Между молотом и цитаделью

7:30 20 марта 2030 года Пригороды Алеппо, провинция Халеб, Сирийская Республика Война, как нищий у разбитого корыта, начала собирать подачки. Только не нам, конечно. «Новым садыкам» — так теперь называли тех, кто присягнул алавитскому королевству и махнул рукой на Дамаск. И нам, «военным советникам». Москва, судя по всему, нанюхалась пустынного ветра, на котором пахло не только порохом, но и средиземным морем, и геополитикой. А для красивых переговоров нужен был красивый козырь. Не Латакия, уцелевшая кроха, а Алеппо. Второй город. Сердце, которое мы должны были вырвать и, отмыв от крови, торжественно положить на стол переговоров в Стамбуле. Для этого благого дела из двух разведрот – моей и Наумовой – слепили сводное подразделение. Сто двадцать человек. Задача – разведка боем на северных подступах к старому городу, у самых подножий Цитадели. Разведка боем. Оксюморон, тупой и кровавый. Полезть в пасть к чудовищу, сунуть туда руку и на ощупь посчитать, сколько у него зубов. А ещё желательно понять, нет ли там кариеса. Меня от одной мысли подташнивало. Это был прямой путь к тому самому второму бою, к пирровой победе, а заодно к груде тел под Днепром. Петренко, давая задачу, смотрел на меня тяжело. Он всё понимал. Но приказ есть приказ. «Найти слабое звено, Комаров. Не проламывать лбом, а найти дыру». Перед выдвижением ко мне подошла Наумова. В полном снаряжении, с «Винторезом» за спиной и автоматом на груди, она казалась не девушкой, а какой-то древнегерманской валькирией, вылитой из стали, подстать её призывному. Выше меня почти на голову, блондинистое каре, выбившееся из-под шлема, прилипло к вспотевшему виску. Глаза – холодные, синие, как ледник. — По слухам, Макаров скоро вернётся в штаб, — сказала она без предисловий, проверяя крепление разгрузки. Голос низкий, ровный, без нервозности. — Может, всё изменится. Эти штабные крысы хоть немного мозги проветрят. Я хмыкнул, поправляя приклад своего нового АК-12. «Внутренний Круг». Призраки Латакии. Эффективность, доведённая до абсурда. Отец бы одобрил. А я… я не знал. Макаров был легендой и кошмаром в одном флаконе. — С Макаровым или без, — пробормотал я, — а лезть в эту каменную мясорубку придётся нам. Готова? Она кивнула, одним движением взведя затвор: — Мои ребята будут прикрывать с флангов. Ваши – на острие. Вы лучше чувствуете… такие места. Она не сказала «ловушки» или «засады». Сказала «такие места». Видимо, слухи о моём «бзике» дошли и до неё. Не упрёк, а констатация. И, чёрт побери, она была права. Мы двинулись на север, покидая относительную безопасность наших позиций. Город встречал нас молчанием. Не мирным, а зловещим, притаившимся. Разрушенные шестиэтажки смотрели на нас пустыми глазницами окон. Воздух пах пылью, разложением и сладковатым запахом неубранных тел – фирменный аромат Алеппо. Продрались через окраины, используя проходы в стенах, канализационные люки – всё, что могло дать хоть какую-то тень и укрытие. Мои нервы были натянуты как струны. Каждый переулок, каждый обломок казался потенциальной могилой. Наумова шла рядом, её спокойствие было почти осязаемым, как щит. По рации она отдавала короткие, чёткие команды своим группам, создавая вокруг нас движущийся периметр. И тут мы его нашли. Или он нашёл нас. Слабое звено. Полуразрушенный караван-сарай, древняя постройка для торговцев, зиял чёрным провалом арочного входа. Сверху данные БПЛА показывали, что за ним – сеть узких улочек, ведущих почти к самому подножию Цитадели. Идеальный, слишком идеальный коридор. Тишина вокруг него была неестественной, гнетущей. Даже птиц не было. (Р) — Попахиевает, — скрипнул я в рацию, замирая за углом. (Р) — Согласна, — мгновенно отозвалась Наумова. — Но приказ – проверить. Давай стандарт: два огневых отделения на вход, остальные – прикрытие. Это была формальность. Оба мы уже знали, что будет дальше. Но