Глава 80. Мужчины ее жизни, часть 1

К собственному неудовольствию, Гермиона оказалась абсолютной невеждой в вопросах полов — и не только из-за пробелов образования в магическом праве. Библиотека давала ответы на теоретические вопросы, схемы и графики регламентировали общественную жизнь, но никто не учил Гермиону быть женщиной. Она умела побеждать в битвах, но понятия не имела, как делить быт и как любить. А собственная сексуальность была до того непонятным и разрозненным концептом, что аж плакать хотелось. Ирония заключалась в том, что она постоянно находилась в окружении мужчин. Они заполняли ее жизнь до краев, выступая в самых разных ролях. И сейчас, решив раскручивать клубок с конца, ей следовало остановиться и посмотреть на них внимательнее. Понять, кто она такая на их фоне. Что она знала о своих родителях? Не так много, как хотелось бы. В ее детстве они пропадали на работе, сейчас на работе пропадала она, а юность и вовсе оказалась отрезана от семьи магией и войной. Все, что находилось в ее доступе — парадная открытка идеальной семьи на пару недель в году. Она даже и не искала изнанку белозубых улыбок, свято веря в этот эфемерный «равноправный союз». Кто же станет тратить долгожданный приезд дочери на конфликты? В детстве это ощущалось иначе, ведь она не оценивала их как «муж и жена» — только как «мама и папа». А сейчас… С точки зрения феминизма женщина имеет полное право быть добытчиком семьи, а мужчина — хранителем очага, если оба о том договорились, да? Дружба с мальчиками никак не помогла постичь нюансы мужской психологии. Долгие годы она оставалась бесполым существом, даже не «своим парнем» — лишь функцией ходячей энциклопедии. Третьим углом. Она вынужденно училась разбираться в квиддичных стратегиях, привыкала прощать мальчишескую черствость и зашивала им свитера в палатке, изображая мамашу. Черт возьми, Гермиона в жизни не видела цикл «Волшебницы и тролля», который читали все девочки ее возраста. Это ведь не-полезно — хотя бы задумываться о чтении эротических романчиков. Это пусть эти глупые вертихвостки читают, а она не такая. Без права на слабость, кокетство и поиск себя как женщины. Кто еще был перед ее глазами? Преподаватели в Хогвартсе, положившие жизнь на алтарь педагогики? О да, она вполне могла стать такой: сбежать от реального мира, зарыться по нос в древние фолианты и упиваться анализом чего угодно, кроме себя самой. Оставались чужие мужчины и чужие браки. При мысли о Ремусе и Тонкс сердце болезненно сжалось, но Гермиона заставила себя подойти к воспоминаниям как к изучению типажей. Она ведь сама едва не наступила на те же грабли. Как легко было оказаться на месте Нимфадоры: найти раненое, отверженное всем миром существо и положить молодость на то, чтобы починить чужую судьбу. Ее «сердобольная» и «благородная» душа требовала именно такого бедолагу. И ведь в Драко она подсознательно видела тот же потенциал. Но его упрямая закрытость не позволила Гермионе развернуться с грандиозной спасательной программой. Так, по верхам. Пожиратель смерти на поверку оказался слишком злым, чтобы позволить себя пожалеть, а потом он как-то незаметно и вовсе перестал быть раненым мальчиком. Гермионе пришлось признать: то, чего ей хотелось из чувства долга, и то, в чем она нуждалась как женщина — кардинально разные вещи. Война закончилась, и ей нужен тот, кто твердо стоит на ногах сам. Сейчас вот Забини маячил у Гермионы перед глазами. Удивительный человек. Он явно ничего не понимал в проектировании крыш, но умудрился втянуть ее отца в незатейливую игру с трансфигурацией цвета шифера — да так, что тот и вовсе позабыл, что это та же магия, которая однажды покалечила всю его жизнь.       — Ничего себе! — восхищался отец, чуть ли не хлопая в ладоши. — А можно сделать цвет посветлее? Здесь иной день раскаляется так, что в сарае можно заживо испечься. А этот графитовый… смотри-ка, он будто поглощает свет, но совсем не греется.       — Фирменное заклинание миланских кровельщиков, мистер Грейнджер. Крыша послушно налилась глубоким глянцем. Блейз лениво покрутил палочку между пальцев. Папа смотрел на него озадаченно.       — Мама на Комо трижды перестраивала виллу. Знаете ли, когда поместье стоит на скале несколько веков, ты волей-неволей начинаешь разбираться, какой известняк не трескается от жары, а какая черепица не выцветает за лето. Так что в колористике и теплоизоляции я дока.       — Потрясающе. — Отец задрал голову, завороженно разглядывая идеальный стык балок. — Слушай, Блейз… А от древоточцев у вас есть что-нибудь? Местная дрянь жрет дерево быстрее, чем я успеваю покрывать его лаком.       — Пропитка от вредителей — это прошлый век. — Забини мягко рассмеялся, подмигнув Гермионе, которая наблюдала за ними с крыльца. — Обычное отпугивающее с фиксацией по контуру. Древесные жуки будут облетать ваш сарай по радиусу в три мили. Матушка так защищала стропила в конюшнях. Сами понимаете, если упустишь гнездо термитов, наследство превратится в труху за пару месяцев, а наемному персоналу верить — только карманы разорять. Папа впечатленно кивал, увлекая Блейза в другие переделки, а потом так расчувствовался, что показал Гермионе большие пальцы вверх — мол, «вот такой парень» — и позвал гостя жарить сосиски в «барби». Оказалось, Блейз Забини понимал в обустройстве и содержании домов гораздо больше, чем она могла себе представить. Гермиону, выросшую в уверенности, что чистокровные слизеринцы — это лишь кутящие эгоисты, не способные завязать шнурки без домовика, происходящее откровенно выбивало из колеи. Даже в таком подчеркнуто беззаботном сибарите сидел фундаментальный, веками впаянный в подкорку ген хозяйственности. Они могли сколько угодно притворяться бездельниками, но в их головах намертво хранились чертежи фундаментов, заклинания против гнили и законы ведения огромных хозяйств. И не просто владели вещами, но умели заставлять их служить себе вечно. Гермиона поняла, что врет самой себе. Ничего ее не удивляло, ведь она своими глазами наблюдала, как Драко носится со своими коровами, теплицами, угодьями и Падью Малвертон. Кем Блейз ей был? Никем особенно. Она его толком не знала, и оттого проще. Они бродили по пляжу, и в его компании не нужно было держать спину ровно. Он не капал на мозги расспросами, не требовал отчета о траектории ее мыслей и позволял ей часами пропадать в задумчивости, теряясь в собственной тишине. Забини уговорил ее заплыть подальше, когда они занимались снорклингом.       — Грейнджер, я отличный пловец, так что если вдруг что — не пропадем. Еще бы. Она поддалась его уверенности. Но Блейз вернулся на берег молчаливым, мрачно убирая заклятие головного пузыря, а потом долго смотрел на горизонт. На прогретом солнцем мелководье риф еще быстрее терял краски. Она не стала лезть к нему с сочувствием. Некоторые утраты лучше переживать молча. Гермиона честно попыталась провести мысленный эксперимент и посмотреть на него как на мужчину, пока они отдыхали на позаимствованном у мамы пледе. Вязкая жара и изоляция создавали идеальную декорацию для классической ошибки. Клише. Способ заглушить ноющую пустоту физическим изнеможением и доказать себе, что ее тело способно отзываться на что-то кроме стресса.       — Эй, ты там не перегрелась? Кажется, да. В отличие от них всех, у Забини явно находилось время и желание заботиться о теле. Он был крепок и заземлен. Красивая улыбка без глубокой морщинки между бровей. Харизма и обаяние, доставшееся от матери-ундины. Блейз снова выходил из океана, и соленые капли медленно скатывались по рельефному прессу, теряясь в мокрых плавательных шортах, подчеркивающих больше, чем нужно. Гермионе не очень нравился вид голых мужских ног, но у него были красивые колени и точеная форма икр. Это не Малфой с его почти болезненной бледностью, шрамами на ребрах и жилистой худобой. Его только чудом не качало, словно высокий флагшток на ветру, несмотря на всю его выверенную кошачью грацию. Забини рухнул рядом непозволительно близко, обдав ее запахом океана, и смахнул воду с коротко стриженой головы. Ледяная капля упала точно на ложбинку между ее ключицами. От резкого контраста раскаленного воздуха и холодной воды по спине брызнули мурашки. Блейз потянулся за своим полотенцем, и его влажное плечо вскользь мазнуло по ее голому бедру. Случайное, ничего не значащее движение, но от короткого трения чужой кожи о свою дыхание на миг перехватило. Наконец он расслабленно прикрыл глаза от солнца, абсолютно не подозревая, какие опасные шестеренки только что сорвались с резьбы в ее голове. Гермиона, как с азартом препарирующая лягушку студентка, попыталась представить, каково это — податься вперед. Провести по незнакомым плечам, разрешить чужим рукам прижать ее к себе на горячем песке, почувствовать вкус соли на его губах. Стереть грань дозволенного и окунуться в беззаботность. Она задержала дыхание, глядя на то, как ровно вздымается его грудь. Воздух над пледом казался вязким. Так легко. Она наклонила голову, опуская взгляд на линию его рта. Одно движение. Достаточно просто позволить гравитации сделать все остальное. Пульс тяжело ударил в висках, отсчитывая секунды тишины. Еще дюйм, и их тени на песке сольются. И никто не узнает. Но внутри стоял штиль. Никакого предвкушения. Ведь не было ни порочного блеска блэковской темноты, ни морщинки, от которой щемит сердце, ни загадки, которую хотелось бы разгадывать. Гермиона перевернулась на живот и положила голову на скрещенные руки. Хотя Блейз Забини был, пожалуй, одной из самых сложных загадок, с которыми она сталкивалась. И она единственная смогла ее разгадать, увидев за маской беззаботного повесы человека, которому небезразлична умирающая красота подводного мира. Когда они вместе торчали у Слизнорта, он не был таким. Но он поддался природе, скинув выученную маску надменного зануды, и в том его счастье. Интересно, если бы она все-таки потянулась к нему — оттолкнул бы? Сработал бы пресловутый мужской кодекс и верность лучшему другу, или животный инстинкт и спортивный азарт человека, перебравшего десятки юбок, взяли бы верх? Она не знала ответа. Забини был себе