Игра на опережение

7:00 1 апреля 2030 года. Восточное Средиземноморье, Десантное отделение БДК «Владимир Андреев» (для остального мира — сухогруз «Нептун-7» под панамским флагом). Внутри пахнет соляркой, металлом, потом и предбоевым волнением трёх сотен человек. Мой разведбат. До сих пор странно это слышать. Батальон. Не рота, не взвод. Триста парней, из которых двести — новички, не нюхавшие ничего, кроме учебки под Воронежем. А мне, майору в двадцать два года, доверили их вести в ад, который начнётся через несколько часов. Звёздочки на погонах всё ещё кажутся чужими. Не по весу, а по смыслу. Их дали не за выслугу лет, не за штабные интриги. Их дали за Латакию и за Алеппо. За то, что я смог не просто выжить в каменной ловушке, а переиграть её. Ну и как же без «вовремя занесённых побрякушек», как я мысленно называю коньяк «Луи XIII» и швейцарские хронометры, которые моя Шурочка — губернатор Вишневская — с присущей ей изящной безжалостностью направила «нужным людям» в Москве. Её логика проста: ей нужен сильный союзник в армии, мне — карьера без бумажной волокиты. Цинично? Безбожно. Но эффективно. Как учил Макаров. Именно его принципы я и продавил Петренко — теперь уже подполковнику и командиру всего 104-го полка. Убедил, что одной разведроты мало. Нужен целый батальон — мобильный, зубастый, способный не только смотреть, но и бить. Как «Красный спецназ» Макарова: его ДРГ — как яд, который парализует врага изнутри, а потом — ударный механизированный кулак под прикрытием РЭБ и ПЗРК в самое слабое место. Петренко, старый чеченский волк, сперва крутил у виска, но после Алеппо согласился. «Только смотри, Комаров, чтоб не положил их всех в первом же бою.». Моим начальником штаба ожидаемо стал Симонов. От младлея до старлея одним прыжком. Его шрам на лице теперь будто светится от внутреннего сарказма. «Комбат, — сказал он, приняв должность. — Если накосячишь, я сам тебе всыплю. Как в старые добрые на той высоте». И я ему верю. Больше, чем многим. Сейчас мы идем на Египет. На Суэц. Логика Кремля, вернее, Суркова, для меня ясна как божий день. Украина нанесла нам экономическую рану, глубокую и гниющую. Ответ должен быть таким, чтобы у противника — у Штатов — хлынула кровь из артерии. А артерия у них одна — мировая торговля. Перекрыть Суэцкий канал — это не просто тактическая победа, а удар по глобальной аорте. Убытки для них должны превысить всё, что они нам нанесли за две кампании. Красиво. Беспощадно. По-сурковски. А Египет… Каир сейчас сидит на американских штыках и израильских деньгах. «Демократия» под прицелом. Значит, нужен переворот. Местные «садыки» — пропалестински настроенные офицеры, которым надоело лизать сапог тем, кто бомбит Газу. Их и поднимет КСИР. Наше дело — обеспечить плацдарм, хаос и прикрыть их спину. Пока не придут израильтяне. Они придут. Обязательно. (Р) – Комбат, пять минут до высадки. На верхней палубе. Голос Симонова в наушниках выдергивает меня из размышлений. Надеваю шлем, проверяю АС «Вал» — его укороченный ствол и глушитель идеальны для городских джунглей. Поднимаюсь по трапу. Ночь над Средиземноморьем разорвана рёвом. Над нами, низко, проносятся вертолёты Ка-52 «Аллигатор» — тёмные стрекозы смерти. Ещё выше, едва различимые на фоне звёзд, висят беспилотники. Новые, «Герань-2М». Их характерный, чуть сиплый гул стал саундтреком этой войны. А на горизонте, огромная и тёмная, как скала, стоит силуэт авианосца нашей эскадры. Оттуда уже поднялись палубные истребители. Воздух наш. На первые несколько часов — точно. Берег. Огни Александрии. Древний город, который должен был стать нашей первой ступенькой к Суэцу. И