приказ есть приказ. Оксюморон. Мои ребята, шестеро, на низком старте замерли у меня за спиной. Симонов, его лицо со шрамом исказила гримаса предчувствия. Я кивнул. Они рванули внутрь, рассредоточившись. Первые секунды – тишина. Потом – сухой, лающий звук выстрела из ВСС. Сигнал. Обнаружено что-то. И в этот момент мир взорвался. Это был ад, приведённый в систему. Взрывы пришли не с неба, а из стен. Заранее заложенные фугасы в фундаментах домов по обе стороны от караван-сарая рванули почти одновременно, сминая каменную кладку в пыль и обрушивая тонны обломков. Не для того, чтобы убить – для того, чтобы отрезать. Оглушительный грохот, облако пыли, и наш тыл, где находились основные силы прикрытия, был отрезан стеной щебня и огня. Одновременно с крыш и из подвалов ударили пулемёты – не хаотично, а по секторам, по чётко спланированным коридорам убийства. — В укрытие! — закричал я, но мой голос потонул в грохоте. Люди падали, сражённые первым же шквалом. Я откатился за обломок колонны, сердце колотилось о рёбра. (Р) — «Валькирия», «Валькирия», приём! — шипел я в рацию. В ответ – только пронзительный вой помех. Чёрт, РЭБ! Они глушили связь. Мы оказались не просто в ловушке, а в изолированной ловушке. Как крысы. Из провала караван-сарая выбежали двое моих. Один сразу споткнулся и упал, сражённый очередью. Второй, Симонов, дополз до меня, его лицо было в пыли и крови. — «Спартак», связь мертва! — выкрикнул он, вжимаясь в камень рядом. — Что за хуйня? Они нас как на учениях взяли! Именно. Как на учениях. Чётко, методично, с учётом наших вероятных действий. Это не было импровизацией фанатиков. — Это не Хайят Тахрир, — скрипнул я, всматриваясь в пляску трассеров. Огонь вёлся дисциплинированными очередями, с перестроением. — Это садыки из бывших офицеров Асада. Они знают наши уставы. Знают, как мы думаем. В этот момент в эфир, сквозь вой помех, прорвался обрывок чужой речи. Ломаный, гортанный русский: «...левая фланг, не дать...» Потом арабская команда, потом что-то на каком-то тюркском. Чеченском? Узбекском? Мозг, натренированный в украинском плену вычленять смысл из криков и шёпота, сработал. Разрозненные языки... но командование на русском. Ломаном. Как в тех сводках про ИГИЛ, где русскоговорящие эмиры командовали сбродом со всего мира. Этот ушёл в оппозицию, когда Асад пал. Он знал нашу тактику, знал наш язык. И он здесь, он командует. — «Иргун», — резко повернулся я к Симонову. — Командир у них – бывший наш, теперь их. Из ИГИЛовской братии. Он тут, рядом. Должен координировать. — И где он, этот ублюдок? В бункере отсиживается? И тут, как будто в ответ на его вопрос, в рации Наумовой – её канал глушили слабее, видимо, она была дальше от эпицентра РЭБ – прозвучал её голос, сдавленный, но чёткий: (Р) – ...пеленгую их команды... источник... район старой мечети... повторяю, мечеть... Мечеть. Конечно. Гуманитарный иммунитет. Ни наша авиация, ни артиллерия по ней просто так не ударят. Идеальный командный пункт. План, безумный и единственный, сложился в голове мгновенно. — Симонов, со мной. Кто ещё жив и может двигаться? — Я оглянулся. Из шестерых, что вошли, нас было теперь трое, включая меня. Ещё двое из прикрытия приползли. Пятеро. — Мы идём в канализацию. Все карты старого города показывали, что основные коллекторы сходятся как раз в районе больших зданий. Мечеть – не исключение. Мы найдём вход. Симонов, не задавая лишних вопросов, кивнул. Его глаза горели холодной яростью. Мы, как тараканы, отползли от света в темноту, отстреливаясь от наседавших боевиков, и нашли то, что искали: полузаваленный люк в переулке. Сорвав его, нырнули в зловонную, тёмную пасть. Туннель был низким, сырым. Мы двигались почти на ощупь, приглушив фонари, ориентируясь по звукам боя сверху и по смутному плану в моей голове. Запах говорил сам за себя: мы шли в нужном направлении. Через двадцать метров адской прогулки