на уме. Но она точно знала другое: утешительный секс на чужом берегу закончился бы еще большей катастрофой и все равно не заполнил бы брешь внутри. Хуже того, Гермиона вдруг осознала, что сидит перед ним в старом купальнике, волосы спутались от соли, а она даже не попыталась вспомнить, когда в последний раз брила ноги. Ей было тотально все равно, как она выглядит в его глазах. С одной стороны, это дарило потрясающее чувство свободы. Но с другой — обнажало дремлющих в ней демонов. Ради того, чтобы услышать заветное «Я все заметил, маленькая», она была готова пойти на многое, постоянно прикидывая, что еще может соответствовать представлениям об оценке «Превосходно». Отсутствие невротического напряжения рядом с Блейзом лишний раз доказывало: Забини не цеплял ее внутреннюю тьму. Потому что она — Гермиона Грейнджер. Ей нужны пучины, которые она исследует, и глубина, о которую можно разбиваться. Пока она не умела видеть других людей по-настоящему. Блейз же был гладкой поверхностью океана, в которой ее собственные изломы отражались слишком отчетливо. И он не давал ей привычной почвы для драм, жестко, но изящно очерчивая пределы допустимого.       — Блейз, расскажи про Индию, — попросила она, перебирая песок. — Какая она?       — Пряная. Шумная. Абсолютно невыносимая в полдень и прекрасная на закате. Он с готовностью и вкусом описывал рынки, храмы и местную кухню.       — А от чего ты бежишь? Постоянная смена континентов… Это страх привязанности? Забини посмотрел на нее насмешливо.       — Гриффиндор, я путешествую, потому что могу себе это позволить, и потому что вино в Тоскане лучше, чем в лондонских пабах. А вот почему ты сбежала на край земли допрашивать меня о моих страхах — вопрос поинтереснее. В ответ на битвы, которые она привыкла вести в своей голове, Блейз не стал бы часами крутить ситуацию так и эдак. Ее это задевало. Нет, это даже не холодная закрытость в стиле Малфоя — но здоровое желание взрослого человека не играть в спасателей. Но задевало даже сильнее. Мог ли кто-то вроде него стать ее тихой гаванью? Наверное. На какое-то время. Она могла бы остаться здесь, найти местного серфера, похожего на Блейза по духу, и затягивать раны под шум прибоя. Отношения с таким парнем стали бы для нее уникальным опытом — где тебя любят, не пытаясь присвоить. Но, если быть до конца честной в своих мысленных экспериментах, рано или поздно им стало бы невыносимо скучно друг с другом, когда интеллектуальный интерес бы иссяк. Зачем ему женщина, которая не способна просто наслаждаться моментом? И если бы ее неврозы взяли верх, он бы не стал бороться. Лишь красиво и элегантно выбрал себя, ускользнув вдаль, оставив ее с разбитым сердцем, как наверняка делал уже не раз в своей жизни. И это, пожалуй, было бы проявлением здорового — или не очень — эгоизма. Но такие Блейзы всегда принадлежали только себе, а она лишь стала бы чувствовать себя еще более сломанной. Но Малфой же тоже сдался. Однако Гермиона не чувствовала, что эта нить до конца порвалась. Люди, которые пишут такие записки, не остывают так просто. Что там Мариса говорила о преданности, как у псов? Бросился ли бы Блейз втайне чинить чужой водонагреватель? Конечно, нет. Он бы искренне посочувствовал, налил бы ей чая и мягко напомнил, что ей стоит дойти до банка. И это было бы правильным, здоровым партнерством. Но Гермиона потерла виски, признавая в себе страшное. Какой-то темный, искореженный уголок души всегда знал: она хочет быть присвоенной. Ей не нужен просто правильный совет. Ей нужно, чтобы кто-то молча забрал часть ее ноши, даже если ради этого придется пожертвовать пресловутой независимостью. И чтобы потом она обязательно высказала свое «фи», ведь негоже терять лицо перед самой собой. Когда Гермиона узнала, что вместо нее за поджог сядет невиновный человек, она бросилась читать лекции о морали, но вовсе не о нарушении границ. И даже не кинулась в Аврорат. Это монструозное проявление любви показалось ей… Черт возьми. В этом жутко признаться даже самой себе, но ничего, кроме желания отдаться Драко прямо на том диване, она в сущности не испытывала. Казалось, если она достаточно долго будет прокручивать в памяти его подернутый порочной пеленой лед, ее купальник намокнет снова. И вовсе не из-за почти голого красавчика Блейза, не высекающего никаких искр, вновь случайно задев ее голенью при потягивании. Кого она вообще пыталась обмануть? Ее мозг отчаянно воевал с ее телом, но его не проведешь. Переулок рядом с Косым помнил, что она устроила, едва Драко толкнул слегка снисходительную речь о «магических векторах», и только чопорность ее тормозила, когда он выдавал свое мягкое «р». Стоило бы научиться быть Блейзом. Ее потаенное желание излома уже привело ее в Австралию и только тащило их на пару с Драко в бездну. Но насколько вообще возможно перестать быть собой? Нужно ли?       — Грейнджер, я, конечно, знаю, что ты тут успела немного одичать, но твой взгляд сейчас расплавит мои ласты, — донесся до нее ленивый голос. В его тоне не было и капли тревоги. Жаль.       — Ты так хмуришься. Расслабься. Австралийские акулы, уверяю тебя, не нападают на ведьм с орденом Мерлина. Они чтут министерские циркуляры.       — Я просто… — Гермиона резко моргнула, сбрасывая морок, и поспешно поправила солнцезащитные очки, чтобы скрыть ошалелые глаза. — Пойдем еще поплаваем? Пока солнце не село. Забини окинул ее скептическим взглядом.       — Опять поплаваем? В тебе определенно пропадает великий ихтиолог. Ладно, русалка. Но если нас сожрет местный кракен, отдуваться будешь сама. Какая ужасная шутка. Если бы ее пошутил Драко, она бы засмеялась. И он скорее оставил бы ее на берегу, приди ему в голову мысль о неизведанных морских тварях. Упаковал свою паранойю в горячие поцелуи так, что она и сама не заметила бы, как отказалась от заплыва. А потом терпеливо слушал бы ее нотации о раке кожи и покорно подставлял плечи под ее ладони с санскрином, щурясь с игривой ухмылкой, хотя давным-давно втайне наложил бы на них обоих Солнцезащитные чары. Точнее, троих, ведь Скорпи точно где-то неподалеку играл бы в куличики. Малфою бы не понравилась Австралия — слишком далеко, непривычно. Неподвластно. Но его тут не было, хоть его фантом и пронизывал все ее существование даже за тысячи миль от Лондона. А «Блейз» в любом из тысяч подобных парней стал бы лишь утешительной паузой перед неизбежным возвращением. Идеальное «не то». Ее трезвые наблюдения показали, насколько она заблуждалась. Когда Драко утверждал, что крестные дают то, на что не способны родители, она видела в этом лишь попытку сбежать от ответственности. Теперь поняла. Вряд ли Забини будет выводить Скорпиуса в свет, обучая тонкостям министерского этикета, но он точно покажет ему рыбок в море. Научит говорить по-итальянски, красиво растягивая гласные. А главное — если Скорпиусу суждено вырасти и столкнуться с проблемами, о которых он побоится рассказать отцу, он пойдет к Блейзу. И тот просто нальет ему чаю — или скорее, чего покрепче, — и выслушает, не осуждая. Гермиона попыталась представить, как будет объяснять эту ситуацию дома. Она, по сути, провела несколько дней на другом краю света с чужим мужчиной, деля одно на двоих пропитанное солью пространство, а ее мысленные эксперименты не были так уж невинны. Пресса отдала бы годовую выручку за одни только намеки на то, чем они могли заниматься здесь ночами, пока родители спали. Но тут же оборвала эту мысль. Она не будет посыпать голову песком. Наверное, в идеальном мире любовь накладывает шоры, не дающие замечать других привлекательных людей, но они жили в мире реальном. Если Драко уже прошел через ад недоверия с Пэнси, если им теперь придется доказывать свою преданность друг другу после всего, что было — любые отношения обречены на провал. И даже если Малфой решит покопаться в ее голове, он найдет там, конечно, эту минутную слабость, но вместе с ней — и твердую убежденность: она ни за что не перешагнула бы черту, пока с этим придурком не поставлена точка. В конце концов, годы дружбы с Гарри и Роном доказали главное: она умела находиться рядом с мужчинами, не бросаясь каждому на шею, и никому не собиралась доказывать свою добродетель. Гермиона поняла, что она лицемерка. Все эти трезвые размышления почему-то не приходили ей в голову, когда она выдумывала роман Драко с мамой Забини. Что за коварное семейство. Но должна ли верность быть данностью, обусловленной тем, что она просто «правильная девочка», и страхом последствий? Или ценнее — если это осознанный выбор и уважение собственных решений? Она сказала бы, что второе. А если у Драко возникнут претензии к Блейзу? Что ж, пусть разбираются сами. Это их мужские дела. Но она все же спросила его в последний вечер на веранде, когда они вернулись из местной лечебницы. Гермиона оставила подробное описание болезни и взяла обещание подумать. Местные шаманы могут знать что-то, чего не знает европейская доказательная колдомедицина — так убеждала себя она. Забини лишь молча положил мешочек с галлеонами, придавая ее упрямым надеждам вес.       — Скажи мне честно, — Гермиона крутила в пальцах пустой стакан, — тебя Малфой послал? Он оторвал взгляд от заходящего солнца и посмотрел на нее с фирменным прищуром.       — А какой ответ тебе хотелось бы услышать? Гермиона промолчала. Ей не нужен был Блейз, который приехал по собственной инициативе, чтобы жалеть несчастненькую Грейнджер. Только человек, который расставляет фигуры, которые она раскусит и сметет с доски. Расставались с родителями со слезами на глазах. Она не оставила им никаких наставлений. Просто поблагодарила. Сказала, что была очень рада их увидеть. С губ уже почти сорвалось привычное утешительное заверение о скорой встрече, но она оттянула резинку на запястье и резко отпустила. Никогда не нужно давать пустых обещаний, которых не сможешь выполнить. Она больше не могла загадывать наперед. Все, что они должны были сказать друг другу, уже прозвучало, и этого было достаточно. Пусть папа возделывает свой сад. А мама исследует устройство этого мира и рассказывает ему истории в их собственном затерянном уголке земли.

