Наследники креста и приклада

03:48 2 марта 2029 года Окрестности порта г. Латакия, Сирийская Арабская Республика Воздух пахнет смесью морской соли, мазута и старой гари. Не пылью сирийской пустыни, а именно этим портовым коктейлем. Он въедается в лёгкие, гуще любого дыма. В ушах — не тишина, а гулкое эхо далёких разрывов где-то в глубине города и навязчивый шелест волн о бетонные причалы. Мы, моя разведрота, залегли за грудой вывернутых плит и ржавых контейнеров. Цель — порт. Точнее, вернуть его. Говорят, за эту груду бетона и кранов уже пятые сутки идёт драка. Переходит из рук в руки, как зажигалка в курилке. Тупизна полная. (Р) — «Спартак», это «Иргун». Слева от элеватора, два этажа, окна разбиты. Шевеление. Не наши Сиплый голос Симонова в наушниках был спокоен, как будто он докладывал о погоде. Глянул в указанном направлении. Да, тень мелькнула. Без «Иргуна» не заметил бы. Петрова жаль, чертовски жаль. Его бы чутьё, его спокойная, бывалая въедливость сейчас были бы к месту. Но его нет. Вместо него рядом — молчаливый циник Симонов, чей шрам на щеке бледно отсвечивал в свете пожаров. Лучше, чем ничего. Во много раз лучше. (Р) — Всем внимание. За мной, интервалы. «Иргун», прикрой. Не геройствовать. Порядок, а не порыв, — выдавил я в микрофон, ненавидя эту штампованную фразу. Но она работала. Порядок. Эффективность. Не дай бойцам из нового пополнения завестись на тупой азарт подобно мне полгода назад. Рывок от контейнера к контейнеру. Ноги вязнут в какой-то жиже — вода, масло, может, кровь. Городская война — это грязь. Грязь везде. Группа двигалась за мной чётко, как и тренировали. Молча. Только тяжёлое дыхание и скрип подошв. Никакого «ура». Нас было шестьдесят человек. Чтобы удержать эту помойку, нужно было шестьдесят машин, а не шестьдесят тел. Но приказ есть приказ. Мы вползли на территорию порта. Картина была сюрреалистичной. Гигантские краны, как скелеты доисторических птиц, замерли на фоне багрового от огней неба. На воде качалось полузатопленное судно, вспоротое чем-то тяжёлым. И тишина. Не та, что перед бурей, а густая, зловещая, будто сам порт затаился и ждёт, кто осмелится его потревожить. И тут началось. Не с диких криков и пулемётных очередей. Началось с призраков. Сначала на дальнем пирсе, у ангара, бесшумно погас тусклый фонарь. Потом в разбитых окнах административного звания мелькнули, сливаясь с тенями, несколько быстрых силуэтов. Ни звука выстрела. Только через секунду донёсся приглушённый, сухой хлопок, а потом короткий, тут же оборвавшийся стон. Мои бойцы напряглись, пальцы на спусковых крючках. (Р) — Спокойно. Это не по нам, — пробурчал я, сам не до конца понимая, откуда такая уверенность. Они появились на виду, выйдя из-за угла как из ниоткуда. Трое. В «горке», но без лишних нашивок, в современных шлемах с масками, скрывающими лица. Двигались не как мы, крадучись от укрытия к укрытию. Они шли уверенно, быстро, но не спеша, будто уже знали, что все углы зачищены, все снайперы сняты. Это был «Внутренний Круг» Макарова. Я приник за угол, наблюдая. Они работали. Один покрывал, двое входили в здание. Не взламывая дверь — она была уже приоткрыта. Изнутри донёсся короткий хрип и звук падающего тела. Через тридцать секунда они вышли, сменили магазины плавными, отработанными движениями и пошли дальше, к следующей точке. Как автоматы. Точные, безэмоциональные, смертоносные автоматы. И тогда я увидел его. На крыше того самого элеватора, силуэт на фоне зарева. Высокий, прямой, в такой же форме, но даже на расстоянии чувствовалась… не харизма. Авторитет. Холодная, неоспоримая сила. Макаров. Он не стрелял. Он наблюдал. Рука с планшетом, вторая у рации. Он был дирижёром этой беззвучной симфонии смерти. И оркестр играл безупречно. Меня пронзило странное чувство. Не страх, а почтительное, ледяное восхищение, смешанное с горечью. Это и была та самая ставка на