11.5. Отсчёт начала

Погрязший во мраке из тысячи путей выберет мрак,

ведь это всё, что он видит,

ведь это единственное, что ему знакомо.

Но когда за горизонтом взойдёт солнце,

он горько пожалеет о своём выборе.

Доверие к новому иллюзорно,

но так ли стойка привычка,

если сомнения берут верх?

      Заходящее солнце медленно опускалось за горизонт, окутывая кроны деревьев огненным светом. Толстые, невероятно массивные стволы устало склоняли свои ветви — словно под тяжестью пережитых лет, повидавших немало ужасов этих лесов. Будь то колдун или колдунья, никто в здравом уме не осмелится ступить в эти степи, если целью не ставит заклание. Но находились и те, кто искал ответы, — духом сильные, кликавшие местных обитателей по именам. Немногим везло узнать расценки существ на горьком опыте или по счастливой случайности: деньги им ни к чему, как и золото с бриллиантами. Пока голову ломаешь, мигом её с плеч снесут, так и захоронят на своём поприще среди истерзанных душ.       Наконец, солнце скрылось с крошечной полянки сумрачного леса.       Две девицы не замечали — или упорно делали вид, что не замечают — погодных условий. Лишённые рассудка или, наоборот, чересчур умные. Будущие смертницы или, напротив, жаждущие жить. Они были совершенно не похожи друг на друга. Посиневшие губы шептали одинаково, глаза плотно закрыты, спины выпрямлены, будто каждая проглотила деревяшку. Держась за руки, они сидели напротив друг друга, а в центре лежало круглое зеркало с золотой каёмочкой, сверкающее на сухой траве.       Первые капли дождя упали на бледные щёки. Раскат грома прозвучал куда тише их одинакового шёпота. Молния сверкнула совсем неподалёку, разрывая небеса.       Белые хлопковые сорочки насквозь промокли, облепляя тела, делая их совершенно ничем не прикрытыми от чужого взора.       Мир замер.       Одна из девушек поднялась на ноги и медленно склонилась над осколком, взяв его в руку.       — …Молви, молви, молви ответ, мы едины, секретов здесь нет, едины, как сёстры в ночи, молви нам тайну, сокрытой тиши…       Осколок зашипел, стоило ей провести по стеклу кровавыми пальцами, пачкая его чистоту. Калейдоскоп закрутился перед её глазами.       — Ну что за привычка молчать? Говори же, — потребовала вторая.       А та, что смотрела, прикрыла глаза, видя ответ не в осколке, а внутри — глубоко в себе самой. Ответ, который, как они думали, мог дать только ритуал. Ответ, которого и здесь было не найти.

