщина приподняла белесую бровь и улыбнулась. — Для дитя, известное дело. Ирка поморщился. Вот, перегибы на местах. Дети должны не в корзинках лежать в домах своих отцов и прочих неравнодушных граждан, а дозревать в отведенных для этого дозревальнях, то есть, в домах малюток. Разве ж можно доверить простым неподготовленным людям ребëнка? Лада Викентьевна, как врач, посвящала его в такие тонкости как, например, детская смертность, так что Ирка и по сей день удивлялся тому, как он смог дожить до своих лет. Целый один день в диких местах Щичкинского сельсовета научил его мудрости, поэтому Ирка промолчал. Женщина помолчала тоже. Они смотрели на корзинку. — Хорошо держишь, — сказала она. — Выйдет из тебя отец. Младший служащий Ирин содрогнулся от хтонического ужаса, который холодным дыханием пощекотал его голые пятки. Женищна встала со своего места, резко, но как-то тяжело, придержала себя за поясницу пухлыми круглыми руками и вперила взгляд в Ирку, который продолжал осмыслять жизнь. — Воды мне натаскай, добрый молодец, — вздохнула она и указала ему на ведро перстом. И Ирка потащился к колонке. — Бери ведро, — командовала женщина, снова усевшись у окна. — Ручку дергаешь — вода начинает течь. Ведро наполняется, ты несешь его до бочки, выливаешь в бочку, идешь за новым, и так, пока бочка не наполнится. Потом накрываешь бочку листом. Несешь два ведра на кухню. Потом свободен. Не подчиниться было невозможно. Когда все водные экзекуции были закончены, Ирка почувствовал, что где-то в районе поясницы у него растет грыжа под ручку с эрозией всех позвоночных дисков. Женщина царственно кивнула. Ирка улыбнулся неловко и сел рядом с ней. — Обедать то будешь? — спросила она, как будто бы смилостивившись. Ирка закивал в восторге. Каша, которой его накормили утром, давно уже распалась на энергию и прочие вещества, так что желудок ныл не меньше поясницы. — Буду, — проговорил он и посмотрел в пол. Ему было неудобно от того, что язвищенцы постоянно пытались его накормить. — Раз будешь, то и мне положь. Щи холодные в погребе, картошка в кастрюле на примусе стоит. Иркой командовали. Ирку строили, как будто он и здесь был младшим служащим, а не практически начальственным лицом. И он подчинялся, потому что ну, а что еще делать. Гамадрилыч вернется только к вечеру, надо же как-то выживать в этих диких условиях. Щи оказались вкусными. Они с женщиной уселись за стол, накрытый такой же яркой, как и всё здесь, скатертью. Женщина совершила какие-то странные пасы руками над тарелками и принялась за еду. Ирка не отставал. Картошка тоже была прекрасной, в меру рассыпчатой, холодной, Ирка ел её, обмотав зеленым луком и макая в соль, ему казалось, что все Язвищи слышат, как у него хрустит за ушами. Когда Ирка уходил, он понял, что забыл узнать у женщины, как ту зовут. Но она уже ушла вглубь дома и теперь занималась украшением корзинки разными тканями. Декоративно-прикладное искусство диких язвищенцев. Какое, однако, творческое село. Ближе к вечеру Ирка обнаружил себя сидящим на упавшем дереве на краю деревни. Комары кусали его, но без особого энтузиазма — не впечатлила их городская, невкусная кровь. Ирка медитировал на забор, когда из пролеска показался мужик. Он шел вразвалочку, лысая голова его отражала лучи закатного солнца. Лучи путались в большой окладистой бороде, которую мужик периодически начёсывал зажатым в руке посохом. За мужиком бежали пацанята с палками и корзинками. Все были босые и одетые в ту же самую яркую чудовищную ткань с цветочками. Первый бегущий