эффективность. Не про героизм. Про результат. Максимум эффекта при минимуме шума и потерь. Мой отец, Сергей Шарапов, говорил: «Победа достигается не через личный героизм в бою, а через стратегическую подготовку, которая делает поражение противника неизбежным, как рассвет». Я всегда думал, что это красивые слова старого полковника. Теперь я видел их воплощение в камне, стали и плоти. Макаров превращал хаос порта в порядок, один квадратный метр за другим. Методично. Безжалостно. (Р) — Спартак, «Крёстный» на связи. Ваш сектор? — в наушниках раздался спокойный, низкий голос Фирова. Не было ни «как слышно», ни лишних слов. (Р) — «Крёстный», «Спартак». Восточный пирс, подход к складам. Противник пассивен. «Красные» работают слева от нас. (Р) — Вас понял. Ваша задача — закрепиться там, контроль над кранами и подъездами. «Красные» обеспечат фланг. Не мешать им. Повторяю, не вступать в их зону ответственности. Держать дисциплину. Конец связи. Приказ был ясен. Мы были не ударным кулаком, а пробкой. Держать, пока другие делают дело. Раньше бы такое унизило. Сейчас — нет. Это была часть плана. Эффективного плана. (Р) — Рота, за мной. На пирс. Занять оборону у кранов №3 и 4. «Иргун», расставь наблюдателей. Мы побежали, наконец вырвавшись на открытое пространство. И тут же по нам ударили. Не снайпер и не засада. С верхних этажей дальнего склада застрочил пулемёт. Тупо, беспорядочно, но плотно. Свинцовый ливень заплясал по бетону вокруг нас. Рефлекс заставил всех броситься в укрытие. (Р) — Это «Спартак», открыть огонь, координаты... (Р) — «Спартак», это «Иргун»! Окна задымлены, трассеров нет! Тупиковая ситуация. Высунешься — получишь очередь. Лежать — значит не выполнить приказ. Тупое упрямство противника, не читающего сценарий Макарова. Мясорубка. Начиналась та самая, тупая мясорубка. И тут сверху, со стороны моря, донёсся нарастающий рёв. Не вертолёта. Мотора катера. И не одного. Я рискнул выглянуть. Из-за полузатопленного судна выскочили два надувных катера с мощными моторами. На них — те же солдаты Макарова. Они не стали высаживаться под огнём. Они, даже не замедляясь, прошли вдоль пирса, и бойцы на бортах дали две короткие, прицельные очереди из крупнокалиберных пулемётов прямо в окна того склада. Стекло и каменная крошка полетели вниз. Пулемёт захлебнулся. Катера, описав дугу, умчались обратно в темноту, как призраки. Всё. Тишина. (Р) — Зачистка. Вперёд, — скомандовал я, и мы снова двинулись. Через десять минут мы были на позициях. Порт затих. Где-то ещё постреливали, но очагового сопротивления не было. Макаровцы растворились так же внезапно, как появились, оставив после себя только трупы в камуфляже ХТШ да ощущение нереальности происходящего. Я стоял на пирсе, спиной к холодной металлической ноге крана, и смотрел, как к причалу подходят первые российские БТРы. Работа сделана. Эффективно. Без пафоса. Без лишних потерь. В бинокль я снова нашёл Макарова. Он спускался с элеватора, разговаривая по рации. Рядом с ним появилась ещё одна фигура — Фиров, «Крёстный отец». Они обменялись короткими фразами, Фиров кивнул. Деловое общение двух мастеров. Двух воплощений той самой философии, которую я когда-то считал абстрактной. Я опустил бинокль. В животе была пустота, но не от голода. От осознания. Вот она, настоящая война. Не та, где ты бьешься лбом об стену. Та, где ты находишь слабое место в стене, или ждешь, пока её взорвут другие, более умелые. Макаров и Фиров были теми, кто взрывал стены. Мне же пока что доверяли быть пробкой в образовавшейся дыре. (Р) — «Спартак», это «Иргун». Связь с батальоном восстановлена. Докладывать? — Симонов подошёл, его лицо в бликах пожара было невозмутимо. (Р) — Доложи: порт под контролем. Потерь нет. Ждём дальнейших указаний, — сказал я, и в голосе прозвучала непривычная для меня самого твердость. Не бравада, а констатация. (Р) — Понял, — Симонов