***

Январь давно перевалил за экватор. Гермиона перешагнула порог лондонской квартиры, вдыхая спертый воздух. Раньше она бы бросила сумку и тут же взялась за тряпку, упахиваясь до изнеможения, потому что порядок снаружи должен был компенсировать хаос внутри. Или, в худшие дни, просто прошла бы мимо, игнорируя грязь из-за полного отсутствия сил. Сейчас она провела пальцем по консоли, рисуя в пыли солнышко, и призналась себе, что на генеральную уборку у нее нет никакого морального ресурса. Не беда. Она может даже вызвать специально обученных людей, как и многие работающие женщины с дефицитом времени. За достойную плату, конечно же. Лоток для почты был переполнен — за месяц нераспечатанные конверты вывалились через край, образовав на полу пеструю бумажную гору. По большей части — поздравления с Рождеством от восторженных фанатов. Тех, кто искренне считал ее безупречным золотым идолом. Гермиона подцепила один из плотных листов. А что, если бы она нашла себе такого мужчину? Того, кто смотрел бы на нее щенячьими глазами, слепо восхищался любым ее решением и таскался следом, как послушный лунтеленок на веревочке. Наверное, со временем она попыталась вылепить бы из партнера именно это: удобную, покладистую тень. Но что ей делать с человеком, с которым даже не о чем поспорить? Сомнительное развлечение. К тому же, если быть до конца откровенной, у нее никогда и не было таких поклонников в реальности — мужчин, которые бы настойчиво ее добивались. Разве что Виктор. Но почему у них ничего не вышло? Теперь даже не обвинишь Малфоя и его манипуляции. Видимо, любовь к сложностям дремала в ней всегда, иначе она выбрала бы перспективного ловца, а не разбитое Рональдом сердце. Крам, что делает ему честь, видел в ней не героиню газетных полос, а просто девчонку с книгой, ведь и она не видела в нем лишь звезду квиддича. Но Виктор был правильным, монументальным и прямолинейным. Слишком понятным в своей привязанности. Ее неврозы он просто не понял бы, а ее внутреннюю тьму — испугался. У них даже не было общего военного прошлого, которое не нужно объяснять. Банально — разная ментальность. Но может, если бы любил, он бы позаботился о ней, увез в свою сытую Болгарию и посадил в личную библиотеку, чтобы оградить от мирового зла и смотреть, как она читает. Там бы она и задохнулась, пока он разъезжал по сборам и матчам. А она со временем начала бы методично ломать эту безопасную реальность, провоцировать на эмоции, пытаясь нащупать двойное дно, которого у него отродясь не было. С Драко ведь она так и сделала. Остальные видели в ней далекую недоступную величину, к которой страшно подойти близко. Смотреть можно — трогать нельзя. А если бы такой идеальный воздыхатель и появился, для него она стала бы просто трофейной женой. Самой дорогой, эксклюзивной статуэточкой на каминной полке. Тоже пройденный этап — безликие свидания, где видели ее регалии, а не ее саму. Она же не видела в этих парнях ничего, за что можно было бы зацепиться. Малфой, к слову, никогда к этим восторженным письмам не ревновал. Только насмешливо фыркал, перебирая вместе с ней послания от очередных почитателей ее талантов. Черт, за все время она не увидела у него ни одной банальной вспышки ревности. У него бывали приступы бешенства, да, но, в Париже, например, он не пытался рычать на окружающих и устраивать ей сцены. И маловероятно, что он устроит истерику Блейзу, когда узнает об их австралийских каникулах. Где-то в глубине души, в той искореженной ее части, Гермионе, возможно, хотелось бы, чтобы он ревновал. Чтобы можно было пойти завтра в Министерство, надеть самое вызывающее платье, завести себе стайку услужливых кавалеров и заставить его понять, что он потерял. И не думать об уместности подобных перформансов, отключив совесть и здравый смысл. Ему пошло бы на пользу. Но это глупо. Если она сама была той еще ревнивицей, это не значило, что он должен быть таким же. Драко был в ней уверен. Или в себе, что вернее. Он бросался защищать ее от внешних угроз, но это была не ревность уязвленного собственника. Какая-то совершенно другая форма контроля — параноидальная потребность в безопасности, о которой он битый час толковал ей тогда на кухне. То, что она не понимала. Или просто не хотела понимать. Она одним взмахом палочки испарила гору макулатуры, бросила вещи в коридоре и вышла на улицу. Лондон встретил ее промозглым ветром и низким небом, но она лишь плотнее запахнула пальто. В соседнем цветочном Гермиона купила себе цветы. Выбор в такой сезон был невелик, но она принесла домой несколько стеблей тяжелых хризантем, налила в вазу свежей воды и поставила на стол в гостиной. Желтые лепестки дарили ей тихое удовлетворение. Нет, не потому что она такая сильная и независимая натура. Просто потому что хотела, чтобы в ее доме стояли свежие цветы. Все. Почему она не делала этого раньше, раз так их любила? Конечно, это не адениумы и не сложные алхимические послания Малфоя. Просто хризантемы. Но она сделала это для себя, и ей было чем гордиться. Взгляд мазнул по механической сфере звездного неба на полке, и Гермиона нахмурилась. Сфера была сдвинута к самому краю, опасно кренясь. В груди шевельнулась липкая тревога. Кто-то был здесь? Защитные чары не звенели, квартира дышала привычной пыльной пустотой. Она моргнула, усилием воли гася подступающую панику. Ну, конечно. Месяц назад, в слепом приступе швыряя вещи в сумку, она наверняка сама ее и задела, чудом не смахнув на пол. Гермиона аккуратно задвинула артефакт обратно в центр и огладила тонкое серебро. Никакого «с глаз долой». Пусть стоит. Смена часовых поясов и последствия межконтинентального перемещения давали о себе знать. Она села в кресло, почитала книгу, планируя дотянуть до вечера, чтобы перестроить организм. Блейз обещал прислать записку, если потребуется ее присутствие или есть серьезные ухудшения, но почта молчала. А потом хлопнула себя по лбу. Она вообще-то была волшебницей. В руки легло любимое древко. Знакомое тепло скользнуло по пальцам. Аппарация в Косой переулок, быстрый визит в дежурную аптеку. Тонизирующие составы и порцию зелья сна без сновидений, чтобы обмануть сбившиеся биологические ритмы. Вернувшись домой, приняла горячую ванну, выпила флакон и провалилась в темноту. Утром она проснулась с пустой и ясной головой. Интуиция четко подсказывала, что делать дальше. Да, клубок катастрофы нужно было раскручивать с конца. И первым пунктом значилась ее работа. Умывшись, Гермиона критично оглядела себя. От плавания, долгих пеших прогулок и возни в раскаленной земле она окрепла, мышцы подтянулись. Кожа покрылась густым загаром, который смотрелся абсолютно неуместно в декорациях серого лондонского января. Ничего страшного. Бывает. Летом она продумала гигантское оправдание для осевших в саду Бронвикхерста веснушек и золотистого налета на руках. Возможно, тогда она этим даже обидела Драко, попытавшись спрятать след его присутствия в своей жизни под слоем социальной лжи. Гермиона всегда боялась чужого осуждения больше, чем собственного дискомфорта. А ведь оправдание тогда так и не пригодилось. Сейчас… Мнения о цвете ее лица случайные пассажиры могут адресовать ее заднице, которая весьма неплохо смотрелась в слегка запотевшем зеркале. Гермиона задержалась у отражения, не спеша тянуться за бельем. Разглядела изгиб спины. Словно заново знакомясь с самой собой, провела раскрытой ладонью по крутому изгибу бедра, белым полоскам от купальника. Кожа, впитавшая щедрое южное солнце, отдавала мягким теплом и упругостью. Океан будто вымыл из нее привычный мышечный спазм. Пальцы скользнули выше, очерчивая талию, задержались на ребрах, пересчитывая их легким касанием, а затем поднялись к соскам, которые мгновенно и отзывчиво затвердели. Она ласкала собственную кожу с откровенной нежностью. В горле перехватило от внезапного фокуса на самой себе, когда она взвесила полушария груди в ладонях, ощущая их приятную тяжесть. Ай-яй, как эгоистично. Так непривычно. Всю жизнь ее тело было лишь выносливым транспортным средством для интеллекта. Оно должно было выдерживать недосыпы, держать удар и терпеть боль. Защищать ее так, как могло, не требуя ничего взамен. Спасибо ему за это. Оно выжило. Но теперь вдруг заявляло о себе громко, безапелляционно и требовало своих законных прав на регулярное наслаждение. Конечно, она не пренебрегала своей внешностью. Вовсе нет. Она исправно носила узкие юбки, укладывала волосы и однажды даже совершенно серьезно объясняла Драко геометрию того, как каблуки визуально удлиняют ноги и меняют пропорции. Она умела собирать привлекательную картинку, дотошно следуя выученным правилам нормальности. Но это всегда был просто костюм. Броня для социума. Выверенный фасад, за которым пряталась перепуганная девчонка. Она наряжала свое тело, но совершенно в нем не жила. А теперь, заскользив по ложбинке на животе, она вдруг ощутила собственную физическую плотность. Ей нравилось то, что она видела. Нравилось ощущать себя живой, дышащей женщиной, а не просто блестящим умом в красивой, но чужой упаковке. Нравилось чувствовать прошивающий низ живота отклик на свои же прикосновения не просто в стремлении избавиться от стресса. Гермиона прикрыла глаза, кончиками пальцев очерчивая линию шеи, и против воли представила, как ярко и контрастно на бронзовый загар легли бы болезненно-бледные пальцы. Как ледяной взгляд скользнул бы по ее животу, заставляя мышцы непроизвольно сжаться, пока его рука хозяйски, чуть грубее, чем следовало бы, сжала ее горло, заставляя покорно запрокинуть голову, а вторая… вторая опустилась бы туда, где от одних только мыслей уже собиралась предательская влага. В памяти всплыл брошенный в рамках их извращенной игры запрет. И она ведь обещала… или по крайней мере, не подала апелляцию на данное заявление. Но мысль о нарушенном правиле не остудила — лишь плеснула в кровь адреналина. Пусть поругает ее за это. Для этого ему как минимум придется начать с ней разговаривать и сломать этот проклятый обет отчуждения. Сделать хоть что-то, что разрушит дистанцию. И она честно, глядя ему прямо в глаза, как хорошая, но провинившаяся девочка, во всем признается, если он спросит. Лишь бы спросил, а дальше они разберутся, что делать с ее дерзостью. Пальцы уверенно легли между бедер, находя скользкую плоть. Гермиона шумно выдохнула сквозь зубы, крепче упираясь свободной рукой в край раковины. Быстро, жадно. Почти зло. Ей не