      ***

      Пятью часами ранее.       Время на мосту тянулось бесконечно долго, но стоило бросить взгляд на наручные часы, как оказывалось, что прошло лишь три секунды.       Именно в этот миг, когда отрицание и злость от ожидания готовы были вырваться наружу и смести с лица земли и лес, и мост, и саму эту старую каргу, — огонь на мосту изменился.       Багрово-золотое пламя, ровно пылавшее всё это время, вдруг сжалось, заклубилось в центре. Потом рванулось вверх высоким, узким столпом ослепительной белизны — точно таким же, в котором растворилась Радамира. Столп простоял несколько секунд, слепящий и беззвучный.       А потом погас.       На том месте, где он был, у самого начала моста, там, где ещё хранились следы её крови на камнях, лежало тело.       Радамира.       Одетая в простую белую сорочку, босая. Не обгоревшая. Не искалеченная. Совершенно целая. Её волосы рассыпались вокруг головы белым ореолом, лицо было обращено к серому небу. Оно казалось удивительно спокойным. Все морщинки боли, все следы безумия и страха — всё сгладилось. Осталась только отрешённая, мраморная безмятежность. Красота безжизненной формы.       От неё не исходило ничего. Ни шёпота дыхания. Ни трепета магии.       Ванда сжалась, оставаясь стоять на месте. Её взгляд был прикован к грудной клетке — она надеялась уловить малейшее дыхание, удостовериться самой, прежде чем…       — Нет, — прошептала Таисия, прикладывая пальцы ко рту. Она повернулась к Ванде, впервые без доли упрёка или презрения. Её глаза были широко раскрыты, и она так хотела услышать хоть что-то помимо этой тишины, обрушившейся на их головы. — Нет? Нет!       Но Ванда молчала. Её взгляд испуганно устремился на профессора Реддла. Он делал то же самое — пытался выискать дыхание там… где его не было.       А затем Ванда почувствовала чужую мощь. Сперва обволакивающую, но она давила всё сильнее и сильнее, сужая кислород в пространстве. Не болезненно, сдерживаемо, но ощутимо.       Слёзы хлынули из глаз, Ванда зажала рот рукой и с подкосившимися коленями осела на землю. «Да, а через год наверняка все уже замужем будем, — хмыкнула Ванда, разделяя мясо ножом на маленькие кусочки и подперев голову рукой, взглянула на подруг, которые скептически усмехнулись. — А что, разве нет? Я, например, выйду замуж за очень богатого и влиятельного человека, — неопределённо произнесла она, но другого от неё никто и не ждал. Ванда перевела испытывающий взгляд на Годиславу. — Муж Годи будет… мм, из Северян… — Почему это? — возмутилась Годислава от такого уверенного заявления. Ванда, прожевав еду, неоднозначно махнула на неё вилкой. — Ну как же, — хмыкнула она. — Северяне считают свою школу самой лучшей, несмотря на низкий уровень профильных предметов… они самоуверенны, да и твои сёстры — явный тому пример. Они склонят тебя к одному из своих одноклассников, и ты найдёшь родственную душу, столь же упрямую и… не прогибающуюся под мнение, пусть оно даже имеет очевидные факты. Ничего умного Годислава от Ванды не ждала; она скучающе закатила глаза, поджимая в неудовольствие губы. Любовь Павловна погладила Годи по спине — ведь сидела между ней и Анной — и успокаивающе проговорила, что та найдёт себе самого достойного, что сильно остудило пыл Годиславы. — Анну я вижу в паре с весёлым… даже, возможно, таким, как Николай, — задумчиво протянула Ванда. — Нет, — засмеялась Анна. — Только не Николай. — А Рада, хм, — Ванда изобразила задумчивость, а потом безразлично махнула вилкой в её сторону. — Либо Станислав, либо никто… тут без вариантов. Твой характер может вытерпеть только абсолютно лишённый здравого смысла человек. Смотри, а то вдруг Станислав узнает настоящую тебя и… а-а! — Ванда не смогла закончить, вскрикнув от неожиданности, когда Рада и Анна одновременно послали в неё заклятие онемения. Вздохнув, Ванда потрогала язык пальцами, который потерял любую способность двигаться на несколько минут. — И акх я уту еспт?»       Ванда закрыла уши руками, прижалась лбом к земле, стараясь вытравить из себя каждый обрывок, каждую фразу, засевшую в ушах.       Но понимание с пугающей ясностью освещало её мозг — она одна.       Абсолютно одна.       Не было свадеб. Не было будущего. Никто из них не поведёт ребёнка в Колдовстворец. О, Ванда представляла себе эти встречи — такие сперва деловые, а затем со слезами и жалобами. Пепелище Колдовстворца было ничем по сравнению с этой… потерянностью.       