отошёл, бросив на меня оценивающий взгляд. В нём, кажется, мелькнуло что-то кроме привычной презрительности. Что-то вроде... признания? Я посмотрел на грязную воду в порту, где отражалось багровое небо. Отец... его ставка на эффективность была не просто словами. Это был закон выживания и победы в этом новом, холодном и расчётливом мире. И первый урок этого закона мне только что преподали. Молча, без единого слова в мой адрес. Глава «порядка» в моей войне только началась. И я был готов её учить. Любой ценой. Но теперь я знал — цена должна быть не моей кровью, а работой мысли. Шум боя в порту стих, перекочевав глубже в город, в старую часть, где узкие улочки превращались в идеальные ловушки. Джихадистов отбросили, но не добили. Война, как осьминог, втягивала щупальца, чтобы ударить из другой темноты. Мы не успели толком перевести дух, как эфир ожил новым приказом. (Р) — Всем моим, внимание. Говорит «Рэмбо». Порт зачищен. Молодцы. Теперь слушайте и запоминайте. Противник несёт потери, но не сломлен. Разведданные указывают на возможные попытки подтянуть резервы через агломерацию и восточные окраины. Наша задача — стать глазами и заблаговременным предупреждением. Голос майора Петренко был спокоен, деловит. Но за ним сквозила тень чужой воли. Это был не его почерк. Его приказы звучали иначе: «Комаров, возьми там-то, посмотри сюда». А тут — чёткий, масштабный план расстановки сил на карте целого города. Это был почерк штаба. Почерк Макарова, согласованный с высшим командованием. Нас встраивали в чужой, большего размаха механизм. (Р) — «Спартак», — голос Петренко выделил мой позывной. — Твоему орлу — отдельная задача. Видишь на карте точку «Сатурн»? На планшете пульсировала метка в тридцати километрах к северо-востоку от порта, в горной местности. Я увеличил изображение. Цитадель Салах ад-Дина. Древняя крепость, вросшая в скальный хребет. (Р) — Вижу, «Рэмбо». Цитадель. (Р) — Верно. Высота 700 метров. С неё как на ладони видны все подступы к Латакии с суши и половина побережья. Кто владеет ею — владеет всей оперативной картиной. Разведка доложила о наличии там небольшого гарнизона ХТШ, вероятно, корректировщиков или дозора. Командование считает её ключевой. Твоя разведрота берёт её. Тихо и быстро. Никакого штурма по всей горе. Дерзкий рейд. Взял, зачистил, укрепился, доложил. Вопросы? Вопросов не было. Было холодное, щемящее чувство на стыке азарта и ответственности. Шестьдесят человек против неизвестного количества бойцов, засевших в тысячелетней крепости на горе. Дерзость, граничащая с безумием. Или с гениальностью. Тактическая гениальность Макарова, который видел не просто здания, а господствующие высоты. Ключевые узлы. (Р) — Вопросов нет, «Рэмбо». Принято. (Р) — Удачи, «Спартак», конец связи. Час спустя наша колонна из нескольких внедорожников и бронированного «Тайфуна» петляла по горной дороге, оставляя позади дымный след Латакии. Дорога в горы была адской. «Тайфуны» ковыляли по разбитой дороге, петлявшей по склонам. Рассвет только начинал красить небо на востоке, когда впереди, на вершине гряды, вырисовался силуэт. Цитадель. Не просто руины, а монолит. Массивные стены, башни, вписанные в скальный рельеф так, что было неясно, где кончается камень горы и начинается камень, сложенный людьми. Даже сейчас, в предрассветных сумерках, она внушала не уважение к истории, а холодную, практичную мысль: взять это будет чертовски сложно. Мы остановились в полукилометре, в складке местности. Пеший подход. — Слушайте все, — мои слова падали в мёртвую тишину, нарушаемую лишь горным ветром. — Крепость. Главные ворота на восточном склоне, скорее всего, на замке и под наблюдением. Но есть потерны, служебные входы, бреши от времени и обстрелов. Разбиваемся на три группы. Первая — со мной и «Иргуном», просачиваемся через южную брешь, которую показала разведка. Вторая — отвлекающая, создаёт