первым, что я вижу в бинокль с раскачивающейся палубы — это призрачные, освещённые лунным светом и прожекторами кораблей, руины Александрийского маяка. Фарос. Одно из семи чудес. Теперь просто груда камней на островке, изрешечённая снарядами какой-то из прошлых войн. Символично. Мы идём не защищать историю. Мы идём её хоронить, чтобы построить что-то своё. Высадка проходит в стиле старых учебных фильмов — быстро, без суеты. Плацдарм уже захвачен группой «Красного спецназа». Никакого сопротивления. Полная тишина, нарушаемая только рёвом наших двигателей и далёкими сиренами. Местный гарнизон или уже перекуплен, или разбежался в панике. Мой батальон втягивается в город. И тут открывается картина, от которой сжимается желудок. Не древность. Урбанистический ад. Узкие, зловонные улицы, заваленные мусором. Бесконечные коробки бетонных домов, облепленные спутниковыми тарелками и бельёвыми верёвками. Давка, смог, полнейшая дезорганизация. Город-трущоба, задыхающийся от перенаселения. Здесь не будет уличных боёв в классическом понимании. Здесь будет охота в лабиринте, где каждый окно — потенциальная огневая точка, а каждый житель — либо жертва, либо угроза. Мы продвигаемся к центру, к правительственным зданиям. Встречаем лишь редкие, панические перестрелки с остатками полиции. Основную работу делают иранцы из КСИР — их чёрные микроавтобусы мчатся по улицам, высаживая бородатых бойцов в камуфляже у ключевых объектов. Координация — через Фирова и его людей. Всё идёт по плану. Слишком быстро. Слишком тихо. Именно в этот момент ко мне подходит Симонов, лицо его напряжено. В руках у него планшет с зашифрованным каналом связи. — Комбат, — его голос низкий, без обычной издёвки. — Только что от Петренко. Израильтяне начали. полномасштабное вторжение с востока. Цель — Синай и, ясное дело, не дать нам дойти до Канала. Разведка говорит, их передовые механизированные колонны уже на египетской территории. Он делает паузу, глядя мне прямо в глаза. — Петренко передаёт: высшее командование оценивает, что у нас есть максимум шесть дней. Пока они не развернутся и не навалятся всей массой. Шесть дней, чтобы пройти полстраны, захватить самый охраняемый рукотворный объект на планете и укрепиться так, чтобы выдержать удар лучшей армии в регионе. Шесть дней. Цифра висит в воздухе, тяжелая, как свинец. Шесть дней от этого перенаселённого ада Александрии до Суэца. Шесть дней на то, чтобы провернуть операцию, которая в учебниках занимала бы недели. Я отвожу взгляд от Симонова, оглядываю своих бойцов — зелёных, напуганных, ждущих команд. Смотрю на дымящийся город, на руины древнего маяка. На часы. Начинается отсчёт. (Р) – Внимание всем! — мой голос, сорванный, но твёрдый, рвёт тишину по внутренней связи. — мой разведбат — по машинам. У нас нет времени на зачистку каждого подвала. Наша цель — дорога на Каир. Двигаемся сейчас же. Симонов, свяжитесь с Фировым и иранцами. Скажите, что игра началась досрочно. И что часы уже тикают. Шесть дней. Или мы успеем, или нас сотрут в порошок. Команды, выкрикнутые мной в рацию, отскакивали от бетонных стен, смешиваясь с ревом дизелей. Мой разведбат, словно единый организм, ожил в движении. Бойцы, ещё минуту назад выглядевшие потерянными в чужом городе, чётко занимали места в бронированных «Тайфунах» и дизельных пикапах, конфискованных у местных. Без суеты, без паники. Симонов вкатил в них дисциплину, как осиновый кол в упыря. Я забрался в командирскую машину — модифицированный «Тайфун-К» с дополнительной связью и мониторами. На главном экране, в зелёных тонах ночного видения, плыл вид с высоты птичьего полёта. Это работали наши «глаза» — БПЛА на оптоволокне, запущенные спецами из взвода Симонава. Кабель, тонкий как паутина, позволял им висеть в воздухе часами, не боясь глушения, передавая картинку в реальном времени. Впереди нашу колонну ждал не враг, а тьма неизвестности. И мы эту тьму освещали, метр за метром. (Р) – «Рэмбо», это «Спартак». В движении. Что по небу В наушниках послышался характерный, слегка хрипловатый бас Петренко. (Р) – «Рэмбо» Спартаку. Небо… пока наше. Повторили израильский фокус 67-го, только вертолётчики постарались. Ка-52 выкосили их ПВО по периметру, пока те спали. «Герани» добили аэродромы. Но не обольщайся. ЦАХАЛ уже в воздухе, их Ф-35 подняли с передовых баз. А где ЦАХАЛ, там и ВВС США из Италии могут засветиться. Ожидай гостей с воздуха. Будь готов свернуть в любую секунду в щель. Голос Петренко был спокоен, но в этой спокойности чувствовалась стальная напряжённость. (Р) – Основные силы полка уже выдвигаются за тобой. К Каиру стягиваются китайский экспедиционный корпус и дополнительные силы КСИР. Фиров со своими орлами тоже должен подтянуться. Иранцы Александрию взяли под контроль, говорят, наводят там свой «порядок». Твоя задача — не ввязываться в драку до подхода основных сил. Вести разведку, искать слабые места. Но если прижмёт… (Р) – Понял, не лезть на рожон. Держу курс. Я отключил связь. «Повторили израильский фокус». История любит злые шутки. Теперь мы были теми, кто наносит внезапный удар. А они — теми, кто пытается опомниться. Колонна, рыча моторами, вырвалась из клешней александрийских трущоб на скоростное шоссе, ведущее на юго-восток. По сторонам мелькали редкие огни деревень, тёмные массивы плантаций. Карта на экране показывала, что мы мчимся по прямой, как стрела. Но эта прямая могла вести в ловушку. (Р) – Рэмбо, это Спартак. Есть что по группировкам египтян? Через паузу пришёл ответ: (Р) – Спартак, данные с выше. Египетская армия не разбежалась полностью. Они концентрируются вокруг Каира. Собирают всё, что осталось от дивизий. Видимо, решили дать последний бой у стен столицы. Будь осторожен с 20-го километра. Там могут быть передовые заслоны, разведка. Сорок километров до Каира. Уже близко. Слишком близко для комфорта. (Р) – Внимание всем, это «Спартак». Сбавить скорость. Дроны на предельный вынос. Ищем любую активность. Зелёная картинка на экране сменилась видом с другого дрона, ушедшего вперёд на десять километров. Поля, дороги, каналы… и вдруг, вдали, на фоне первых лучей восходящего солнца, проступили гигантские, треугольные силуэты. (Р) – Комбат, смотрите, — голос оператора дрона в салоне был полон какого-то суеверного удивления. — Пирамиды. В самом деле. Пирамиды Гизы. Вечный символ. Идеальная точка доминирования над местностью и… идеальное место для засады или для нашего опорного пункта. (Р) – Спартак — всем, кто у руля. Сворачиваем с шоссе. Цель — плато у пирамид. Готовим позиции к круговой обороне. Ждём подкреплений. Мы не могли врываться в Каир с тремя сотнями человек. Но мы могли создать «занозу» у его самого знаменитого порога. Угрозу, которую враг будет вынужден атаковать, раскрывая себя. Тактика Макарова: заставить противника играть по твоим правилам. Техника, подняв тучи пыли, выкатилась на каменистое плато. Вид был сюрреалистичный: ультрасовременные броневики на фоне древних, подавляющих своим масштабом гробниц фараонов. Бойцы, ошарашенные, пялились на циклопические камни. (Р) Не глазейте! Симонов, организуй периметр! Окопы, позиции для гранатомётчиков и ПТРК между пирамидами! Используйте рельеф! Засуетились. Лопаты заскрежетали о сухую, раскалённую землю. Симонов, как всегда, был в своей