мы упёрлись в решётку. За ней – подвальное помещение. Свет. Голоса. Арабская речь, резкая, командная. Симонов беззвучно кивнул на решётку. Она была старой, ржавой. Я жестом показал – готовься. Взял гранату, но не боевую, а светошумовую. Выдернул чеку, выждал секунду, просунул сквозь прутья, отвернулся. Оглушительный хлопок и ослепительная вспышка наполнили подвал криками. Мы вышибли решётку плечом и ввалились внутрь. Комнатка была заставлена радиостанциями. У дальней стены, зажимая уши и щурясь, стоял мужчина в камуфляже, но без опознавательных знаков, с коротко стриженной седой бородкой. Не оборванец. Офицер. В его глазах читалась не паника, а ярость и расчёт. Он потянулся к пистолету на столе, но его опередила пуля из моего АК. Не смертельная – я выстрелил ему в руку. Он вскрикнул, отшвырнув рацию, которую как раз хватал другой рукой. Рация упала на пол. Он, не теряя присутствия духа, пнул ногой стол на нас и рванул к запасному выходу, скрываясь за дверью. Один из бойцов, не дожидаясь команды, вырубил аппарат. Наступила тишина. Не полная, но вой помех в эфире сменился треском и обрывками голосов. Я поднёс свою рацию к губам. Канал был чист. (Р) — «Валькирия», я «Спартак». Глушилка снята. Мы в их КП. Командир ушёл, ранен. Передерживаем позицию. «Заря», требую огневой поддержки по координатам... — я выпалил квадраты вокруг караван-сарая. — И срочной эвакуации раненых. Приём. Ответило не командование ВЧ, а сдавленный бас Фирова: (Р) — «Спартак», вас понял. «Молот» и мы в пути. Держитесь. «Валькирия» отходит к вам. Я опустил рацию. В руке тяжело лежала трофейная «рация ублюдка». Сквозь треск из её динамика доносились взволнованные, перебивающие друг друга голоса на арабском. Ключ. Ключ к их планам, к их мыслям. Я сунул её в разгрузку. Фиров знает арабский. Он заставит эту железку заговорить. А пока что нам нужно было выжить. И дождаться «Молота». Какого, чёрт возьми, «Молота»? Но спрашивать было некогда. Над головой, сквозь своды подвала, уже нарастал знакомый, зловещий гул турбин. Не вертолёта. Что-то большее. Мы вырвались из подземелья обратно в ад. Гул над головой перерос в оглушительный рёв, от которого содрогались руины. Я задрал голову, щурясь от солнца и пыли. Это был не транспортник. Ил-76, но его знакомые обводы были искажены выпуклостями и приливами. По бортам зияли тёмные люки, из которых торчали стволы. Гондолы. Как у американского АС-130 «Спектра», но наше, топорное, злое. «Молот». Значит, так. Он висел в небе, неподвижный и всевидящий, как гневный бог. И он не просто наблюдал. С его борта полился свинцовый ливень. Не прицельные очереди, а именно ливень. Сразу из нескольких точек. Крупнокалиберные пулемёты, автоматические гранатомёты, а может, и что покрупнее. Огненные трассы били не по площадям, а прицельно – туда, где секунду назад вспыхивали дула вражеских пулемётов, откуда летели гранаты. — Чёрт... — прошептал рядом Симонов, зачарованно глядя вверх. — Это же летающий «Буратино»... «Молот» работал методично, холодно. Каждый его залп был ответом на запрос с земли – я видел, как наши уцелевшие наводчики, пользуясь вернувшейся связью, подсвечивали цели лазерами. Но была и другая корректировка. Более точная. Я вытащил трофейную рацию. Из её динамика, поверх криков и арабской ругани, доносился один и тот же голос – голос раненого командира. Он пытался восстановить управление, отдавал приказы на отход, на перегруппировку. А «Молот», будто слыша его, переносил огонь именно туда, куда отводились остатки боевиков. Они бежали от свинцового дождя, накрывавшего их с небесной, неумолимой точностью. Блокада, та самая стальная пасть, начала трещать и расползаться. Мы пробились к основным силам. Картина была мрачной. Дым, гарь, стоны раненых. Наумова, с перевязанным плечом, командовала эвакуацией, её голос хриплый, но твёрдый. Её «Валькирия» превратилась в богиню подземного