шум у восточной стены. Третья — резерв и блокировка возможных путей отхода на западном склоне. Цель — не дать им организоваться. Двигаемся от двора к дворику, от башни к башне. Используем гранаты и ближний бой. Огневой контакт на расстоянии сводим к минимуму. Понятно? Короткие кивки. Ни страха, ни лишнего энтузиазма. Профессионализм. Мы поползли вверх по каменистому склону, цепляясь за выступы и чахлые кусты. Брешь в стене оказалась реальной — часть кладки обвалилась, образовав узкий, заваленный камнями проход. Вонь стояла невыносимая — что-то сладковато-трупное. Очевидно, джихадисты использовали это место как склад для мёртвых тел. Идеально для того, чтобы не ожидать гостей. Просовываясь внутрь, я на мгновение застыл. Мы были внутри толстенной стены, в узком, тёмном коридоре. Воздух был холодным и спёртым. Света — только от моих ПНВ. Я коснулся стены — камень, возрастом в восемь веков, холодный и неровный. Ирония не ударила меня сразу. Она пришла позже. Первая стычка была короткой и яростной. Мы вышли во внутренний дворик, где у потухшего костра дремали трое боевиков. Симонов снял одного бесшумно, ножом в горло. Двоих остальных мы добили в полусне, не дав вскрикнуть. Тела оттащили в тень. Дальше пошло по накатанной. Группа у восточной стены начала шуметь — пару холостых выстрелов в воздух, крики на ломаном арабском. Гарнизон, больше похожий на сонное ополчение, засуетился. Их внимание было приковано к воротам. А мы, как крысы, уже бегали по их тылам. Бой рассыпался на серию коротких, жестоких стычек в тесных помещениях: в старой конюшне, где теперь хранились ящики с патронами; на узкой лестнице, ведущей на стену; в круглом зале с разбитыми сводами, который они использовали как столовую. Мы использовали гранаты — в таких помещениях это было решающим аргументом. Грохот разрывов, усиленный каменными стенами, был оглушительным. Пыль, дым, крики раненых, короткие, отрывистые очереди. Хаос, который мы создали, был нашим главным союзником. Через сорок минут всё было кончено. Последнюю группу, пытавшуюся бежать через западные потерны, встретил и уничтожил наш блокирующий отряд. Тишина, наступившая после боя, была густой, звонкой в ушах. Я стоял на самой высокой точке цитадели — на одной из башен, и смотрел на просыпающийся мир. Вид был ошеломляющим. Как на ладони лежала вся Латакия — серо-белое пятно города, сверкающая на первых лучах солнца полоска порта, изумрудные поля и оливковые рощи у подножия, и дальше — бескрайняя синь Средиземного моря. Отсюда можно было разглядеть движение каждой машины на дорогах. Здесь был ключ ко всему региону. Макаров это понимал мгновенно. Он мыслил не квадратными километрами, а доминированием над пространством. Я медленно прошел по крепости. Мощные стены, сложенные из тёсаного известняка, всё ещё внушали трепет. Арки, полуразрушенные галереи, темницы. И в центральной, наименее повреждённой башне, в нише, заваленной щебнем, я нашёл его. Не клад, а свидетельство. Ржавый, искореженный наконечник копья, почти рассыпавшийся от времени, и рядом — крошечный, оплавленный свинцовый крестик, вросший в камень. Артефакты. Возможно, от тех, кто брал эту крепость восемь веков назад. Крестоносцы. Я зажал холодный металл крестика в ладони. Ирония истории била током. Мы, российские солдаты, в чужой стране, берём крепость Салах ад-Дина — величайшего противника крестоносцев. Мы — новые крестоносцы? Нет. Но параллели лезли в голову сами. Мы тоже пришли издалека, со своей «верой» — военной доктриной, идеями порядка. Мы тоже пытались отвоевать у «неверных» — у фанатиков ХТШ — кусок земли, оплот для «своих» (алавитов). И так же, как они, мы зависели от линий снабжения, от поддержки с моря (порта), от господства над высотами. — Спартак, всё чисто. Гарнизон уничтожен. Что прикажешь? — Симонов прервал мои мысли, вытирая клинок о штанину. — Обустраиваемся, «Иргун». Это