стихии, раздавая указания, его шарф развевался на поднимающемся ветру. Ветер. Он крепчал с каждой минутой. Сначала это был просто порывистый бриз, затем — шквал, несущий с востока, из пустыни, тучи песка. Жёлтая стена накрыла горизонт, стремительно приближаясь. (Р) – Песчаная буря! Всем укрыться в машинах! Закрепить всё, что может улететь! Это был апокалипсис. Мир за стеклом «Тайфуна» исчез, растворился в рёве и сплошной, колючей желтизне. Видимость упала до нуля. Рации шипели от помех. Мы оказались в ловушке, слепые и глухие, на открытой местности. Оставалось только ждать, молясь, чтобы враг застигнут тем же стихийным бедствием. Буря бушевала несколько часов, которые показались вечностью. Когда рёв стих и песок начал оседать, открылся мир, изменившийся до неузнаваемости. Дюны переместились, техника была засыпана по самые колёса. Мы откапывались, отплевываясь от песка. И первое, что увидели, когда видимость восстановилась, заставило кровь стынуть в жилах. На равнине, окаймлявшей плато, развертывалась армия. Десятки, если не сотни единиц техники — устаревшие американские «Абрамсы», БМП, грузовики с пехотой. Египетские регулярные войска. Они успели подтянуться под прикрытием бури и теперь занимали позиции, полукольцом охватывая наши пирамиды. Нас увидели. И нас окружили. (Р) – Внимание! В ОБОРОНУ! ВСЕ НА ПОЗИЦИИ! Тишину разорвали первые выстрелы. Снайперы. Потом застрочили пулемёты. Началось. Мы держались, используя пирамиды как гигантские, непробиваемые укрытия. Египтяне не лезли в лоб на штурм плато — рельеф был против них. Они начали методичный обстрел, пытаясь выдавить нас или уничтожить артиллерией. Вскоре в небе с воем начали рваться первые снаряды. Земля содрогалась у подножия Хеопса. Тактика выжженной земли. Нас могли просто стереть в порошок. Но мы были разведбатом. И наша работа — не только держать оборону. (Р) – Симонов! Где их арта? (Р) – За восточной грядой, комбат. Примерно в пяти километрах. Засекли по вспышкам и звукометрии. (Р) – Собирай группу. Самых тихих и злых. Даю тебе четыре взвода. Задача — не вступать в бой, найти и уничтожить эти орудия. Пока они бьют, мы тут не выдержим. Симонов, не сказав ни слова, кивнул. Его глаза горели холодным огнём. Через полчаса тени в песчаных хаки растворились в сумерках, уходя в сторону египетского тыла. Ожидание было хуже боя. Мы отбивали одну атаку за другой, но давление нарастало. Окружение сжималось с трёх сторон. Четвёртой была пустыня, куда отступать было некуда. Потери росли. Я видел, как падали ребята, которых сам отбирал. В горле стоял ком. Шесть дней? Мы могли не продержаться и шести часов. И тогда, глубокой ночью, с восточной стороны, со стороны вражеского тыла, взметнулась к небу серия огненных вспышек, за которыми последовали глухие, мощные взрывы. Грохот артиллерийской канонады стих. Через полчаса в эфире, сквозь шипение, пробился сбивчивый голос Симонова: (Р) – «Иргун» «Спартаку»… задача выполнена. Батареи горят. Один «Абрамс» на пути тоже… упокоился. Возвращаемся. Облегчение было сладким и горьким одновременно. Артиллерия уничтожена. Давление спало. Но египтяне всё ещё были вокруг. Теперь это была битва на истощение. Она длилась три дня. Три дня под палящим солнцем, три ночи под холодными звёздами. Мы отбивались, они атаковали. Мы контратаковали малыми группами, они отвечали шквальным огнём. Пирамиды, видевшие тысячелетия, стали свидетелями ещё одного кровавого побоища у своих подножий. Мы превратили плато в крепость. На исходе третьего дня с севера донёсся новый гул. Не египетских моторов. Более мощный, синхронный. На горизонте, рассекая марево горячего