Партия будет доиграна!

20:10 15 июля 2029 года Воинская часть №11806, Приднепровская область, Российская Федерация Димка Бочаров бесцеремонно распахнул дверь тесной казарменной комнаты, превращённой Шараповым в импровизированный кабинет. Стол, заваленный бумагами, едва вмещал груду документов. Сам Шарапов, блондин с усталым, осунувшимся лицом, склонился над ними, зажимая между пальцами тлеющую сигарету. Глаза его покраснели от недосыпа, под ними залегли чёрные тени – будто их вырезали ножом. Пепельница была переполнена. – Шара! — прозвучал знакомый голос Димки. — Что ты здесь прозябаешь, когда тут веселье? Сегодня др у комбата, давай к нам! У нас там круто, даже кто-то алкашку протащил, пока начальство не видит! Блондин тяжело вздохнул, поднимая глаза на вошедшего. И в этом взгляде мелькнуло что-то тёмное – мимолётная тень зависти, которую он тут же постарался скрыть. Бочаров в своей обычной манере – расслабленный, уверенный, с лёгкой улыбкой на лице. Старший лейтенант. Командир разведроты, уважаемый людьми. А он, Шарапов, кто? Временный, формально назначенный командир взвода, без реального авторитета. После того, что случилось под Шебекино, после сожжённых автобусов с мирными… его имя стало синонимом трагедии. Даже свои смотрели с опаской, словно он – чудовище, выпущенное на волю. – Ещё никогда наша воинская часть не была так беззащитна, как утром шестнадцатого… — пробормотал он, не поднимая головы. — Я занят, Дим. Пожалуй, откажусь. — Юнец выдохнул дым от сигареты. – Погоди... Ты когда курить стал? — с широкими глазами взглянул Бочаров на курящего друга. – С недавнего времени... Будешь? — Он протянул пачку «Marlboro». Димка не стал отказываться, молча взяв сигарету. Блондин продолжил, и голос его дрогнул: — Ты был прав. Это действительно помогает расслабиться. Первую сигарету выкурил после... после Шебекино. После тех автобусов. Впрочем, с таким антистрессом я постепенно привыкаю ко всей этой заднице... Я ожидал на войне увидеть многое, но не сгоревших заживо русских женщин и детей. Наших. Которых враг использовал как щит. Симонов тогда сказал: «Война, лейтенант. Лучше мы их, а не они нас». Но как можно так рассуждать, когда это свои? Бочаров глубоко затянулся. Дым пополз к потолку. Он посмотрел на друга долгим, тяжёлым взглядом. – А ты представь, Шара, что было бы, если бы ты тогда не ударил напалмом. Та колонна прорвалась бы к Белгороду. Зашла бы в город. Сколько бы они там убили? Десятки тысяч. Ты спас Белгород. Да, ценой двухсот мирных, которых они гнали перед собой как живой щит. Но без этих жертв украинцы убили бы в Белгороде в сотни раз больше. Ты сделал выбор. Единственно возможный. Запомни: лучше горстка наших мирных, чем целый город. Убей в себе мальчишку, Шара. Мысли правильными категориями. И может тогда ты превратишься из мальчишки в мужчину. Комаров слушал, и внутри закипало раздражение. Бочаров всегда так – говорит правильные вещи, уверенно, спокойно, будто ему сам бог велел быть лидером. А ему, Шарапову, приходится каждым словом, каждым действием доказывать, что он чего-то стоит. И всё равно – Симонов смотрит с презрением, Степанцов не доверяет, а Бочаров... Бочаров просто есть. И этого достаточно, чтобы чувствовать себя ущербным. – Ты вроде говоришь правильные вещи... Но я их сжёг. Своих. Бабушку какую-то, ребёнка... Я их вижу каждую ночь. Кричат, просят