теперь наш КП. Идеальные позиции для наблюдения и корректировки у них уже есть — смотри, там и там следы недавнего пребывания: обёртки, гильзы. Используем их. Но сделаем по-нашему. Мы принялись работать. Средневековая крепость стала полигоном для современной военной мысли. В амбразурах для лучников установили станковые гранатомёты и пулемёты «Печенег», прикрыв их маскировочными сетями. На самой высокой башне, где когда-то дежурил часовой с факелом, развернули мощную РЛС наземной разведки «Фара» и антенны спутниковой связи. Каменные мешки-барбаканы превратились в снайперские гнёзда. В глубоких, прохладных подвалах, где хранились запасы продовольствия, оборудовали командный бункер с картами, экранами и генератором. Я стоял на древней стене, глядя вдаль, где начиналась вражеская территория. В одной руке — планшет с картой и данными от дронов. В другой — тот самый старый, оплавленный крестик. — «Спартак» докладывает «Рэмбо», точка «Сатурн» взята. Противник уничтожен. Оборона организована. Веду наблюдение. Координаты для арты готовы к передаче. Пусть подкрепление попробуй найти. Мы его встретим. Мой голос звучал уверенно. Мы были уже не просто пробкой в дыре. Мы стали глазом и мечом. Глазом, видящим далеко. И мечом, который мог указать цель для сокрушиющего удара, оставаясь сам в неприступной твердыне. Макаров дал задание. Отец учил эффективности. А я, Владимир Комаров, только что применил оба урока, использовав камни крестоносцев для войны XXI века. Это был наш новый форт. И с него открывался вид на всё грядущее противостояние. Спокойствие на вершине мира длилось недолго. Час, может, два. Достаточно, чтобы замаскировать позиции и прописать первые цели для артиллерии на дорогах, уходящих вглубь страны. Достаточно, чтобы почувствовать себя повелителем этой каменной твердыни. И тогда мир под нами взорвался. Сначала с южного склона, где тропа была шире, ударил гранатомёт. Снаряд с воем врезался в основание нашей башни-КП, осыпав всех каменной крошкой и пылью. Потом с востока и запада, из-за скальных выступов, застрочили пулемёты. Трассирующие очереди, словно огненные хлысты, били по древним стенам. (Р) — Контакт! Все по позициям! Враг со всех сторон! — заорал Симонов, уже вскидывая свой АК к щели в стене. Их было много. Не десяток. Десятки. И они лезли по склонам, используя те же укрытия и складки местности, что и мы. ХТШ быстро опомнились и поняли, что потеря глаза — смерти подобна. (Р) — Спартак, «Иргун»! Вижу смертников! Трое, с юга, в чёрном, несут что-то объёмное! Ад перешёл на новую ступень. Смертники. Фанатики, готовые смешать крепость и нас с камнями в пыль. Пулемётный огонь по ним был рискован — детонация. Нужны были точные выстрелы. Снайперские. (Р) — Все снайперы и лучшие стрелки — на южную стену! В головы! Не дать подойти к стенам! — я выскочил из КП на открытую площадку, рискуя получить шальную пулю, но мне нужно было видеть. Рота работала чётко. Треск выстрелов, крики команд, вой пуль, рикошетящих от камня. Двух смертников уложили наши снайперы. Третий, раненый, споткнулся и скатился вниз, где его «груз» сработал, осыпав склон обломками и пылью. Но это было только начало. В бинокль я видел, как на дальних дорогах, внизу, поднималась пыль. Колонны. Пикапы с пулемётами, несколько старых грузовиков. Подкрепление. Не к нам. К Латакии. Чтобы залить порт кровью и отбросить «Рэмбо» обратно в море. — Связь с «Рэмбо»! Срочно! — я влетел обратно в бункер, где радист, бледный, но собранный, уже крутил ручки. (Р) — «Спартак» на связи! Точка «Сатурн» под сильнейшим натиском! Но главное — вижу вражеские колонны в квадратах В3, Г2 и Д7! Движутся к Латакии! Запрос на немедленный артиллерийский удар по целям! Данные передаю! Я диктовал координаты, поправки, типы целей. Голос хрипел от пыли и напряжения. Снаружи грохотало. Очередь крупнокалиберного пулемёта прошила дверной