Таисия бросилась к телу, а Ванда всё продолжала смотреть в землю перед глазами, задыхаясь от грязи и нехватки воздуха в лёгких.       Якорь. Радамира была якорем в этих смертях. И она вернулась к ней не потому, что хотела защитить её. Нет. Ванда вернулась ради самой себя. Не могла одна.       Таисия коснулась щеки подруги, и её пальцы отпрянули, обожжённые неестественным холодом — не температурой, а самой сущностью небытия. Ужас, тихий и всепоглощающий, застлал ей глаза. Она подняла взгляд на Реддла.       Он стоял недвижимо, как монолит, изваянный из самого мрака леса. Но эта неподвижность была обманчива. Ванда, задыхаясь у земли, чувствовала то же, что и Таисия, — нарастающее давление. Не эмоциональное, а магическое. Воздух густел, становился вязким и тяжёлым, как перед ударом стихии. Он не гневался. Не отчаивался. Он не признавал. Его разум, его воля, его сама суть отказывались принять данные, противоречащие его фундаментальной аксиоме: то, что принадлежит ему, не может быть утрачено.       И эта титаническая, безумная воля начала ломать реальность вокруг.       Лес затих. Не от страха — от шока. Даже ветер стих. Листья на деревьях замерли, ветви склонились под невидимой тяжестью. Чёрная вода под мостом перестала течь, застыв в идеально гладкую, зловещую зеркальную поверхность. Само пламя на Калиновом мосту прижалось к доскам, потускнев, словно его энергию высасывала невидимая воронка.       Яга, стоявшая чуть поодаль, впервые за много веков широко раскрыла глаза. В них не было страха, но было изумление перед масштабом происходящего. Она видела, как молодой маг не жестикулирует, не кричит заклинания. Он просто не соглашался. И реальность, столкнувшись с этой сконцентрированной, чудовищной волей, начала трещать по швам. Тени под деревьями зашевелились сами по себе, не от света, а от его ментального напора. Камни на тропе слегка приподнялись над землёй. Это был не контролируемый фокус. Это был выброс. Спонтанный, неосознанный, разрушительный всплеск силы, который мог смести всё в радиусе мили, включая и бездыханное тело на мосту.       Яга сделала шаг — не к Тому, а к мосту. Её костлявая рука вытянулась, и она резко, с силой, ударила ладонью по древней, обугленной балке у основания.       Звук был не громким, но глубинным. Как удар колокола под землёй. По чёрной воде побежали круги, и застывший мир вздрогнул.       — А ну прекрати! — её голос прозвучал не скрипуче, а низко и властно, врезаясь в натянутую тишину, как клинок. — Нечего мне природу гневить, бес. Как принёс её, так обратно неси.       Её слова, будто остриё, вонзились в сгусток его воли. Давление не спало, но его фокус дрогнул. Взгляд, остекленевший и направленный в никуда, медленно, с нечеловеческим усилием, сместился на неё, а затем — на тело Рады.       Он не шевельнулся.       Яга обернулась у входа в лес, вздёргивая подбородок.       — Оставить захотел? Оставил бы давеча. Неси, говорю, на себе. Прощайся, пока путь держим.       Ванда оторвалась от земли, глядя, как профессор склонился над телом Радамиры. Его руки подрагивали — то ли от всплеска магии, то ли от чего-то иного, чего она никогда не увидит. Она встала и ушла с опушки последней, унося с собой не боль, а пустоту.       Винить? Но кого? Каждый винтик в этой чудовищной системе, каждое сказанное слово, каждый брошенный взгляд — всё это жернова, перемоловшие сначала Анну, потом Годиславу, а теперь и Радамиру. Она вдруг осознала ужасную истину: она больше не боится смерти. Совсем. Раз за разом, теряя их, она чувствовала, как её собственная душа рвётся на части и становится тоньше, прозрачнее. Истончается, словно показывая, насколько тот мир — за чертой — желаннее и реальнее этого. Там теперь было больше друзей. Там её так давно ждала мама. И Ванда с отчётливой, почти физической ясностью захотела оказаться не здесь. Не переживать очередную утрату, а наконец освободиться от этого завала горя, который давил ей на грудь с самого первого дня.       Она хотела этого. И приняла бы прямо сейчас, без колебаний. Однако… её время ещё не пришло. Час, два, года, столетия — этот промежуток был неизбежной данностью до исхода. И всё же, парадоксальным образом, её удерживало не желание жить. Её удерживало ожидание. Память, которая была больнее забвения. Слёзы, которые нужно было выплакать до конца. И смутная, никем не данная обязанность — помнить их всех.       Пока есть кому помнить.