о помощи. А я не могу им помочь. – Не беспокойся, это пройдёт. Со временем. Привыкнешь. Кстати, как там с наградами после Шебекино? Обещали ведь представить многих. Комаров горько усмехнулся, стряхнул пепел прямо на пол. – Награды? — Голос его стал глухим, злым. — Ты знаешь, что сказали штабные крысы? Сказали: «За применение запрещённых боеприпасов против мирного населения представление к наградам отменяется. Лейтенант Комаров получает строгий выговор с занесением в личное дело. Вопрос о присвоении звания старший лейтенант отложен до особого распоряжения». Понимаешь? Я уничтожил колонну, которая рвалась к Белгороду. Пять тысяч солдат. А мне — выговор. За то, что враг прятался за спинами наших же мирных. Симонов, который мотоциклами миномёты вынес, получил благодарность в личное дело. И всё. Даже письма домой не дали. А мои ребята, погибшие Козлов, Морозов... их семьям — похоронки и копейки. Вот тебе и справедливость. – Шара, — Бочаров положил руку ему на плечо. — Ты спас Белгород. Пусть ценой, пусть страшной. Но ты спас тысячи других жизней. Рано или поздно это признают. – Признают? — Комаров вскочил, глаза его налились кровью. — Меня теперь называют мясником! Свои же! Шёпотом, но называют! Степанцов при встрече отворачивается. Симонов смотрит как на прокажённого. А ты... ты хоть понимаешь, каково это — знать, что по твоему приказу сгорели дети? Я их вижу каждую ночь. Каждую, блядь, ночь! — Он сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки. — И единственное, что меня держит — это мысль, что я должен отомстить за Козлова. За Морозова. Искупить, если это вообще возможно доказать, что я не мясник, а командир. Бочаров молчал, глядя на друга. Потом тихо сказал: – Искупить можно только делом. Поэтому слушай, что я тебе скажу. Наше командование собирается бросить нас на очень важный объект. Не просто наблюдательный пункт, как мы думали раньше. В Павлограде, в старых советских подземельях, есть бункер. Замаскированный. Там ВСУ хранят снаряды с обеднённым ураном. Целая база. Тысячи тонн. Если эти снаряды пойдут в ход, они заразят всё вокруг — землю, воду, воздух. Радиация на десятилетия. Наша задача — захватить бункер, вывезти или уничтожить содержимое. Это будет настоящая победа. Не пиррова, а реальная. Комаров поднял голову. В глазах мелькнул интерес. – Откуда информация? – Наши разведчики засекли радиоперехваты и спутниковые снимки. Объект обозначен как «Бункер-17». Там же склад боеприпасов, система вентиляции, охрана. — Бочаров достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги, развернул — это была ксерокопия старой, ещё советской карты. — Вот, держи. Командир батальона поручил эту операцию тебе. Сказал: «Комаров показал себя в Шебекино — жёстко, результативно. Пусть теперь отрабатывает на юге. Координаты и задача — на карте. Срок — трое суток». Комаров взял карту, всмотрелся. Она была помечена красным кружком где-то в районе балок и лесополос, южнее Павлограда. – Там же минные поля, — сказал он. — И дроны. Тысячи дронов. – Потому тебе дают три дня. И погода, кстати, будет на твоей стороне. Синоптики обещают два дня ливней и туманов. Видимость — ноль. Их дроны не взлетят. У тебя будет окно, чтобы подойти незаметно. Но главное — время. Ты должен успеть до рассвета. Пока темно. А как солнце встанет — туман должен держаться. Комаров задумался. Погода и