проём, вырвав кусок древнего камня. (Р) — «Спартак», «Рэмбо». Данные получены. Батареи готовы. Но у нас тут тоже жарко. Подтверждаю цели. Огонь на поражение. Минута ожидания показалась вечностью. Потом с запада, со стороны моря, донёсся отдалённый, мягкий гул. И через несколько секунд мир внизу, у подножия гор, вспыхнул. Сперва вспышки, потом чёрные грибы дыма, потом, наконец, донёсся рокот разрывов. Снаряды «Акаций» и «Мсты-С» ложились точно в колонны, превращая технику и живую силу в огненную кашу. Одна колонна остановилась, вторая попыталась рассредоточиться и попала под второй залп. Третья замерла, поняв ловушку. (Р) — Прямые попадания! Цели поражены! — закричал я в микрофон, чувствуя дикую, звериную радость. Мы сделали это. Мы не просто оборонялись. Мы наносили удар. Мы сковали их здесь и убили их резерв. Но цена была высокой. Наш успех внизу обозлил осаждающих нас до бешенства. Они пошли на яростный, почти самоубийственный штурм. Пулемётные гнёзда захлёбывались, меняя стволы. Боеприпасы таяли. У нас уже было трое убитых и семь раненых, которых едва успевали оттаскивать в подвал. Стены, пережившие века, теперь крошились под огнём РПГ и крупнокалиберных пулемётов. (Р) — «Рэмбо», это «Спартак»! Нас прижали! Требуем срочного подкрепления! Боеприпасы на исходе, много раненых! Повторяю, требуется срочное подкрепление или эвакуация! Ответа не было несколько долгих минут. Только треск помех и голос Петренко, переговаривающегося с кем-то на заднем плане. Потом он вернулся, и в его голосе впервые зазвучало напряжение: (Р) — Держись, «Спартак». Помощь в пути. Минут через двадцать. Держись любой ценой. Двадцать минут в этом аду были вечностью. Они вломились внутрь. Сперва через пролом в восточной стене. Потом через главные ворота, которые мы не успели как следует завалить. Бой превратился в хаотичную, кровавую рубку в каменных коридорах и внутренних двориках. Мы отступали, сбиваясь в последний периметр вокруг командной башни. Стреляли почти в упор. Симонов, окровавленный, с рассечённой бровью, отбивался прикладом, когда кончились патроны в пистолете. Надежда таяла с каждой минутой. Боевики, озверев от потерь и понимая, что терять уже нечего, пошли на отчаянный штурм. Они забрасывали нас гранатами, лезли на стены по верёвкам с крюками. На южной стене уже завязалась рукопашная. Я бросился туда, выхватив из ножны свой штык-нож. В узком проходе между двумя полуразрушенными зубцами на меня, с окровавленным ятаганом в руке, бросился здоровенный джихадист с горящими фанатичным огнём глазами. Он был силён и быстр. Наш клинки скрестились с лязгом. Он рванул, пытаясь выбить оружие из моих рук. Я отпрыгнул, чувствуя, как лезвие просвистело у груди. Мы кружили, как два волка в смертельной схватке. Выстрелить было нельзя — свои. Опыт, инстинкты, жестокие уроки плена — всё смешалось в кровавом тумане. Но и он был не новичок. Мы парировали, наносили удары, которые противник едва успевал отвесть. Из этого противостояния не было победителя. Только смерть одного из нас. И в этот миг апофеоза мир сузился до лезвия перед лицом. За спиной противника мелькнула тень. Высокая, стремительная. И блондинка. На секунду я замер, думая, что это галлюцинация от потери крови. Но нет. Она, в такой же разгрузке, что и мы, с шевроном ВДВ, в мгновение ока сократила дистанцию. Не выстрелила — в тесноте был риск попасть в своего. Вместо этого она, с разворота, со всей силы всадила лезвие своей сапёрной лопатки — острой, как бритва — прямо в основание черепа джихадиста. Раздался тот самый жуткий, влажный хруст. Взгляд противника остекленел, он рухнул как подкошенный, обнажив за собой мою спасительницу. Она выдернула лопатку, одним движением отряхнула её, и её холодные, голубые, как горное озеро, глаза на мгновение встретились с моими. В них не было ни страха, ни ликования. Была лишь четкая, профессиональная