      ***

      — Я ничего не вижу, — призналась девушка, опуская осколок. — Напрасно. Там темнота.       — К чёрту, — поднялась на ноги вторая, отряхиваясь от пыли и грязи. — Пойдём. Вещи надо собрать, нечего тут больше делать. Эта земля всех забрала, а ответ боится дать.       Та, что с осколком стояла, кивнула и отбросила его.       Путь к дому был долог, но на пути ничего не возникло, несмотря на вечер.       В дом они зашли бесшумно.       На кухне сидел мужчина, неотрывно глядя в окно. Где-то в доме слышался скрип половиц — судорожный, мечущийся. Он не поднял взгляда на девушек, прокручивая в голове события, навсегда засевшие в памяти…       Как бы болезненно это ни было.

      ***

      Четырьмя часами ранее.       Том перешагнул порог избы, неся на руках самое тяжёлое бремя — невесомое тело, лишённое души. Холодок от него проникал сквозь рубашку прямо в кости, в самое нутро, где уже клокотала чёрная, беззвучная буря.       Яга указала на топчан у дальней стены, и он уложил Раду, поправив сорочку с тем же механическим, лишённым смысла движением, каким кладут дрова в печь. Потом отступил, упершись взглядом в неподвижное лицо. Ещё минуту назад он мог бы счесть это спокойствием. Теперь знал — пустота. Форма без содержания. Сосуд, из которого выпили всё до капли.       Ванда и Таисия остались снаружи; их приглушённые рыдания доносились сквозь стены, как шум дождя. Том их не слышал. Вся его вселенная сузилась до этого маленького пространства: изба, старуха и... тело.       Яга не зажгла свечей. На улице всё ещё было светло. Она молча подошла к тому же сундуку, достала оттуда чашу. Не глиняную, а вырезанную из тёмного, почти чёрного дерева, по краю которого шла медная инкрустация в виде змей, пожирающих собственные хвосты.       Поставила чашу на стол. Потом вытащила нож — обычный, кухонный, но отточенный до бритвенной остроты. И, не глядя на Тома, подошла к топчану.       — Крови нужно, — просто сказала она, и её голос в полумраке звучал глухо, как из-под земли. — Той, что в жилах ещё остыла не до конца. Связь держит последняя.       Она взяла безвольную руку Рады, перевернула ладонью вверх и быстрым, точным движением провела лезвием по линии жизни. Тёмная, густая, почти фиолетовая кровь не хлынула — она сочилась медленно, лениво, будто нехотя. Яга подставила чашу, и несколько тяжёлых капель упали на дно с глухим стуком, будто капли ртути.       — Теперь твоя, — обернулась она к Тому.       Он не спросил «зачем». Вопросы умерли вместе со связью. Он безучастно протянул руку. Лезвие блеснуло, и на его ладони расцвела ярко-алая линия. Его кровь была живой, горячей, она хлестнула в чашу с другим звуком — звонким, почти яростным.       Две крови встретились на дне деревянной чаши. Не смешались. Его — алая, кипящая энергией — обвилась вокруг её тёмной, почти мёртвой субстанции, как огонь вокруг угля.       Яга что-то пробормотала над чашей и поставила её на грудь Раде, прямо над сердцем. Чаша стояла неподвижно, будто вросла в плоть.       — Слушай, да не перечь, — сказала она Тому, и в её голосе впервые зазвучала не просто скрипучая старость, а власть. Древняя и вездесущая. — Душа её не ушла в небытие. Задержана. Мною задержана. Ещё зимой, когда смертью от неё пахло, я залог себе взяла. Залог, что ты сам подмог мне свершить. У меня она. Запечатана. Кровь твоя, кровь её — ключи. Я открою дверь. Я позову. А коли выйдет… будет должна. Цена для тебя сложна, да по плечу, коли урок усвоил у моста.       Том слушал, и ледяные щипы в его груди медленно сменялись чем-то другим. Не надеждой. Целью. Её душа здесь. Её можно вернуть. Цена? Он усмехнулся внутренне — горько и беззвучно. Для него цена никогда не имела значения, если на кону стояло то, что он хотел.       — Верни, — сказал он, и его голос наконец обрёл прежнюю, стальную плотность. — А после мы поговорим о долге.       Яга фыркнула, будто услышала детскую угрозу.       — После… после будет поздно торговаться, бесёнок. Уговор в десницы взял — сговор содеял. Так тому и быть.       Она подошла к печи, достала оттуда горсть серого пепла, смешала его с чем-то из склянки — пахло мёдом и полынью. Этой пастой намазала Раде лоб, виски, губы, ладони и ступни. А затем достала из пол своих мантий потёртую старую книжку и опустила её в чашу, пропитывая насквозь кровью.       Яга зашептала, но такое наречие Том слышал впервые. Ноги отказывались держать, древняя магия приковывала к полу и делала воздух густым, почти осязаемым. Но он не сел, продолжал стоять над ней, всматриваясь в белое лицо и впалые щёки.       Чаша на груди Рады вспыхнула.       Не светом. Внутренним огнём. Две крови в ней закипели, смешались в один вихрь багрового и алого, и этот вихрь поднялся столбом пара и энергии прямо в грудь, в самое сердце.       