время — два козыря. Туман и ночь. Если повезёт, враг будет слеп. – Ладно, — сказал он. — Готовьте взвод. Но сначала... — Он потянулся к ящику стола и достал инъектор. — Что ты можешь сказать об этом? Бочаров узнал шприц-тюбик. – Промедол? Откуда? – Нашёл сегодня в столовой. Пустой. Фельдшер говорит, кражи участились. — Комаров пристально посмотрел на друга. — Дим, ты случайно не знаешь, кто этим балуется? Бочаров невозмутимо пожал плечами. – Многие сейчас колются, Шара. Война — стресс. Промедол снимает боль, успокаивает. Я бы на твоём месте не лез. Комбат всё равно не даст ход. – Ты так думаешь? — Комаров сунул инъектор в карман. — Ладно, потом разберусь. Готовь своих разведчиков. Выдвигаемся завтра на рассвете. — Он взял со стола сигарету, прикурил от окурка. — А сейчас извини, мне нужно подготовить приказы. Бочаров кивнул, хлопнул друга по плечу и вышел. Комаров остался один. Он смотрел на карту, на красный кружок — бункер со снарядами с обеднённым ураном. «Если мы его возьмём, — подумал он, — может, меня перестанут называть мясником. Может, я докажу, что я не просто палач, а командир. Спасу своих солдат, а не угроблю». Он ещё не знал, что именно этот день станет самым страшным в его судьбе. 03:28 18 июля 2029 года Территория Днепропетровской области, южнее Павлограда, серая зона Кромешная, непроглядная тьма обволакивала всё вокруг, но дождя не было. Туман, густой, молочный, висел низко над землёй, съедая пространство. Видимость — метров тридцать, не больше. По просёлочной, едва различимой дороге ползла небольшая ротная колонна – две БМД, КАМАЗ с пехотой и два танка (один из которых на ремонте, второй с разбитым прицелом, но на гусеницу поставили). Дизели тарахтели приглушённо, гусеницы чавкали по мокрой грязи. На головном БМД, сжавшись в тесном пространстве командирской башенки, сидел молодой лейтенант Комаров. В тусклом свете налобного фонарика он впивался взглядом в ксерокопию карты 1982 года — истрёпанную, с разводами, помеченную карандашом. Координаты бункера были нанесены приблизительно. «Павлоград, бункер-17», — гласила надпись. Рядом, в открытом люке, возвышалась крепкая фигура младшего сержанта Симонова. Его лицо, выдубленное ветрами, едва виднелось в тумане, но в голосе сквозило привычное презрение. – Лейтенант, — резко начал Симонов, когда головной БМД забуксовал в раскисшей колее, — опять не туда? Мы уже второй час круги наматываем. Карта твоя — говно. – Заткнись, Симонов, — огрызнулся Комаров, но без прежней уверенности. — Туман, ничего не видно. Я сверяюсь. – Сверяешься? Мы должны были уже на месте быть к этому времени. А мы — в поле, как три дурака. Ты вообще понимаешь, куда прёшь? Внезапно рацию прорвал треск, а затем сухой, деловитый голос: (Р) – «Спартак», приём! «Эскобар» на связи. Мы нашли вход. Старые склады, правее оврага. Там тропа к бункеру. Ждём вас. Только побыстрее, тут… погода портится. – В смысле, портится? — спросил Комаров. — Должен быть ливень и туман. Туман есть. Что ещё? (Р) – В том и дело. Туман начал рассеиваться. Синоптики ошиблись. Через час будет ясно. Ветер разгоняет. И время поджимает — рассвет скоро. Если не успеем до рассвета, их дроны поднимутся. Комаров похолодел. Ясное небо — значит вражеские беспилотники, которых у ВСУ под Павлоградом были тысячи, взмоют в воздух. Они заметят колонну за километры. И тогда… Он посмотрел на часы. 