воздуха, показались колонны. Новые машины, непривычных форм. А впереди, двигаясь невероятно быстро для пехоты, бежали фигуры в массивных, блочных бронекостюмах, напоминающих скафандры. Китайский спецназ НОАК. Их КСАТ-овские доспехи, как нам позже сказали, могли остановить пулю АК в упор. Следом, на подержанных пикапах и чёрных внедорожниках, с чёрными же флагами, неслись иранцы из КСИР. Их фанатичный крик «Аллах Акбар!» смешивался с рёвом моторов. А с запада, поднимая стены песка, шли наши «Тайфуны» и «Тигры» с опознавательными знаками 104-го полка. Петренко. Удар объединённых сил по флангам и тылу египетской группировки был сокрушительным и быстрым. Китайцы, как тараны, ломали оборону своей броней и дисциплиной. Иранцы, с безумной яростью, довершали разгром в ближнем бою. Наши полковые силы довершили окружение. За три дня египтяне истекли кровью, пытаясь раздавить нас. Теперь их армия у Каира была разгромлена за три часа. Когда стрельба стихла, я, опираясь на броню «Тайфуна», смотрел на дымящееся поле боя. К подошве пирамиды подошёл Петренко в засаленном бронежилете. – Неплохо устроились, майор, — хрипло сказал он, глядя на древние громады. — С видом на историю. – Ждали вас, подполковник, — я с трудом выдавил из себя. — Чуть не опоздали. Он фыркнул, доставая сигарету. – Ты продержался. Это главное. Теперь дорога на Суэц открыта. Петренко отошёл от меня. Я же остался стоять, чувствуя, как дрожат от усталости и сброшенного напряжения ноги. Мы выиграли три дня. Но эти три дня стоили дорого. И где-то там, на востоке, уже спешили те, для кого разгром египетской армии был лишь прелюдией. ЦАХАЛ. У нас оставалось всего три дня до их главных сил. Гул был низким, настойчивым, как зубная боль на горизонте. Я поднял голову, щурясь против едкого солнца, смешанного с дымом от горевшей техники. Над раскалённой линией Каира, над его минаретами и бетонными коробками, медленно, как коршуны над падалью, зависли десантные вертолёты Ми-8 с опознавательными знаками ВКС России и… знаком «Красного спецназа» — стилизованным мечом. Рядом с ними, ниже, проносились ударные Ка-52, их пушки и ракеты нацелены вглубь города. Картина была одновременно внушительной и зловещей. Работа уже кипела там, куда мы не успели дойти. — Симонов! Сводка потерь, — голос мой прозвучал хрипло. В горле стояла пыль и горечь. Симонов подошёл. На его запылённом лице шар от пули выглядел багровым. — Комбат. По предварительным данным: двадцать убитых, десять раненых, из них пятеро тяжело. Техника: один «Тайфун» подбит и сгорел, два пикапа уничтожены. Остальные — на ходу. Тридцать человек. Тридцать из трехсот. Цифра била по сознанию, но где-то в глубине, за гранью усталости, шевельнулось холодное понимание: это не катастрофа. Это приемлемая цена за три дня в аду и за разгром целой армейской группировки. Большая часть батальона была в тылу, в рейдах, в засадах — там, где мы били, а не подставлялись. Тактика Макарова, помноженная на грамотную оборону, сработала. Но от этого цифры не становились просто цифрами. Каждый — лицо, имя, история, оборванная у подножия древних камней. К нам, переступая через каменные обломки и стреляные гильзы, вернулся Петренко. В руках у него был защищённый планшет. Лицо его выражало странную смесь усталости и делового удовлетворения. — Спартак, глянь, как «Крёстный» с макаровскими призраками работают, — он сунул мне планшет. На экране шло дрожащее, но чёткое видео с камеры штурмовика. Узнаваемая архитектура дворца Абдин в центре Каира. Действие происходило ночью, всего пару часов назад. Тени в камуфляже без опознавательных знаков двигались с пугающей синхронностью. Не