мира, покрытую сажей и кровью. — «Спартак», — кивнула она мне, её глаза встретились с моими. В них была та же усталость, тот же холодный расчёт. И что-то ещё... признание? — Отлично сыграли со связью. Я только мотнул головой, уже оценивая потери. Быстро, на глаз. Из ста двадцати человек способны передвигаться и держать оружие... меньше семидесяти. Остальные – убиты или тяжело ранены. Треть. Целая треть сводного отряда легла в пыль Алеппо за считанные минуты. Ради чего? Ради того, чтобы выкурить из норы одного офицера и взять его рацию. Оксюморон. Кровавый, дорогой оксюморон. В небе появилась новая точка – вертолёт Ми-8, летящий низко и стремительно. Он не стал садиться на открытом месте, изрешечённом огнём, а приземлился за ближайшей неразрушенной стеной. Из него, сгорбившись под несущим винтом, выскочили несколько фигур в камуфляже без опознавательных знаков. И среди них – Фиров. «Крёстный». Он двигался легко, по-кошачьи, его взгляд сразу выхватил меня и Наумову. — Доклад, — бросил он, не тратя времени на приветствия. Я коротко обрисовал ситуацию: засада, бывший офицер САА, его рация, работа «Молота». Фиров кивал, его лицо было каменным. Потом он взял у меня трофейную рацию, поднёс к уху, слушая панические переговоры боевиков. — Он где-то рядом, — тихо сказал Фиров. — Ранен, пытается собрать остатки. Не уйдёт далеко. — Он что-то отдал по своей рации бойцам иракской «Хезболлы» разумеется. Те растворились в руинах, как тени. Фиров оказался прав. Через двадцать минут они приволокли седобородого командира. Тот был бледен, из раны на руке сочилась кровь, но в его глазах всё ещё горел огонь фанатичной ненависти. Его поставили на колени перед Фировым. Допрос был коротким. Фиров не кричал, не бил. Он говорил. Говорил на идеальном, литературном арабском. Он назвал того по имени – «Тарик». Назвал его часть в САА, даже упомянул какого-то общего знакомого инструктора из ГРУ времён войны с ИГИЛ. Он говорил о чести офицера, о предательстве, о том, как его, профессионала, используют в качестве пушечного мяса какие-то эмиры из Средней Азии, сидящие в тылу. Давил на больное. На профессиональную гордость, растоптанную грязной войной за веру, которую он, садык, возможно, и не разделял до конца. Тарик сначала плевался, отказывался. Но Фиров был неумолим. Он не спрашивал о силах, о дислокации. Он спрашивал об одном: о старом городе. О том, что знает каждый бывший гарнизонный офицер в Алеппо. — Подземные коммуникации, Тарик, — голос Фирова был ледяным. — Карваны. Водостоки. Старая канализация времен франков. Ты вёл по ним подкрепления. Где входы? Какие ведут к Цитадели? Не к стенам – внутрь. Тарик замолчал. Он смотрел на Фирова, потом на дымящиеся руины, где его люди были перемолоты «Молотом». Гордость сломалась. Не под пытками, а под тяжестью правды. Он проиграл. Его хитрый план превратился в пыль благодаря тому, что какой-то русский капитан сумел добраться до его рации. Он заговорил. Тихо, отрывисто. Фиров слушал, изредка уточняя. Потом достал планшет, вызвал карту старого города. Тарик, стиснув зубы от боли, тыкал пальцем в точки. Здесь, под хаммамом. Там, в подвале разрушенной медресе. Главный ход... начинается у старого колодца возле мечети Аль-Умари, идёт почти полкилометра под землёй и выходит в старые винные погреба прямо под южной стеной Цитадели. Когда Тарик закончил, он выглядел опустошённым. Всё, что делало его ценным для своих – знание – было вынуто из него. Фиров отдал его своим людям, а сам повернулся к нам. — Ну что, командиры, — сказал он, глядя на меня и Наумову. — Пасть мы облапали. Зубья посчитали. И нашли дырку в щеке. Теперь надо пролезть в неё и вырвать глотку. Берёте своих уцелевших, кто ещё может воевать. Я дам вам группу своих. «Молот» будет висеть сверху и глушить любые их попытки переброски. Ваша задача – по этим туннелям проникнуть в Цитадель. Не штурмовать стены. Войти