Экскурсия по аду

15:30 25 марта 2030 года Квартира Бочарова, р-н Измайлово, г. Москва, Российская Федерация Дым от косяка висел в комнате густой, ленивой пеленой. Я затянулся, почувствовал, как знакомое тепло разливается по жилам, притупляя острую, вечно ноющую боль в культе. Не боль от раны – та зажила. Боль от всего остального. На столе, заваленном пустыми банками из-под энергетиков и обертками от шоколадок, лежала карта. Не геодезическая, не топографическая. Криминальная. Наша с Пашкой рабочая схема. Он, как всегда, склонился над ней, водя обгрызенным карандашом по контурам районов. На его лице – сосредоточенность хирурга перед операцией. Пашка Александров. Мой ангел-хранитель с Винторезом и единственный человек, которому я еще верю. Он вытащил меня тогда, из-под обстрела, с оторванной ногой. Теперь вытаскивал из каждой новой задницы, в которую я нас с ним вляпывал. – Тут, в Марьиной Роще, чеченцы поставили новый «сейфовый» дом, – пробурчал он, не отрываясь от карты. – Через нашего знакомого из фебесов говорят. Аренда – космос. Но и гарантии – одни. – А нам «сейфы» на что? – хрипло выдохнул я, выпуская дым. – Нам главное, чтобы не палили по следу. Один раз уже хватило. Звонок в домофон прозвучал неожиданно, заставив Пашку вздрогнуть и потянуться к стволу, лежавшему на тумбочке. Я посмотрел на камеру. На экране – знакомое, но сильно изменившееся лицо. Щеки впалые, под глазами синяки, но в глазах – та же бесшабашная искорка, приправленная теперь новой, горькой усталостью. – Степашка, черт! – вырвалось у меня, и на секунду я забыл про дурь и про боль. Открыл. Витька вошел, пахнущий морозным мартовским воздухом, дешевым одеколоном и тоской. Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам – жесткая, мужская сцепка, проверенная окопами и пьянками в увольнительных. – Бочка, – хрипло сказал он. – Жив, сука. – Сам такой, – усмехнулся я. – Знакомься, Пашка Александров. Правая рука, брат. Паш, это Виктор, он же Степашка. С ним и с Шарой вместе срочку прогоняли и грызли гранит военной науки в училище. Пашка кивнул, оценивающе глянул. Ветеран узнает ветерана с полувзгляда – по особой сдержанности движений, по взгляду, который скользит по углам комнаты, отмечая выходы. – Приветствую, – коротко бросил Пашка. – Садись, – я махнул рукой на заваленный стол. – Выкладывай, как жизнь мотает. Пока без этого, – я ткнул пальцем в карту. Степанцов тяжело опустился на стул, достал пачку сигарет. Рука чуть дрожала. – Жизнь… Конкреции, Бочка. Алкоголь заедает по-черному. Казино тоже. Но… пытаюсь колоться. Я поднял бровь. – Колоться? – Да не так! – он криво улыбнулся. – Кодироваться. Нарколог, все дела. Наташа помогает. Она… она сила. Вступил в «Народную Россию», с ее подачи. Там нас, ветеранов, уважают. Лицом меня делают. Говорят, карьера в армии светит, как только мое подразделение куда-нибудь ввяжется. Опять. В его голосе не было энтузиазма. Была привычная, солдатская покорность судьбе. – А выборы? – спросил Пашка, глядя на Степана. Тот мрачно хмыкнул, затянулся. – Сурков Афонина сделал. Как и ожидалось. «Народная Россия» теперь в роли опереточной оппозиции. Будем «светлому будущему» аплодировать. Настроение в комнате сгустилось. Я взял косяк, сделал глубокую затяжку, пытаясь прогнать внезапно накатившую ярость. На этих выборах я, конечно, не голосовал. Какая разница, какая мразь в Кремле сидит, если тебе на апгрейд протеза и на дурь денег не хватает? – А у меня все проще, – сказал я, выпуская дым. – Живу один. Лера не дает видеть сына. Говорит, что не позволит это сделать убийце. Она не права. Я наемный специалист по решению проблем. А дурь – мое лекарство. И Пашка тут. Работаем. Я не стал вдаваться в подробности «работы». Степанцов и так все понял. Он видел карту. В этот момент с экрана телевизора, висевшего на стене, полился медвяный, уверенный голос. Владислав Сурков выступал перед многотысячной толпой у стен Кремля. Кадры показывали море лиц, плакаты с его портретами. Сограждане! Друзья мои! Взгляните на карту нашей судьбы. Мы не просто прошли ещё одну отметку. Нет. Мы форсировали реку времени. Мы оставили за кормой бурные воды смуты. Мы вырвали с корнем предательство, которое, как сорная трава, пыталось задушить наше будущее. И знаете что? Наши недруги, те, кто дрожал от злорадства, сегодня... они посрамлены. Их прогнозы рассыпались в прах. Их угрозы повисли в пустоте. Они думали, что свет России можно погасить? Они глубоко ошиблись. И