было громких взрывов, долгих перестрелок. Вспышки глушителей, короткие, резкие стычки в коридорах, взломанные двери. На одном из кадров мелькнуло знакомое лицо — Фиров, «Крёстный отец», в полной экипировке, отдавал тихие команды жестами. А потом — финальный кадр: зал заседаний, где за столом сидели перепуганные мужчины в дорогих костюмах, а перед ними стояли наши бойцы. На столе аккуратно лежали какие-то бумаги и… пистолеты. — Президентский дворец. Взяли за час, пока тут пыль глотали, — пояснил Петренко, забирая планшет. — Теперь формальная власть у «Комитета национального спасения». Наши ребята из ФСБ уже подъехали, будут писать им красивые речи. Фактически власть — у нас и у КСИР. Пропалестинские офицеры довольны, американцы в шоке, посольство ихнее в осаде. Он закурил, глядя на дымящийся Каир. — Но это цветочки, Спартак. Только что поступило из штаба фронта. Наша группировка в Синае… её уже нет. ЦАХАЛ прошёл по египтянам как нож по маслу. Их пропалестинский дух не помог против «Меркав» и апачей. Они проиграли быстрее, чем мы рассчитывали. Теперь у израильтян развязаны руки. Они уже поворачивают на запад, на Суэц. У нас, по самым оптимистичным прогнозам, один день. Ровно двадцать четыре часа, чтобы не просто дойти до Канала, а взять его под полный контроль, организовать ПВО и зарыться в землю так, чтобы их танки споткнулись о наши кости. Один день. После трёх суток обороны это звучало как насмешка. И как приказ. — Понял, — выдавил я. Тело ныло, веки слипались, но мозг уже переключался, вычисляя расстояния, скорость, силы. — Мои люди… — Твои люди поедут с нами, — перебил Петренко. — Полк выступает через час. Форсированный марш-бросок. Без остановок. Ты и твой разведбат — в авангарде. Зачищайте путь, находите слабые места. Мы идём не завоевывать, мы идём занимать. Пока не пришли другие. Через час наша колонна, пополнившаяся свежими «Тайфунами» и заправленная до отказа, вытянулась на шоссе, ведущем из Каира на восток, к Исмаилии и Суэцу. Позади оставались дымящиеся пирамиды и предсмертные судороги египетской столицы. Впереди лежала плоская, выжженная равнина, пересечённая каналами и редкими дорогами. Марш был жестоким испытанием. Скорость под девяносто по разбитой дороге, тучи едкой пыли, раскалённый воздух, врывающийся в открытые люки. Никаких остановок. Только дозаправка на ходу с танкеров. Мы летели, обгоняя время, которое безжалостно текло в пользу ЦАХАЛа. Мои дроны, запущенные на максимум, показывали пустынную дорогу. Ни засад, ни блокпостов. Египетская армия здесь просто испарилась — частью разбежалась, частью уничтожена. И вот, после нескольких часов бешеной гонки, на горизонте, в мареве зноя, замерцала тонкая, блестящая линия. Прямая, как по линейке. Искусственная река, разрезающая континент. — Суэцкий канал... — прошептал кто-то в салоне. Мы первые. Российская колонна, вырвавшаяся вперёд в этой безумной гонке. Перед нами лежала цель всей этой кровавой каши — стратегическая артерия мира. Но не было чувства триумфа. Было лишь леденящее осознание: мы заняли стартовую позицию в гонке, где финишная черта — это лавина стали и огня, несущаяся с востока. У нас был день. Меньше. Чтобы превратить эту блестящую линию воды в неприступную стену. Иначе всё — Латакия, Алеппо, пирамиды, тридцать потерянных парней — было напрасно. (Р) — Всем внимание! — Мой голос прозвучал в рации на всю колонну. — Занимаем позиции по восточному берегу. Инженеры — минировать мосты и подходы! ПВО — разворачиваться, ждать гостей с неба. У нас нет права на ошибку. Канал должен быть наш. Тиканье невидимых часов в голове стало громче пульса. Два