из-под земли и посеять хаос внутри. Остальное – дело за «красным спецназом» и основной группировкой. Я перевёл взгляд на Наумову. Она уже кивала, в её глазах горела та же решимость. Усталость, потери – всё это отступило перед холодной ясностью новой задачи. Не оксюморон. Не разведка боем. Диверсия. Точечный удар. То, что умел мой отец. То, что начинал понимать я. — Вас понял, «Крёстный», — хрипло сказал я. — Берёмся. Начиналась вторая часть ада. Подземная. Ночь в Алеппо – это отдельное состояние. Тёмное, вязкое, наполненное шорохами, далёкими взрывами и скрипом железа на ветру. Именно под этим чёрным саваном и начался главный штурм. Но не наш. Наш путь лежал вниз. Спуск в главный карван, тот самый, что вел к Цитадели, был похож на погружение в могилу. Запах сырости, вековой пыли и чего-то кислого – старой смерти. Фонари выхватывали из тьмы своды, сложенные из тёсаного камня ещё крестоносцами или айюбидами. Мы шли гуськом, я – впереди, за мной – Наумова, потом наши уцелевшие бойцы и бесшумные «тени» Фирова. Тишину нарушали только приглушённые шаги и тяжёлое дыхание. Мы шли по схеме, выбитой из Тарика. Каждый поворот, каждый ответвление сверялся с нанесёнными на планшет метками. Нервы были натянуты до предела. Каждый камень мог скрывать растяжку, каждый тёмный проход – засаду. И она нашлась. Примерно на полпути туннель расширялся в нечто вроде подземной цистерны. В свете фонаря я увидел, как тень метнулась в боковой проход. И не одну. Послышался сдавленный арабский шепот, металлический скрежет. — Стой! — шикнул я, прижимаясь к стене. Все замерли. Из темноты бокового прохода донесся резкий щелчок, потом шипение. И запах. Резкий, химический. Пороховой шнур. Или детонирующая лента. — Подрыв! — крикнул я уже громко. — Они хотят обрушить туннель! Мысли метнулись, как паника, но я её задавил. Они не ждали нас здесь. Они готовили сюрприз для основных сил, которые, по их мнению, должны были идти по поверхности. Значит, заряд уже установлен, они его только активируют. Бежать назад? Не успеть. — Наумова, прикрытие левого прохода! — выкрикнул я, уже двигаясь вперёд, не к выходу, а к источнику шипения. Я действовал на чистом адреналине и той животной хитрости, что спасла меня в сирийской пустыне. Фонарь выхватил клубки проводов, ведущие к мешкам со взрывчаткой, прилепленным к древним опорам свода. И двух боевиков, мечущихся у запала. Выстрелы Наумовой и наших бойцов загнали их обратно в проход, началась короткая, яростная перестрелка в замкнутом пространстве. А я рванул к заряду. Руки сами нашли режущие кромки ножа. Не разбираясь, что резать, я вспорол мешок, выдрал оттуда пластичную взрывчатку, швырнул её в сторону. Потом вцепился в провода, дёрнул. Что-то затрещало, искры брызнули в лицо. Шипение прекратилось. Вместо него нарастал грохот боя – сверху, на поверхности, началась основная атака. Своды туннеля содрогались от разрывов. — Готово! — закричал я, отскакивая от колонны. — Вперёд, пока не обрушило от арты! Мы бежали по туннелю, оставляя позади несостоявшуюся могилу. Через пять минут, оглушённые, но целые, упёрлись в каменную стену с железной дверью, заваленной щебнем. Погреб. Именно тот, что указал Тарик. Работали ломами и тишиной. Дверь поддалась с скрежетом, достойным ада. За ней – узкая каменная лестница, ведущая вверх. В сердце Цитадели. Бой внутри крепости был другим. Не открытое поле, не простреливаемые улицы. Это был лабиринт двориков, галерей, келий и залов. Каждый поворот – дуэль. Каждая дверь – ловушка. Но у нас было два преимущества: мы пришли из-под земли, откуда нас не ждали, и мы действовали как одно целое. Я стал глазами и ушами. Мой ПТСР, моя гипербдительность превратились в оружие. Я «чувствовал» засады за углом, слышал шепот перезарядки за стеной. Наумова стала волей и голосом. Мои обрывочные команды («Справа два, в нише!», «Наверху, в окне!») она мгновенно превращала