потому — вперёд! Наш новый курс — это сталь в фундаменте. Не просто процветание. Творческая мощь миллионов свободных сердец! Мы заложим сады будущего в самых суровых землях. Мы построим города мечты там, где другие видели лишь пустоту. И тогда... тогда наша страна, наша возрождённая Россия, засияет таким чистым, таким ослепительным светом, что её сияние... затмит своим светом Рай! Мы молча смотрели на это шоу. Сурков улыбался. «Безликие» в камуфляже без знаков различия стояли за его спиной недвижимыми статуями. – Затмевать рай, – флегматично повторил Пашка. – Интересный лозунг. Для ада бы больше подошел. – О чем я и говорю, – я потушил косяк и развернул карту к Степанцову. – Вот наш «рай», Виктор. Настоящий. Тебе, как будущему защитнику отечества и члену партии, полезно будет знать, что на самом деле охранять. Я провел пальцем по центру. – Садовое кольцо. «Безликие». Это те самые, что за спиной у артиста на экране. Преторианцы Суркова. Формально – криминальный вакуум. На деле – главная крыша. Все платят им дань за возможность существовать. Они – арбитры и надсмотрщики. Палец пополз к окраинам. – Спальные районы. Легитимизированные ОПГ 90-х. Наши «родные» бандиты. Солнцевские, люберецкие, измайловские. Теперь они – «советы ветеранов». Тысячи таких, как мы с тобой, Виктор. Только они не спились и не подсели на дурь, а взяли под контроль ЖКХ и стройки. И ненавидят они не власть, а их. Я ткнул в район Котельников и Бирюлёво. – «Среднеазиатский анклав». Такси, доставка, клининг, ремонты. Теневая экономика мегаполиса. Их банк – хавала. Через них все деньги крутятся. И рядом – Бирюлёво. Пороховая бочка. Там дагестанцы и пакистанцы режут друг друга за героин и общаги. Азиатский ад посреди Москвы. – Чеченцы, – продолжил Пашка, видя мой интерес, – «Кадыровцы вне закона». Элитные наемники. У них самые чистые стволы и лучшая связь. Их нанимают для деликатных дел. Безнаказанны. Как спецназ, но фриланс. – А вот красота, – я показал на башни Москва-Сити. – Индийский IT-Синдикат. «Тхаги из Сити». Не бандиты, а программисты в Brioni. Кибермошенничество, колл-центры на всю Евразию. Мозг и финансовая система для всего этого бардака. И они же защищают системы «Безликих». Симбиоз. – И Азербайджанцы на «Садоводе», – закончил Пашка. – Контролируют всю еду и цветы в городе. Государство в государстве. По словам госдедов - без них Москва сдохнет с голоду. Поэтому их все боятся и уважают. Степанцов молча слушал, его лицо становилось все мрачнее. Он смотрел не на карту, а сквозь нее, будто видел знакомые улицы, залитые не светом «новой вехи», а грязным светом подъездных ламп и неоном забегаловок. – И где… где на этой карте мы? – тихо спросил он. Я горько усмехнулся. – Мы? Мы – пыль, Виктор. Мелкие хищники в огромном лесу, где у каждого дерева – свои клыки и когти. Мы работаем на тех, кто платит. Чаще всего – на «советы ветеранов» или на кого-то из этих, – я махнул рукой на Бирюлёво. – Платим процент «Безликим». И стараемся не попасть под раздачу чеченцев или не напороться на пакистанский нож в подворотне. В комнате повисло тягостное молчание, нарушаемое только пафосными завываниями Суркова с телевизора. Я снова почувствовал зуд в венах. Дурь переставала действовать, реальность с ее уродливой картой и болью возвращалась. И тут на моем телефоне, лежавшем рядом с картой, тихо и деловито вибрировал телеграм-бот. Одно короткое, как выстрел, сообщение. Я взял телефон, глянул. Пашка, поняв все по моему лицу, насторожился. – Работа? – спросил Степанцов. – Работа, – кивнул я, отсылая ему скриншот карты и краткое досье. – Пакистанец. Бирюлёво. Лидер местной ячейки «Братьев из Карачи». Заказ – от конкурентов. Джамаат, скорее всего. Или… может, и от самих «Безликих». Хотят поубавить пыл в «пороховой бочке». Я поднялся, костяная нога глухо стукнула об пол. Боль пронзила культю, свежая и ясная. – Ну что, братва, – сказал я, глядя то на Пашку, то на Степанцова. – Экскурсия по аду закончена. Пора идти зарабатывать на райский свет. Степанцов медленно встал. В его глазах бушевала внутренняя буря – отвращение, понимание, солдатская солидарность. – Бочка… будь осторожен. – Здесь осторожным не бывают, – отрезал я, уже проверяя обойму. – Здесь бывают быстрыми и безжалостными. Или мертвыми. Пашка молча собрал карту в трубку. Сурков на экране улыбался, обещая светлое будущее. Мы вышли в темный подъезд, навстречу московскому вечеру, который пахнет бензином, шаурмой и грядущей кровью.