часа. Ровно сто двадцать минут адреналинового кошмара, превращённых в лихорадочную работу. Мой разведбат, измотанный до предела, работал как единый, отлаженный механизм, управляемый хриплыми командами Симонава и моим холодным, расчетливым взглядом на карту. Мы вгрызались в эту проклятую, плоскую как стол землю. «Тайфуны» и БТРы, подтянувшиеся из состава полка Петренко, образовали мобильные огневые точки на флангах. Инженеры, проклиная всё на свете, минировали единственные два уцелевших шоссейных моста в пределах нашей зоны ответственности — не чтобы уничтожить, а чтобы иметь рычаг давления. На крышах уцелевших портовых складов, наспех укрепленных мешками с песком, замерли расчёты ПЗРК «Верба» и крупнокалиберные пулемёты «Корд». Сеть ПВО была жидкой паутиной, но она имелась. Глубину ей обеспечивали зенитные самоходки «Панцирь-С1», занявшие позиции чуть позади, у самой кромки воды. Над нами, на самом высоком уцелевшем портовом кране, чей ржавый силуэт был виден за километры, уже развевался огромный российский триколор. Сигнал для своих. И предупреждение — для чужих. И они пришли. Сначала это был далёкий гул, низкий, нарастающий, как землетрясение. Не с востока, а с юго-востока, откуда мы их не ждали. Они использовали последние клочья песчаной бури, которая снова накрыла пустыню, как серый, колючий занавес. Они думали, что успели. Что канал беззащитен, что русские ещё копошатся у Каира. Из рвущейся на клочья пелены один за другим вынырнули танки «Меркава». Десятки. За ними — бронетранспортёры «Намер», грузовики с пехотой. Колонна ЦАХАЛа, не ожидавшая сопротивления, двигалась почти по-походному, не развернувшись в боевые порядки. Первым сработало не оружие, а нервы. С нашей передовой позиции, из окопа у разрушенного КПП, кто-то из молодых, с пересохшим горлом и трясущимися руками, дал длинную, беспорядочную очередь из пулемёта вверх, в небо. Резкие, сухие хлопки разорвали затишье. В израильской колонне мгновенно началась суматоха. Танки резко замерли, пехота стала высыпать из машин, занимая позиции. Нас увидели. (Р) — Не стрелять! Повторяю, всем — НЕ ОТКРЫВАТЬ ОГОНЬ! — Я заорал в рацию так, что горло оборвалось. — «Иргун»! Где их командир? (Р) — Вижу «Меркаву» с антеннами, в трехстах метрах от головной! — доложил он. В этот момент, словно по театральной режиссуре, порыв ветра окончательно разорвал пелену пыли. Яркое, палящее солнце осветило сцену в деталях. Наши окопы, наши позиции, наши дула орудий, направленные на них. И над всем этим — тот самый, гигантский, развевающийся флаг России на кране. Символ. Гарантия. И угроза. Выстрел в этот флаг был бы выстрелом в саму Россию. Прямой дорогой в то, чего все боялись больше всего — в открытое вступление России в Третью мировую. На израильской стороне воцарилась напряжённая, звенящая тишина. Ни одного выстрела. Только гул моторов. Они оценивали. Считали. И видели не просто кучку солдат — они видели политическую мину замедленного действия. — Симонов, со мной! — я вылез из-за укрытия, отбросил автомат за спину и поднял руки, показывая, что безоружен. — Остальным — на местах! Приказ на открытие огня только от меня! Симонов, бледный, но собранный, последовал за мной, также подняв руки. Мы сделали несколько шагов на нейтральную, усыпанную щебнем и гильзами полосу между позициями. С израильской стороны из люка командирской «Меркавы» тоже выбрался офицер. Невысокий, крепкий, в запылённом шлеме и бронежилете. Он тоже был без оружия в руках. Мы сошлись на середине. Между нами было метров десять. Пыль оседала на его плечах, а на бронежилете угадывались знаки различия подполковника ЦАХАЛа. Он что-то