пацан, например, показывал всему миру пузо, с которого смотрела огромная ярко-зеленая роза в окружении зеленого гороха. — А ну, отроки, дуйте к приезжему, да спросите, откель он взялся? — прогремел мужик, и эти самые отроки дунули к Ирке так, что засверкали грязные пятки. — Эй, эй, — заорал первый из них, тот, с зеленой розой в горохе, — ты откудава здесь? — Из Ензы, — поначалу растерялся Ирка, но потом поднялся на ноги и одернул рубашку. — Из ензенской администрации по поводу младенцев. — Он с Ензы! — передали дети лысому и тот радостно хлопнул себя по бороде. За это время из деревни успел натечь народ. Женщины в платьях, мужчины почти все полуголые по случаю жаркого дня, дети разной степени сопливости — полный бардак. Ирка осуждающе вздохнул. Отрядское воспитание для провинции — единственное спасение, а тут… Эх. Дикие люди. Еще и одеваются безвкусно. — Этот с Ензы тебя искал, батюшка Гамадрилий Гамадрилович. Дела у него какие-то. — Дела, — задумчиво протянул означенный Гамадрилыч, и Ирка приободрился. Наконец-то дело пошло. Пошла работа. — Гамадрилий Гамадрилович, я младший служащий ензенской администрации Ирин Ладиславович, по делу к вам. Хотелось бы решить этот вопрос до завтра. Гамадрилыч опять запустил руку в необъятную бородень и пожал плечами. — Чегой то ты такой торопливый, а, Ирин Ладиславович? У нас тут так не делается. Быстро, как известно, только кошки родятся, а приличные люди должны сесть, да за столом всё обговорить. Прошедшее было чувство тяжелого психического заболевания, охватившего деревню, вернулось к Ирке с удвоенной силой, когда народ за его спиной согласно загудел, и какие-то два дядьки неприметного вида под локотки потащили его к площади. Той, где столб с ленточками. Гамадрилыч в окружении детей и женщин шел следом и вел беседу с молчащим Иркой. — Приехал значит? Ну это хорошо. Как тебе у нас? Вижу, нравится, да и как тут не понравится. Место у нас доброе, люди справные, а ты торопишься, обижаешь, понимаешь ли, нас. Нет бы посидеть, поговорить, ну да ладно, городской ты. Дурачок, по-нашему. На дурачка Ирка, конечно, возмутился, но продолжить ему не дали, а вместо этого усадили на скамейку под столбом и выстроились полукругом. Гамадрилыч уселся рядом и вытащил из кармана трубку. Закурил. Народ безмолвствовал. Ирка запрокинул голову и посмотрел в небо, которое уже затянула розовая патина закатного солнца. Ленты и картинки трепыхались на ветру, и тут Ирка понял, что именно они изображали. Язвища — передовой центр сексуального просвещения. На длинных веревках колыхались сделанные мастерской рукой изображения половых органов. — Чего надо-то администрации? — со вздохом спросил Гамадрилыч. — А почему мы говорим о рабочих делах в окружении всех жителей села? — спросил в ответ Ирка и приосанился. Жители загудели в негативной тональности. — Потому как это на работе я государственный служащий, милый ты мой, — Гамадрилыч затянулся трубкой, почесал бороду и положил Ирке руку на плечо. — А здесь я, понимаешь ли, как отец. Не может быть в семье у людей секретов. — Обязательно должны быть, — ответил Ирка и вздохнул. Ничего-то у него не выходило. Надо было подождать у Кати, отъесться огурцов, может искупаться в речке, даже если вода холодная. Пришел бы Гамадрилий Гамадрилович на работу, авось в человека бы превратился. Ну и отдых, как-никак. А всё служебный раж. Не доводит до добра. Дым, исторгаемый Гамадрилычем, обвил голову Ирки, и он почувствовал, как у него отчаянно чешется где-то в мозгу. Попробовал чихнуть, но ничего не вышло. — Ты, городской, не