Тело на топчане вздулось. Не просто дёрнулось — его выгнуло дугой, будто по нему ударили током. Кости затрещали. Из горла вырвался звук — не крик, а тихий, леденящий душу скрежет, будто каменные плиты сдвигались в могиле.       Том сделал шаг вперёд, инстинктивно, но Яга остановила его взглядом.       — Стоять! Не мешать! Душа бьётся в дверь, что сама за собой закрыла!       Рада билась в тихой агонии. Её пальцы впились в половики, рвали их. По лицу текли слёзы, смешанные с пеплом и потом. Это было мучительно смотреть. Это было насилие над самой смертью.       И вдруг — всё стихло.       Тело обмякло. Чаша на груди потухла, став просто деревяшкой. Нить оборвалась и рассыпалась серебряной пылью.       В избе повисла тишина.       А через секунду… Радамира открыла глаза.       Не сразу. Сначала приоткрыла, щурясь от невидимого света. Потом распахнула их широко. Они были пусты. Не безумные. Не испуганные. Пустые, как озёрная гладь в безветренный день. Она медленно перевела взгляд на потолок, потом на Ягу, сидящую на полу. Ничего не понимая.       Потом её взгляд упал на Тома.       Она попыталась приподняться на локтях, но сил не было. Только губы пошевелились, беззвучно выговаривая что-то.       Яга тяжело поднялась, подошла, взяла её за подбородок, осматривая, будто оценивая товар на рынке. Рада дёрнулась. В глазах проявилась искра возмущения — живого, неприкрытого туманом или пеленой. Она ушла от прикосновения, выгибая бровь.       И тут же резко прижала руки к груди, расширяя глаза от ужаса, мгновенно скривившего её лицо.       — Что ты сделала? — на высокой ноте, срывающимся голосом протянула Радамира, поднимая глаза на Ягу. — Что ты натворила?       Он понял мгновенно. Сердце, которое только что сжималось в ледяном комке, ударило в рёбра с такой силой, что перехватило дыхание. Том поднял с пола книжку, пропитанную кровью, и потёр пальцами, ощущая тёмную магию на переплёте.       — Крестраж, — выдохнул он, и в его голосе впервые за весь этот кошмар прозвучала живая нота. Не надежда ещё. Шок. Ошеломление. — Ты сделала ей крестраж?       Яга не кивнула, но в её старых глазах мелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения.       — Умён. Чуешь. Да, бес. Осколок это. Не твой, кривой да изуверский. Душу рвать — не дрова рубить, дело нечистое, да в чистом возрасте без последствий, что на себя ты навлёк, проходит. На чёрный день. — Она ткнула пальцем в книгу. — Долг платежом красен был. А нынче чёрный день настал.       Его передёрнуло. Он видел, как Радамира судорожно хватается за сердце, как ищет внутри отголоски и, по-видимому, находит. Её глаза расширялись от ужаса, а рот беззвучно открывался. Она, превозносящая человечность, всё это время имела крестраж. Радамира была уверена, что Яга провела ритуал по забору жизни другого, и он почти ощущал её чувства. Столь сильные, что они пробивались в его душу, как через толщу воды, — приглушённые, но живые.       — Ты знала, — с придыханием выплюнула Радамира, опираясь на руки, но пока ещё не в силах встать. Она с презрением смотрела на Ягу. — Всё это… Ты летом сказала, а зимой поняла, что я смерть приближаю. Ты знала, что может остаться в живых либо Мирослав, либо я. И ты не делала на меня ставки. Ты думала, он меня убьёт. Оно же так было, а, бабуля? — Раду затрясло. Старуха смотрела на неё, но не отвечала, и этого девушке было достаточно. — Предупредила меня, напугала, чтобы я не связалась с ним, — она кивнула в сторону Реддла. — Пройдено уже! Так расскажи!       — Не появись в его жизни девица — убил бы он тебя с той, кто перед глазами твоими легла. Той, чей дух сёстры слезами упокоили, — тихо, голосом будто не своим произнесла Яга. — А не узри ты правду — так слегла бы от руки его раньше. Не было бы его в твоей жизни, — старуха указала подбородком на Реддла, внимательно слушавшего её, — так ты бы на перепутье годов и слегла. Сама бы в Навь ушла, как год бы сменился.       Том сжал челюсти, понимая всё, о чём говорила Яга. Радамира пошла судьбе наперекор, устраивая Турнир, и невольно омрачила их встречу интересом. Не будь его, никто бы не остановил ни Антонина, ни Мирослава. Они бы вдвоём свели её в могилу, желая взять под контроль. Не будь Мабель, не будь этого чёртового сглаживающего элемента в жизни Мирослава, он бы не простил сестре отказы от встреч, не проявил снисхождения и посчитал бы её убийство лучшим решением.       Радамира проживала те же мгновения, затаив дыхание и глядя в пустоту перед собой.       — Какая цена? — вырвалось у Реддла. Он ненавидел эту старуху, ненавидел её власть, её знание, её спокойствие. Но ненависть была бессильна. Она держала Раду на коротком поводке, и он это чувствовал. Этот год Яга не могла распланировать, и пока он брал её под контроль, она уже была связана.       Яга посчитала что-то на пальцах, бормоча про себя.       — Учиться будет, трудиться. Душу свою в порядок приводить, что в клочья рвана. А после… после свободна будет. Идти куда глаза глядят.       Рада окаменела.       — Тебе служить? — она поморщилась. — Зачем? Зачем я тебе вообще нужна? Ради чего?       Яга медленно опустилась на стул и сложила перед собой руки.       — Два века в избу никто вхож не был. Нынче тот день, яко два века к концу подошли. Ты — егоза, помощница отныне моя. Не участь, подарок не желанный, да станется даром.       — Сколько? — спросил Том, приковав к себе внимание.       Радамира поднялась на ноги, опираясь на печь, и медленно зашагала в его сторону. Он же неотрывно смотрел на неё, не предпринимая попыток помочь. Ему нужна была дата. Этот долг нельзя забыть, его нельзя проигнорировать и уйти с ней… он понимал, что не уйдёт. Не сегодня.       — Четверть двух веков.       Рада остановилась, припадая спиной к стене, будто её магнитом к ней потянуло. Она перевела дыхание. С математикой проблем не было, но с пониманием…       — Пятьдесят лет?       «Пятьдесят лет», — этот отклик раздался в голове Реддла, заставив тяжело выдохнуть и прикрыть глаза. Полвека. Четверть двух.       — Срок этот тебе в половину выдам. Цена за тебя внесена, да яко ещё меньше срок не станет.       — Двадцать пять лет, — ровным, не дрогнувшим тоном обозначил Реддл, и в его голосе зазвучало знакомое ледяное спокойствие. Для него это была не четверть века — для него это означало конец.       — Тем паче горевать. Кольцо твоё, бес, на ней останется. Связь — будет. Но тихой. Словно через толщу воды. Чуять будешь, жива ли. Не больше. Срывай, да закапывай — союз не разорвёшь ни молотом, ни кровью. Как и ты, егоза, — она подняла взгляд на Радамиру. — Вернётесь не в старости, а уж простит ли вас час лишний — ваша забота.       Том смотрел на Раду. Она силилась стоять ровно, глядя на свои руки, как будто видела их впервые. Она была здесь. Живая. И бесконечно далёкая.       Боль, которую он заглушал яростью и расчётом, нахлынула с новой силой. Но это была не та острая, режущая боль потери. Это была тяжесть. Тяжесть ожидания. Тяжесть неизбежности. Двадцать пять лет. Он почти столько и прожил. Это была целая эпоха.       — Радамира, — произнёс он тихо, почти нежно, и это слово прозвучало в тихой избе, как клятва и как приговор одновременно.       Она медленно кивнула, будто узнавая звук своего имени, но не слышала до конца.       — Прощайтесь.       Яга тяжело поднялась. Её кости хрустнули, как сухие ветки. Она отступила к печи, давая им пространство, но её присутствие оставалось в избе таким же плотным и неумолимым, как стены.       Том стоял, сжав кулаки, а она держалась за стену. Её дыхание было прерывистым, глаза метались, цепляясь за его лицо, за окно, за старуху — везде, только не на ужас внутри себя. Крестраж. Пятьдесят лет. Двадцать пять. Цифры гудели в её голове, как набат, смешиваясь с физическим ощущением пустоты в груди — той самой, где теперь жила часть её души, запечатанная в древней книге.       Он сделал шаг вперёд. Не к ней. К Яге. Его движение было медленным, полным сдержанной, смертельной угрозы.       — Двадцать пять лет — это не срок службы. Это смертный приговор, растянутый во времени, — произнёс он, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Её разум, её воля не выдержат заточения у тебя. Они сломаются раньше. Ты получишь пустую оболочку. Зачем она тебе тогда?       Яга не дрогнула. Она смотрела на него с тем же древним, усталым пониманием.       — Не тебе судить, яко выдержит, бес. Душа её рваная. Тут, у моста, в тишине, да под моим присмотром — она залатается. Или не залатается. Её путь. Твоя же забота — не мешать.       — Я заберу её сейчас, — заявил Том. Его голос упал до опасного шёпота. Воздух снова затрепетал, но на этот раз — от точечного, сфокусированного давления, направленного на старуху. — Ты получишь любую другую плату. Назови.       Яга покачала головой, и в этом жесте была не злоба, а нечто худшее — сожаление. Сожаление о его слепоте.       — Не уведёшь. Связь осколочная — крепче любых твоих цепей. Уведёшь — осколок в книге потухнет. И душа её, яко еле держится, рассеется по ветру. Навеки. Ты хочешь её окончательной смерти, бес? Пущай. Уводи.       Это был не тупик. Это была пропасть. И он стоял на самом краю. Любое его движение — вперёд для захвата или назад для отступления — вело к падению. К её падению.       Рада выпрямилась. Она оттолкнулась от стены, и её голос, хриплый и надломленный, разрезал напряжённую тишину:       — Довольно.       Она говорила не Яге. Ему. Её глаза наконец нашли фокус и впились в него с такой интенсивностью, будто выжигали клеймо.       — Довольно торговаться за меня, как за вещь на базаре. Довольно пытаться всё контролировать. — В её голосе не было истерики. Была ледяная, беспощадная ярость, направленная внутрь и наружу одновременно. — Я приняла её зимний долг, сама, не зная цены. Я ступила на этот чёртов мост, сама, зная, что могу не вернуться. Я выбрала. Это мой долг. Моя расплата. За безумие. За то, что я… — её голос дрогнул, но она не опустила взгляд, — …за то, что я позволила себе надеяться на что-то иное.       