в чёткие приказы для своих и моих бойцов. Мы не говорили лишних слов. Мы обменивались взглядами и жестами. Она прикрывала мой выход, я расчищал путь её штурмовой группе. Симонов и люди Фирова делали своё дело – беззвучно и смертельно. Их защитники дрались с отчаянием обречённых. Фанатизм сталкивался с холодной, слаженной эффективностью. Они бросались в самоубийственные атаки, но мы не давали им сблизиться, методично выбивая из укрытий гранатами и точными выстрелами. ССО Фирова работали на опережение, прочёсывая верхние ярусы, сбрасывая вниз «сюрпризы». Рассвет застал нас на главной стене Цитадели. Последний очаг сопротивления в северной башне был подавлен огнём «Молота» – одна точная очередь с неба превратила её в груду камней. Внизу, в городе, ещё гремели бои, но здесь, на вершине, воцарилась неестественная, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском раций. Мы стояли с Наумовой, оперевшись на древние зубцы. Оба в грязи, копоти, её перевязка пропиталась кровью, у меня тряслись руки от перенапряжения. Мы смотрели, как первые лучи солнца пробиваются через дым над Алеппо. (Р) — «Спартак», «Валькирия», — раздался в наушниках голос Фирова, лишённый эмоций. — Цитадель зачищена. Основные силы противника отступают на юг. Поступил приказ: прекращение огня по всему фронту. Начинаются переговоры. Переговоры. Слово, такое далёкое от вони пороха и вкуса крови. Я посмотрел наверх. «Молот», чёрная птица-мститель, совершил последний круг над захваченной крепостью и, набирая высоту, медленно развернулся на север. На Москву. Его работа здесь была сделана. Я перевёл взгляд на Наумову. Она уже смотрела на меня. В её синих, уставших глазах не было триумфа. Была та же пустота, та же горечь, что и у меня. Мы выиграли этот кусок ада. Но цена... цена висела в воздухе, как запах гари. Она молча протянула мне свою флягу. Я взял, сделал глоток тёплой, затхлой воды. Это был самый искренний разговор за всю ночь. Мы выжили. Мы сделали то, что должны были. А что будет дальше – решит не стальной «Молот» в небе, а кабинетные крысы в Стамбуле и Москве. И от этого на душе было не легче. Мы нашли укромный уголок в одной из уцелевших каморок цитадели, бывшей, вероятно, кельей стражника. Шум отступающего боя был далёким гулом, сюда долетали лишь отголоски. Здесь пахло пылью, дымом и древним камнем. Мы сидели на развороченном взрывом ящике из-под боеприпасов, спиной к прохладной стене. Молчание было не неловким, а усталым, общим. Первой нарушила его Наумова. Она сняла шлем, провела рукой по коротким, слипшимся от пота и грязи волосам. — «Спартак», — сказала она задумчиво, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Нестандартный позывной для нашего времени. Не «Волк», не «Медведь», не «Призрак». Гладиатор и вождь восставших рабов. Почему? Я взглянул на неё. Она хотела отвлечься. Уйти от картин ада в голове. Узнать что-то настоящее, под слоем грязи и псевдонимов. Это был её способ. — Он не мой, — тихо ответил я. — Я его унаследовал от отца. Она повернула голову, её уставшие глаза заинтересованно сузились. — Он был военным? — Полковник. Погиб шесть лет назад. На Украине, где и я потом... — я махнул рукой, не желая вспоминать плен. — Он взял его себе, потому что выбился со дна. Родился в глухой деревне под Майкопом, в семье, где водку пили чаще, чем хлеб ели. Из грязи — в князи, как говорится. Сила воли, талант. И Спартак, по его словам, был одним из самых талантливых полководцев в истории. Не по крови, а по уму. Вот и он... хотел таким быть. Наумова кивнула, обдумывая. Потом её взгляд стал аналитическим, каким он бывал на брифинге. — Фамилия у тебя... Комаров. Интересная анаграмма получается. Из «Ко-ма-ров» — «Ма-ка-ров». Случайность? Ледяная волна пробежала по спине. Она копала слишком близко к правде. Но после сегодняшнего ада, после того, как мы буквально дышали друг другу в спину, врать