дергайся, — похлопал его по плечу Гамадрилыч, — сейчас мы тебе всё организуем. Ты ж по вопросам детей к нам? Ну, вот и славно. Мозг чесался активнее, Ирка чихнул, и от этого чиха у него закружилась голова. Подлый Гамадрилыч выдохнул ему в лицо еще одну порцию вонючего дыма. Сельские сжимали кольцо. — Граждане, — взмолился Ирка, — не губите. Но голос его не был услышан. Честное слово, подумал Ирин Ладиславович, никогда больше не буду притворяться, что теряю сознание, если выживу сегодня. И потерял сознание. Второй раз за день. Очнувшись, Ирка понял, что никогда еще так не ошибался, когда желал выжить. Он лежал на койке, на той, куда его уложили сердобольные язвищенцы, когда дед Пупок принес бездыханное тело младшего служащего в село. Концептуальное отличие было только одно: сейчас Ирка лежал голый, и свежий вечерний ветер из приоткрытой двери в сенях обдувал его со всех сторон. — Товарищи! — воззвал Ирка и поёжился. — Товарищи, я государственный служащий, верните штаны. В сенях захихикали. Ирка попытался сесть на кровати, но голова его снова закружилась, и он томно опустился назад. Надо было бежать. Люди, накуривающие работников бюджетных учреждений неизвестными веществами и снимающие с них трусы, не могли желать чего-то хорошего. На всякий случай он ощупал себя на момент изъятых органов. Всё было в на месте. Дверь скрипнула, открылась шире и на пороге появилась девушка. Высокая, симпатичная, вроде, хотя кто ж её разберет-то — в интимном полумраке? Девушка посмотрела на Ирку и улыбнулась самой гадкой из улыбок. Именно такую он видел на лице Ольхи Ильяновны, головы Ензенской гэбни, когда к ним приезжала столичная проверка, а на местах всё перепутали и, как говорится в имперской пословице про двух сенаторов, Пупус получил за Лупуса. — Девушка, милая, — закаркал Ирка. В горле у него было сухо и неприятно. — Верните трусы! В сенях снова захихикали. Ирка затрепыхался. — Ты лежи, лежи, не вставай, милок, — девушка улыбнулась еще гаже и вдруг скинула на пол свое цветастое платье одним легким движением мощных рук. Ирка только и успел заметить, что у неё по подолу бежали, сплетаясь, яркие синие огуречные побеги. — Будем раз-з-змножаться! Голая женщина в трусах с узором жестевской росписи стала последней каплей. Преодолев тошноту и головокружение, Ирка вскочил с кровати и, подхватив валяющееся платье, кинулся в окошко, раскрытое по случаю жаркой погоды. Ему повезло. Всё детство Ирка болел всеми болезнями, о которых писали в книжках по педиатрии, а потому был мелковат и тощ. Это-то его и спасло. Выпав из окна на кусты роз, — настоящих, не тех, что цвели на платьях и трусах, — он огромными скачками помчался в сторону чернеющего за околицей леса. Дед Пупок, стая волков и бешеные лисы казались ему перспективными партнерами и добрыми друзьями. В избе заорала обиженная женщина. — Стой, иродище некрещенное! — выкрикнула она ему в спину, и Ирка, подстегнутый непонятными словами, помчался еще шустрее, на бегу натягивая платье. Село Язвищи пролегало в десяти минутах стремительного галопа через заросли от трассы всесоседского значения С28. Водитель служебного такси Николай Гуевич за долгие годы государственной службы видел всё. Он жил в Фыйжевске, работал на радио, водил такси, сидел в гэбне и умел забивать гвозди, но, когда под колеса ему метнулась радикально цветастое существо, выскочившее из лесополосы, Николай Гуевич не сдержался и, резко ударив по тормозам, произнес первые в своей жизни матерные слова. А потом вышел из машины, чтобы узнать, в чем дело.