Том замер. Он видел в её глазах не покорность судьбе. Он видел принятие ответственности. Ту самую, взрослую, страшную решимость, которую он в ней всегда ценил и которой в этот момент возненавидел. Потому что она отнимала у него последний аргумент, последнюю иллюзию контроля.       — Двадцать пять лет, — повторила она, и теперь слова звучали как приговор самой себе. — Это не тюрьма, Марволо. Это… чистилище. Которое я заслужила. И которое я пройду. Чтобы выйти с другой стороны. Не сломанной. Целой.       Он поднял руку. Его пальцы, обычно такие точные и безжалостные, дрогнули, прежде чем коснуться её щеки. В этот миг он презирал её. Презирал за эту хрупкость, за слёзы, за ту власть, которую она над ним имела. Презирал себя — за дрожь в пальцах, за эту дурацкую, животную потребность прикоснуться в последний раз. Самое бесполезное, самое разрушительное и самое унизительное из всего, что он в себе нашёл. Ирония была в том, что этот дешёвый, сентиментальный яд стал для него самым ценным и самым дорого купленным веществом во вселенной. Он ненавидел её за то, что она сделала его способным на это. И ненавидел себя за то, что, даже ненавидя, он не мог оторвать от неё взгляд.       Прикосновение было лёгким, почти невесомым, как будто он боялся раздавить хрупкий фарфор — или раздавить то последнее, что в нём оставалось человеческого. Он провёл большим пальцем по скуле, под глазами, где лежала синева усталости. Запомнил. Ненавидя необходимость этой памяти.       Рада закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. Она понимала. Видела бурю в его глазах — и ярость, и отвращение, и ту самую невыносимую, немую агонию, которую он никогда не назовёт любовью. Для неё это было достаточно. Более чем.       — Ты сойдёшь с ума здесь. Один на один с этой лесной гнилью и её древним бредом. Ты станешь не собой. Ты станешь её тенью.       — Но я уже сошла, — прошептала она так, что слышал только он. — И ты меня собирал по кусочкам. Здесь… здесь я буду собирать себя сама. Без зелий. — Она коснулась пальцами кольца на его руке. — Двадцать пять лет тишины. Может, это и есть единственный шанс… услышать себя.       Том опустил голову, его губы коснулись её лба.       Это был поцелуй поражения. Поцелуй капитуляции перед тем единственным врагом, которого он не мог победить, — перед собственной потребностью в ней. Его губы коснулись её кожи чуть выше бровей — нежно, но с такой внутренней напряжённостью, будто он ставил клеймо, а не прощался. В этом прикосновении была вся его ярость на судьбу, вся боль и это чёртово, проклятое, единственное в мире чувство, которое он, Том Реддл, был вынужден признать в себе. И признавал только здесь, только сейчас, и только для неё.       Рада вздохнула, и её дыхание сбилось. Она подняла руки, обвила его шею и притянула к себе, прижимаясь лбом к его плечу. Не для поцелуя. Для последнего причастия. Он стоял неподвижно, его тело было напряжённым, как струна, но он не оттолкнул её. Позволил. Позволил ей это — ещё одно унижение, ещё одна капитуляция. Он ненавидел эту слабость. И впитывал ощущение её волос на своей коже, её дыхания у своей шеи, как утопающий — последний глоток воздуха.       — Вернись, — прошептал он ей в волосы, и голос его сорвался на хрип, выдавая всё, что он так тщательно хоронил под слоями льда и расчёта. Это была не мольба. Это был приговор самому себе. — Я буду ждать. Не здесь. Я буду строить то, что должен был построить. А когда срок истечёт… я приду. Ты выйдешь другой…       — Но я останусь собой, — выдохнула она ему в плечо. — Я останусь твоей женой, останусь той, кто принимает и любит тебя. Пусть лес меня озлобит, но это останется во мне… дождись шанса, когда я смогу показать это.       Том кивнул. Весь его мир сузился до чертовой ведьмы, что взывала к нему с мольбой. До этих нескольких минут, которые были всем, что у них оставалось на четверть века. Но он не обещал. Не мог позволить даже мизерную клятву.       Он разжал пальцы, отпустил её руку и развернулся. Оставаться дальше — лишь мучить себя этими секундами. Он шагнул к двери, не оглядываясь, чувствуя её взгляд у себя в спине — горячий, живой, прощальный.       Дверь захлопнулась за ним с тихим, окончательным щелчком.       В избе остались две женщины. Одна — древняя, видевшая тысячи таких прощаний. Другая — молодая, только что отдавшая свою свободу в обмен на шанс стать собой. И двадцать пять долгих, тихих зим впереди.       Радамира медленно опустилась на пол у печи, обхватив колени руками. Она смотрела на огонь, и слёзы наконец потекли по её лицу — тихо, беззвучно, как начинает таять лёд весной.