03:45. Рассвет в 05:10. У них есть чуть больше часа. – Ускоряемся! — крикнул он. — Всем! «Эскобар», ждите, идём к вам! Колонна, наконец, нашла дорогу. Когда подъехали к оврагу, туман и правда начал редеть. На востоке небо серело, приближался рассвет. Чистый, ясный рассвет. Ветра не было, но влага оседала, открывая горизонт. – Твою мать, — выругался Симонов. — Легки на помине. Солнце встанет — нас накроют дронами. Ладно, командир, что дальше? Комаров развернул карту. До входа в бункер — около полутора километров полем и перелеском. Минные поля, по данным разведки, есть, но в основном вокруг самого бункера. – Пехота — за мной. Бочаров, со своими разведчиками — правее, по балке. Степанцов — броня на позиции, прикроет нас с флангов в случае контратаки. Выдвигаемся. Они пошли. Симонов со своей группой (мотоциклы оставили в укрытии, тащить по грязи бесполезно) замыкал. Бочаров ушёл в обход. Тишина стояла почти полная. Комаров шёл, ощущая, как земля пружинит под ногами. В груди колотился страх: «Только бы не мины. Только бы успеть до рассвета». Но рассвет наступил быстрее, чем они рассчитывали. Сначала небо на востоке порозовело, потом появился край солнца. Туман растаял как по волшебству — сыграло время. Утро было ясным, безветренным, идеальным для полётов дронов. И почти сразу же в воздухе раздалось ненавистное, тоскливое жужжание — не одно, не два. Десятки. Сотни. Тысячи. Враг полностью реализовал свой потенциал в беспилотниках. Из бункера, словно осы из потревоженного гнезда, вылетали FPV-дроны, «Бабы-яги», разведчики. Они висели в небе роем, готовые жалить. – Дроны! — крикнул кто-то. — Воздух! Много! Комаров поднял голову. Небо было чёрным от маленьких точек. Погода, на которую он так надеялся — туман — исчезла. Время — он не уложился в те короткие предрассветные минуты, когда враг ещё спал. Сочетание погоды (отсутствие тумана) и времени (рассвет наступил слишком быстро) превратило их операцию в кровавую бойню. – Рассредоточиться! — заорал Комаров. — Укрытия! Сбивайте их, чем можете! Первый дрон спикировал на БМД Степанцова. Взрыв. Броня выдержала, но антенны оторвало, и машина замерла. Второй ударил в КамАЗ с боеприпасами. Оглушительный взрыв разнёс машину на куски, осколки засвистели над головами. (Р) – Нас засекли! — раздалось в рации. — Выходите! И тогда это произошло. Бочаров, который вёл свою группу правее, по балке, вдруг дёрнулся вперёд, словно его толкнули. Щелчок. Вспышка. Рёв. – МИНА! Комаров увидел, как Бочарова подбросило в воздух. Он упал на спину. Там, где должна была быть левая нога выше колена, — кровавая культя, ошмётки ткани и мяса. – ДИМА! — закричал Комаров, бросаясь к нему. Пули и осколки свистели вокруг. Дроны кружили, высматривая новые цели. Миномёты ВСУ открыли огонь. Земля вздрагивала. Крики раненых, маты, истеричные приказы — всё смешалось. Комаров добрался до Бочарова. Тот был в сознании, лицо белое как мел, глаза дикие, но он пытался сказать что-то. Губы шевелились. – Шара... брось... уходи... бункер... – Молчи! — Шарапов накладывал жгут, руки дрожали. — Медик! МЕДИК! Кто-то из разведчиков Бочарова — двое молодых парней — подхватили командира. Их лица были искажены яростью. Они потащили его назад, к укрытию. В рации — треск, паника: (Р) – ЭТО «КАСКАД»! У НАС 10 - 200! (Р) – ЭТО «ЖАНДАРМ»! МЕНЯ КРОЮТ МИНОМЁТЫ И ДРОНЫ! (Р) – НАС ДРОНЫ РВУТ, НАХУЙ! ЭТО «СТАРШИЙ», ПОЛОВИНА ТЕХНИКИ ПОДБИТА, ПРИЁМ! Комаров прижался к земле. Он видел, как солдаты его взвода гибнут под ударами дронов. Беспилотники пикировали из ниоткуда, несли смерть и исчезали. У ВСУ было полное превосходство в «малом небе». А он, дурак, поверил в прогноз погоды. Поверил, что туман укроет их. Поверил, что успеет до рассвета. Но природа и время сыграли злую шутку — ясное утро наступило на пятнадцать минут раньше, чем они подошли к бункеру. Эти пятнадцать минут решили всё. И тут в глазах разведчиков, тех, что тащили раненого Бочарова, мелькнула решимость. Не те двое — другие. Совсем молодые. Они переглянулись. – За Бочарова! — прохрипел один. – За командира! — отозвался второй. Они поднялись, сжимая гранаты, и бросились на ближайший пулемётный расчёт противника, который косил наших с фланга. Прогремели взрывы. Они погибли, но пулемёт захлебнулся. Воспользовавшись секундной заминкой врага, остатки взвода начали отползать. Но Комаров… Комаров вскочил. Ярость застилала глаза. Он не мог отступить. Не мог позволить, чтобы вероятная смерть Бочарова и других была напрасной. Он должен был взять этот бункер. Должен. – ВПЕРЁД! — заорал он, указывая в сторону входа. — ЗА МНОЙ! Те, кто ещё мог двигаться, неуверенно поднялись. Пять человек. Шесть. Повинуясь не приказу, а отчаянию. Они бросились вперёд, туда, где, по карте, находился бункер. Дроны продолжали жужжать, но теперь Комаров не обращал на них внимания. Он бежал, стреляя на ходу по силуэтам, мелькавшим впереди. Каким-то чудом они ворвались в здание, примыкавшее к бункеру. Внутри — никого. Противник ушёл в подземные тоннели. Комаров остановился, тяжело дыша. Где-то в глубине послышался гул — работала вентиляция. И вдруг — резкий, противный вой. Сирена. – Они подрывают бункер! — крикнул кто-то. — Назад! Комаров рванул к выходу. Сзади грохнуло так, что земля под ногами качнулась. Из тоннеля вырвался столб огня, пыли, а следом — густое облако серо-жёлтой пыли. Снаряды с обеднённым ураном детонировали не полностью, но их содержимое распылилось в воздух. Радиоактивная взвесь. – ГАЗЫ! — заорал Симонов, который как раз подбежал. Комаров, кашляя, натянул резиновый противогаз. Пальцы дрожали, но справился за десять секунд. Вокруг — то же самое: уцелевшие бойцы натягивали маски, кто-то не успевал — хватался за горло, падал. – Отходим! — приказал Комаров, голос через переговорное устройство звучал глухо. — Всем к машинам! Живо! Они отходили под прикрытием уцелевшей бронетехники, задыхаясь в противогазах, спотыкаясь. Облако расползалось, ветер дул в их сторону — ещё одна ошибка. Радиация оседала на одежду, на кожу, попадала в лёгкие. Нужно было срочно провести дезактивацию, но где? В поле? Когда они собрались в условленном месте, Комаров увидел Симонова. Тот был жив, но ранен в руку. Лицо его было серым от усталости и гнева. А рядом — Степанцов. Его бронежилет пробит осколком, но он держался. Симонов подошёл к Комарову. Глаза его горели яростью, как тогда, под Шебекино, но теперь — ещё страшнее. – НУ ЧТО, ЛЕЙТЕНАНТ?! — заорал он, не стесняясь в выражениях. — ДОВОЛЕН?! СМОТРИ НА СЕБЯ! ТЫ УГРОБИЛ ПОЛОВИНУ ЛЮДЕЙ! ИЗ-ЗА ТВОЕЙ ГРЁБАНОЙ УВЕРЕННОСТИ, ЧТО ПОГОДА НАС СПАСЁТ И МЫ УСПЕЕМ ДО РАССВЕТА! ТЫ ЖЕ ЗНАЛ, ЧТО ОНА ПЕРЕМЕНЧИВА! ЗНАЛ, ЧТО РАССВЕТ НАСТУПАЕТ РАНО! НО НЕ СДЕЛАЛ ЗАПАСНОГО ПЛАНА! ТЫ ХОТЕЛ ГЕРОЙСТВОВАТЬ, ПОКА БОЧАРОВ БЕЗ НОГИ! Он сжал кулак, готовый ударить. – А МОИ РЕБЯТА?! ГДЕ ОНИ? ИХ ДРОНЫ РАЗНЕСЛИ В КЛОЧЬЯ! И ВСЁ ПОТОМУ, ЧТО ТЫ НЕ ПРЕДУСМОТРЕЛ, ЧТО ВРЕМЯ — ЭТО НЕ ПРОСТО ЦИФРЫ НА ЧАСАХ! ЭТО ЖИЗНИ! – Симонов, — начал Комаров, но сержант не дал ему слова. – ЗАТКНИСЬ! Я НАДЕЮСЬ, ТЫ ИЗВЛЕЧЁШЬ УРОК. НО БУДЕТ УЖЕ ПОЗДНО. ПОТОМУ ЧТО ЛЮДЕЙ НЕ ВЕРНУТЬ. А МЫ ТЕПЕРЬ ВСЕ ОБЛУЧЕННЫЕ. СПАСИБО, ЛЕЙТЕНАНТ, ЗА РАДИАЦИЮ! Он развернулся и ушёл, сплюнув на землю. Степанцов приблизился. Его голос был тихим, но каким-то вязким, полным ненависти. – Ну что, Шара? — сказал он. — Довоевался? Бочаров лежит в госпитале, без ноги. Симонов потерял половину звена. Моя броня разбита. А твой «бункер»? Они его подорвали, заразили всё вокруг. И нас тоже. Ты знаешь, что теперь с нами будет? Тридцать дней наблюдения, анализы, а потом — если повезёт — списание. Если не повезёт — лучевая болезнь. Он затянулся сигаретой сквозь сдвинутый противогаз — абсурдное зрелище. – Знаешь, что сказали в штабе? «Операция провалена, противник предупреждён. Бункер уничтожен, радиоактивное заражение местности. Командир взвода Комаров не оправдал доверия. Ждите разбирательства». — Степанцов плюнул в сторону. — Ты, мальчик, даже старлея не получишь теперь. Вообще ничего не получишь, кроме трибунала. Или расстрела. А отец твой... он бы тебя проклял. Радиацию на своих людей напустить — это хуже, чем сжечь мирных. Это на десятилетия. Комаров стоял, не в силах вымолвить ни слова. Глаза его были пустыми. Он сжимал в руке смятую, испачканную кровью карту. Карту 1982 года, которая подвела его в первый раз, и погода, на которую он положился, подвела во второй, и время — этот проклятый рассвет, наступивший на пятнадцать минут раньше, — стало последним гвоздём. Вокруг лежали тела. Сорок семь человек погибших и раненых. Из восьмидесяти, что вышли на операцию. Больше половины. За что? За заражённый бункер, который враг подорвал у них перед носом? Он медленно опустился на колени. Карта выпала из пальцев. Тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и хриплым дыханием через противогазы, давила на мозг. Он убил их. Не враг. Он. Своей самонадеянностью, своей слепой верой в прогноз погоды, своим неумением рассчитать время. Проклятые пятнадцать минут. «Бледная тень отца, — услышал он голос Степанцова. — Позор». И в этот момент что-то щёлкнуло в его голове. Не отчаяние. Не ярость. А что-то другое — холодное, осознанное. Он встал. Поднял карту, аккуратно сложил и убрал в нагрудный карман. Потом обвёл взглядом поле боя. «Запомни, — сказал он себе. — Запомни это. Боль, кровь, смерть, радиацию. И больше никогда так не ошибайся. Никогда не полагайся на авось. Погода — не союзник. Время — не терпит. Враг — вот кто решает. И врага нужно бить, а не ждать манны небесной». Он повернулся к остаткам своего взвода. Противогазы делали их похожими на безликих пришельцев. Но в глазах — усталость, страх, ненависть к нему. – Отходим, — сказал он тихо, через переговорник. — Забираем всех. Живых и мёртвых. На выходе — дезактивация. Потери — на мне. Я доложу командованию. Искуплю, если смогу. И он пошёл вперёд, ведя за собой тех, кто ещё остался. В голове билась одна мысль: «Димка, прости. Я искуплю. Клянусь». Но тени погибших смотрели на него с укором, и радиоактивная пыль, осевшая на форме, была немым напоминанием о том, что некоторые ошибки не исправить никогда.