казалось кощунством. Да и устал я от этой лжи. Я вздохнул, смотря на свои потрескавшиеся, грязные руки. — Не случайность. И не фамилия. Во всяком случае, не моя настоящая. Она замерла, не дыша. — Владимир Комаров — это псевдоним. Я его придумал себе в шестнадцать, чтобы приписать два года и попасть в военную академию. По документам я Владимир Комаров. В реальности... я Алексей Шарапов. Наумова резко выпрямилась, её глаза расширились от искреннего шока. — Шарапов? Сергей Шарапов... это твой... — Отец. Да. Она откинулась на стену, тихо присвистнув. Её мозг, я видел, поочерёдно складывал пазлы: легендарный полковник, его внезапно объявившийся сын, невероятная карьера и странности в поведении. — Так значит, ты... наследник. В прямом смысле. — Она произнесла это без осуждения, с оттенком... понимания. — И твой дядя... тот самый мятежник и садист Шаров? — Михаил, да. Он меня из детдома и забрал, после того как отец погиб, а мать... не важно. И он же определил мой путь. Готовил не просто к армии. К «Внутреннему Кругу». К Макарову. Я говорил монотонно, выкладывая факты, как отчитывался бы о боевой задаче. О том, как дядя видел во мне «авангард русской нации». О том, что академия, контракт, война — всё это было не свободным выбором, а этапами программы по выращиванию нового командира для армии ультранационалистов. О том, как Макаров и Шаров вместе «отметились» в Мали. — А теперь... теперь я скован обязательствами, — добавил я горько. — Не только перед дядей. Перед одним человеком. В Ставрополе. Из-за этого... меня и двигают вверх так быстро. Заслуги — заслугами, но покровительство губернаторши Вишневской открывает двери, в которые иначе не постучаться. Наумова слушала, не перебивая. Её лицо было серьёзным маской, но в глазах я читал бурю: переоценку всего, что она знала обо мне. — Получается, ты между молотом и наковальней, — наконец сказала она. — Между долгом перед памятью отца-офицера, фанатизмом дяди-нациста, карьерой в армии Макарова и... связью с гражданской властью. Идиллическая жизнь. Её сарказм был созвучен моему собственному. Я хмыкнул. — Именно. А теперь, судя по всему, нас ещё и раскидают. Уже получил намёк. Твой 217-ой полк, как я слышал, грузят в Тартусе и переводят в Бенгази. Под крыло к Хафтару. А мою 104-ю бригаду... переподчиняют. Будем действовать на другом участке Ближнего Востока. — Я посмотрел на неё. — В Египте, если верить слухам. Суэц ждёт. Она долго смотрела на меня. Усталость, шок, горечь — всё смешалось в её взгляде. Потом она медленно кивнула. — Значит, сегодня был не только конец бою за Алеппо. Но и... наш последний совместный бой. Наверное. Тишина снова повисла между нами, но теперь она была иной. Гораздо более тяжёлой и осмысленной. Мы были не просто двумя командирами, выжившими в аду. Мы были двумя людьми, за плечами у которых оказались целые вселенные обязательств, лжи, долга и боли. И теперь наши пути, только начавшие сплетаться, снова расходились — её в пыль Ливии, меня в пески Египта. Она поднялась, её высокая фигура отбрасывала длинную тень в свете пробивающегося в амбразуру рассвета. — Что ж, Алексей Шарапов... — произнесла она моё настоящее имя впервые, и оно прозвучало странно и правильно одновременно. — Спасибо, что сказал. И... удачи в Египте. Постарайся не попасть в плен на этот раз. В её голосе была не колкость, а что-то вроде... неуклюжей заботы. Солдатской. — И ты, Шура, в Ливии не теряй свою роту. — Я тоже встал. — Ищи дыры в обороне. Как сегодня. Мы ещё секунду постояли друг напротив друга. Слишком много было сказано и не сказано. Слишком мало было времени. Потом она развернулась и вышла из каморки, её шаги отдались в каменном коридоре. Я остался один с гулом в ушах и тяжестью нового знания на плечах. Она теперь знала. И этот факт менял всё. И ничего. Война продолжалась. Просто следующий её виток будет на другом берегу Средиземного моря.