оценка обстановки. — Цепляться за камни не советую, капитан. Ещё живы? — её голос был низким, хрипловатым от напряжения, но абсолютно властным. Она не стала ждать ответа. Кивком головы подала сигнал своим, и те, словно по волшебству, очистили двор, загнав оставшихся боевиков в узкий проход, где их накрыли кинжальным огнём с двух сторон — её люди и мои, собравшиеся с силами. Огневой мешок. Идеально организованный разгром. Через пятнадцать минут всё было кончено. Грохот боя сменился треском горящих обломков, стонами раненых и приглушёнными командами. Штурм был отбит. Нападавшие, потеряв управление и неся чудовищные потери, откатились вниз по склонам, преследуемые точным огнём с вертолётов. Я, опираясь о стену, подошёл к ней. Она отдавала короткие, чёткие указания своим бойцам по обороне периметра и эвакуации наших раненых. В её осанке, в каждом жесте чувствовался авторитет. Не криком добытый, а естественный, как дыхание. — Капитан Владимир Комаров, разведрота 104-ого полка. Благодарю за подмогу. Вы вовремя, — сказал я, протягивая руку. Она оценивающе взглянула на меня, потом на мою окровавленную руку, и крепко пожала. Её хватка была сильной, твёрдой. — Старший лейтенант Александра Наумова, разведрота 217-ого. Позывной «Валькирия». Приказано было вытащить вас, капитан. Рада, что не опоздала. — Лёгкая, едва уловимая ухмылка тронула уголок её губ. — Хорошо окопались. Но без внешнего контура обороны на такой высоте — самоубийство. — До подкрепления надо было ещё дожить, старлей, — парировал я, но беззлобно. Меня зацепило не только её умение воевать, но и её подразделение. 217-й полк. Легендарный. И тут в голове щёлкнуло. — В 217-м, во время Второй Чеченской... там ведь начинал Макаров? Её взгляд стал чуть более внимательным, изучающим. — Начинал. От командира взвода до разведроты. Полк этим гордится, хоть сейчас о нём и не очень любят вспоминать в связи с... текущими событиями. — Она сделала паузу, глядя на разгром внизу. — Вы хорошо поработали артиллерией. Колонны разбиты. Боевики в Латакии, судя по перехвату, начали отход с позиций. Перегруппировываются где-то дальше, в горах. Ищут новые рубежи. Я подошёл к краю стены, рядом с ней. С высоты открывалась грандиозная и страшная картина. Дороги были усеяны дымящимися остовами машин. На склонах нашей горы чернели десятки неподвижных фигур. Внизу, в Латакии, очаги пожаров смещались, уползая от центра к восточным окраинам. Враг не был уничтожен. Он был ранен, отброшен, но теперь отступал не в панике, а с расчётом, выбирая позиции, где наши техника и авиация будут не так эффективны. Война не закончилась. Она просто сменила форму. Из лобового штурма превратилась в изматывающее противостояние, в игру на выживание и терпение. Я посмотрел на Наумову. На её профиль, озарённый заревом с запада. На её уверенную, прямую спину. Она и её люди были другим типом солдат. Не призраки Макарова, не штабные стратеги. Они были стальным кулаком, который мог прилететь с неба и выстоять в самом аду. И этот кулак только что спас мне жизнь. — Значит, теперь они будут прятаться в горах, — тихо сказал я, больше себе, чем ей. — Значит, нам придётся их там искать, капитан, — так же тихо, но твёрдо ответила она, не отводя взгляда от темнеющих горных хребтов. — Ваша цитадель нам больше не нужна. Завтра передаём её выжившим садыкам. А нам с вами, кажется, предстоит работать вместе. Прикажут — научитесь спускаться с вертолёта на тросе. Без предупреждения. Она повернулась и пошла, отдавая новые распоряжения. Я остался стоять на стене, чувствуя адреналин понемногу отступать, сменяясь новой, странной смесью усталости и ожидания. Битва за крепость была выиграна. Ценой крови. Но она показала главное: одиночная высота — ничто без поддержки. И что на этой войне есть те, на кого можно положиться. Даже если это строптивая блондинка-воительница с позывным «Валькирия».