      ***

      — Сэр, вы были правы, — произнесла девушка, присаживаясь на соседний стул и покусывая губы в нетерпении. — Там всё скрыто. Ни намёка на будущее, ни единого знака.       — Ванда, Таисия, пожалуйста, соберите свои вещи, — ровным голосом попросил он с ледяной вежливостью и встал со стула. — Мы отправимся в Лондон как можно скорее.       Девушки юркнули в гостиную, оставляя его одного.       — Как думаешь, через двадцать пять лет многое изменится? — спросила Таисия, запихивая спальные вещи в свою сумку.       Ванда подняла на неё голову, пока в пальцах сжимала одну из книг, взятых на тумбочке.       — У тебя — может. Но я прилечу к ней. И встречу её.       Таисия фыркнула, закатывая глаза.       — Ты-то забудешь об этом через год. Брось, я никогда не поверю, что твой мозг способен удержать информацию так надолго.       — Увидишь, — твёрдо кивнула Ванда. — Сама-то уже забыла, небось?       — Не смей!       Этот шум из гостиной был фоновым для Реддла; он не обращал на него никакого внимания.       Вещи быстро оказались собраны, когда Антонин прикрикнул на девушек.       Ванда спешно шла по тропинке со своим саквояжем, с которым и приехала чуть больше недели назад. За ней шла Таисия, не оглядываясь, запахивая плотнее от сильного ветра кофту. Антонин нёс чемодан, с которым они прилетели, поспевая за ними.       Обернувшись на старый, покосившийся домик, Том Реддл остановился, вдохнул воздух, пахнущий хвоей и грозой, и посмотрел на тёмный лес вдалеке, поглотивший его единственный свет. В его глазах была только сталь. Холодная, закалённая в отчаянии, готовая к долгой войне со временем.       Двадцать пять зим.       Отсчёт начался.