резко сказал на иврите. Я лишь покачал головой. — Говорите по-русски, если можете, — хрипло сказал я. — Или по-английски. Он промолчал, оценивающе глядя на меня, на мои майорские погоны. Его лицо было жестким, обветренным, с холодными серыми глазами. Глазами человека, который видел слишком много, чтобы поддаваться на блеф. Тогда вперёд шагнул Симонов. И заговорил. На иврите. — Ани медабер иврит. Ло ирье лахам. (Я говорю на иврите. Не будет драки), — произнёс он, и его акцент прозвучал дико в этой пустыне. Израильский офицер вздрогнул, услышав родную речь из уст русского солдата со шрамом через всё лицо. — Ми ата? (Кто ты?) — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Ани русский. Ве зе а-мефакед шели. (Я русский. А это мой командир), — кивнул Симонов в мою сторону. — Шмо Михаэль. Капитан Михаэль Голан. (Его зовут Михаэль. Капитан Михаэль Голан). Капитан Моисей Голан. Имя зацепилось в памяти. Офицер. Не политик. Солдат, как и мы. — Скажи ему, Симонов, — тихо произнёс я, не сводя глаз с израильтянина, — что мы здесь не для войны с Израилем. Мы здесь, чтобы война здесь кончилась. Что следующий выстрел может начать другую войну. Такую, от которой не выиграет никто. Симонов перевёл. Лицо офицера исказила гримаса. Он что-то быстро, почти яростно ответил, жестикулируя в сторону Канала. — Он говорит, что они прошли через Синай за три дня. Что его солдаты не будут стоять и смотреть, как вражеская держава душит их страну с моря. Что Канал — это вопрос выживания для Израиля. — Ответь: это теперь вопрос выживания и для нас. И для всего мира. Мы не двинемся дальше на восток. Но и они не пройдут на запад. Это — пат. И это лучше, чем могилы для всех нас. Перевод. Длинная, тяжёлая пауза. Капитан Голан закрыл глаза на секунду, проводя рукой по лицу. Когда он открыл их снова, в них читалась не злоба, а глубокая, профессиональная усталость и понимание тупика. Он что-то сказал в свою рацию, слушая ответ. Наконец, кивнул. — Беседер. Анахану ноззиах пошим-меат ве нихзек маком. (Хорошо. Мы отойдём на пятьсот метров и закрепимся), — перевёл Симонов. — Аваль зэ ло софим. Зэ змана. (Но это не конец. Это — время). Мы обменялись последними кивками — двумя командирами, которые только что отвели свои страны от края пропасти, в которую им приказали прыгнуть. Капитан Михаэль Голан развернулся и пошёл к своей «Меркаве», к своим людям, которым теперь придется объяснять, почему они отступают. А потом, как финальный, неоспоримый аргумент в нашу пользу, с севера показались силуэты. Не один крейсер. Эскадра. И во главе её шёл новейший, грозный тяжёлый атомный ракетный крейсер «Путин» — флагман обновлённого Черноморского и Средиземноморского флотов. Его огромный, угловатый корпус, напичканный пусковыми установками «Калибров», «Ониксов» и зенитных ракет «Полимент-Редут», был зримым воплощением державной мощи. За ним, как верные псы, шли фрегаты «Адмирал Горшков» и «Адмирал Касатонов». Они неспешно, с демонстративным спокойствием встали на рейде у северного входа в Канал, развернув радарные антенны и стволы артиллерийских установок. Это была стратегическая реальность, вставшая на якорь в ста милях от израильского побережья. Капитан Голан, уже сидевший в люке своего танка, на секунду замер, глядя на появившиеся корабли. Затем люк с грохотом захлопнулся. Суэцкий канал был закреплён. Ценой нервов, крови, и холодного расчёта, который оказался сильнее горячего гнева. Пат, добытый не в бою, а на тонкой грани, где слова и флаги значили больше пуль. Но где-то там, за песками Синая, ждал Михаэль Голан. И я знал — наше «время», о котором он сказал, истечёт очень скоро.