нужна была ни долгая прелюдия, ни плотно закрытые шторы, ни особый настрой — тело уже находилось на грани, подогретое сдерживаемым напряжением последних месяцев и образом, намертво въевшимся в подкорку. В фантазии его большой палец грубо и властно надавил бы на клитор, требуя полной отдачи, и она послушно подалась бы навстречу. Гермиона ускорила темп, часто задыхаясь в пустой ванной. Думал ли он о ней так же, наедине? Представлял ли ее податливость? Хотелось бы посмотреть. Хотелось бы стать его причиной потери лица. Но она посмотрела на себя. Затуманенный взгляд, выбившиеся из заколки пряди у шеи, обнаженное тело, влажная от испарины кожа. Она видела свою руку между раздвинутых бедер, видела, как тяжело вздымается обнаженная грудь с каждым вдохом. Зрительное доказательство собственной порочности заводило еще сильнее. Дьявол, она была действительно хороша, и это пробивало внутренние барьеры. Она была потрясающе бесстыдна в этот момент, и ей не хотелось отводить взгляд. Тело больше не было просто оболочкой — но инструментом удовольствия. Жар скрутился в тугую пружину, мышцы бедер мелко задрожали, и через несколько мгновений оргазм накрыл ее резко, выбивая из легких короткий сдавленный стон, который разбился о кафельные стены. Волны горячей судороги прокатились по телу, оставляя после себя сбивчивое дыхание и гулкий стук пульса. Она облизнула пересохшие губы. Мир медленно возвращал свои привычные холодные очертания. Гермиона тяжело опиралась обеими руками на фаянс раковины, чувствуя, как мелко дрожат колени, не готовые сразу держать вес тела. Разрядка принесла чисто физическое облегчение, но морально… Собственные пальцы, какими бы знающими, точными и быстрыми они ни были, оказались снова лишь идеальным «не то». А ей нужен был оригинал. Она ужасно тосковала по нему, его теплу, его запаху и его голосу всем своим естеством. Гермиона решительно включила воду, смывая следы грехопадения, и потянулась за одеждой. Строгая мантия министерской служащей скользнула на плечи. Нанесла на лицо привычные чары гламура. Ей не пришлось долго копаться в себе, чтобы понять, для кого ей хочется быть красивой и для кого ее ноги сверкают гладкостью. Глупое девичье сердце точно знает, чей взгляд хочет поймать. Это сладкое «вдруг».

***

В Министерстве стоял привычный гул. Гермиона направилась прямиком к министру. Секретарь подняла глаза от бумаг и тут же подскочила; на ее лице отразилась смесь паники и облегчения.       — Мисс Грейнджер…       — Доути, я все поняла. — Гермиона спокойно подняла руку. — Если свободен, я зайду. Если нет — я подожду. Она опустилась на кожаный диван для посетителей. Секретарша покосилась на нее, явно сбитая с толку. Конечно, странно ожидать сдержанности от женщины, которая обычно игнорирует все нормы делового этикета. Но та Гермиона осталась где-то на другом континенте. Новая Гермиона училась контролировать свои безрассудные порывы. Ожидая, пока Кингсли освободится, она рассеянно крутила на запястье потрепанную резинку. Кусочек текстиля совершенно не вписывался в выверенный образ. Но прямо сейчас эта вещь была самым искренним из того, что на ней надето. Дресс-код обязывал. Гермиона прекрасно понимала правила взрослого мира, поэтому нырять в подростковый бунт и красить волосы в красный она не собиралась, хоть этот этап взросления прошел мимо нее.       — Министр Вас примет, — голос Доути вывел ее из задумчивости. Она вошла в кабинет. Кингсли был похож на грозовую тучу: мерил шагами пространство, метал молнии и всем своим видом демонстрировал крайнюю степень недовольства.       — Где ты была? — начал он без вступлений, резко развернувшись к ней. — Начало года, департаменты сдают отчеты, пресса сходит с ума, все горит! А ты прохлаждаешься неизвестно где, никого не предупредив! Как так можно?.. Гермиона стояла посреди кабинета и молча слушала его тираду — не перебивала, не оправдывалась и не повышала голос в ответ.       — Да. Так и было. Приношу извинения, если доставила неудобства. Кингсли осекся.       — И это все, что ты можешь мне сказать?       — К сожалению, это все, что я могу сказать. — Она пожала плечами. — Уволь меня. Министр нахмурился, опираясь руками о столешницу.       — Знаешь, мне действительно следует это сделать. Лишить тебя должности советника, чтобы хоть немного сбить спесь.       — Я как раз хотела об этом поговорить. — Гермиона сделала шаг вперед. Слова полились так, будто зрели уже давно: — Я хочу снять с себя полномочия советника по внутреннему распорядку. Официальное прошение пришлю чуть позже. Должность начальника Отдела образования я оставляю за собой. В кабинете повисла тяжелая тишина. Бруствер смотрел на нее так, будто она заговорила на гоббледуке.       — Что это за блажь?       — Я поняла, что больше не могу корректно исполнять данные обязанности, — честно ответила она. — Я не соответствую этой должности. И мне не нравится этим заниматься. Я устала быть твоим цепным псом, Кингсли. Найди кого-нибудь другого.       — Нет, — он резко выпрямился. — Начало года. Мне на этом месте нужен верный человек, который знает структуру изнутри. Гермиона посмотрела на него. Взрослая женщина не стала бы вставать в позу или обижаться на то, что ее воспринимают как полезную функцию. Это политика. Мысль о том, чтобы поторговаться, выбить себе преференции в обмен на услугу, скользнула в сознание привычно. Она оттянула резинку на запястье. Прямо сейчас у нее не было сил ничего у него просить. Она просто хотела освободиться от этой тяжести и сосредоточиться на работе, которая когда-то приносила ей удовольствие. Кингсли снова начал ходить по кабинету, убеждая, аргументируя, давя на чувство долга. Гермиона смотрела на его резкие дерганые движения. Он был весь соткан из напряжения. Она не хотела быть такой. По крайней мере, сейчас. А дальше будет видно. Ради чего она вообще пришла в Министерство после войны? Ради чего согласилась на сделку с Бруствером? Она хотела делать мир лучше. Сейчас она понимала, что ее концепция «лучшего» могла не совпадать с мнением самого мира, но ее идеалы справедливости, просвещения и равенства остались при ней. А должность человека, который летает по коридорам, нагоняет на всех страх и коллекционирует чужие грешки — от нарушений дисциплины до коррупции — это ей больше не нужно. Ей не перед кем самоутверждаться. Этим людишкам ничего не докажешь, и они забудут про нее, как только на ее место придет кто-то другой с хваткой бульдога. Она рассеянно покрутила текстильный жгут на руке.       — Хорошо. Если я найду себе замену, ты подпишешь прошение? — Он пристально посмотрел на нее. — Я знаю, кого могу тебе предложить. Переговорю с девочками из Юридического департамента, мы хорошо сработались. Среди них наверняка есть компетентные сотрудники с соответствующими амбициями. Все по твоим заветам — никаких подпевал и карьеристов из аппарата и профильный опыт.       — Но они — не ты, Гермиона. Никто из них не будет рыть землю так же самоотверженно. Он по-прежнему видел в ней безотказную функцию.       — Я понимаю, что они не я. Но и я тоже уже не такая. И я больше не хочу такой быть. А принудить меня ты не сможешь. Бруствер скривился, понимая, что теряет рычаги давления.       — У нас были договоренности. У нас обязательства перед Визенгамотом. Ты ставишь под удар всю архитектуру контроля, которую мы выстраивали…       — Вот такая засада. — Гермиона улыбнулась. — Прости, Кинг. Он заложил руки за спину и посмотрел на нее как-то разочарованно.       — Не думай, что такой поступок останется без последствий.       — Последствия — мое любимое слово. Угрожаешь мне? — усмехнулась Гермиона. Как будто у нее были силы паниковать и бояться. Смешной такой. Ее новое кредо смирения перед собственной усталостью и бессилием оказалось приятнее, чем ожидалось.       — Я говорю о твоей карьере, и сейчас главный враг для нее — ты сама. Может быть. Но ей было двадцать два — возраст, когда нормальные люди, необремененные жизнью в магическом мире, только-только заканчивали университеты и вылетали из гнезда. У нее впереди годы, и их уже достаточно украли. Даже она сама, жадно вращая кольца маховика и все куда-то спеша. Но ей некуда бежать. Хватит и того, что между датой в ее документах и реальным внутренним пробегом — пропасть минимум лет в десять. Выговор в личное дело за самовольное оставление рабочего места и лишение премирования на ближайшие два квартала — мизерная плата за спокойствие. Спасибо родителям за квартиру и собственным накоплениям — ей никогда не приходилось переживать, что она умрет с голоду под мостом. По пути в ее Отдел она столкнулась с Перси, спешащим по очередному распоряжению Огдена. Коротко кивнули друг другу. Любопытное «кстати» на миг закралось в ее исследование. Может, ей нужен кто-то, кто поймет ее страсть к порядку и правилам? Они могли бы часами обсуждать параграфы из самых пыльных уложений. Но Гермионе захотелось зевнуть, едва она подумала об этом. Союз двух калькуляторов. Ей нужен интеллектуальный вызов, а не отражение ее же занудства. Больше забивать голову чем угодно, кроме неизбежного, она не сможет. Гермиона знала, что бросила своих людей в критический момент. Но отказываться от мечты она не станет, даже если сейчас встретит пустоту. Это было бы правильным карьерным решением для ее подчиненных — сбежать с тонущего корабля, который покинул даже капитан. Она глубоко вдохнула и толкнула дверь. Пора принимать штурвал и выруливать из шторма. Но встретило ее не траурное молчание и даже не настороженные взгляды. Отдел образования стоял на ушах, а в офисе теснились незнакомые ей волшебники. Помещение практически трещало по швам, до отказа заполненное стопками бумаг и папок. На секунду Гермиона даже подумала, что Кингсли совсем на нее обиделся и расформировал их к чертям, но нет: вон Присцилла бойко ругалась с Дирком, а он поднимал руки и обещал, что он сделает все что угодно, если она объяснит по-английски. Даже мистер Крейг выглядел так, будто находился на грани нервного срыва. Она лишь надеялась, что Уорвик подливает ему в кофе огневиски. Тоже хорошие, надежные парни, о маленьких проказах которых она все знала. Но внешняя брутальность, вызывающая одежда и тестостероновые манеры не компенсировали отсутствие реального адреналина. Да и роман с подчиненными — моветон. Исключение она готова была сделать лишь для одного единственного мужчины.       — Всем доброе утро, — кашлянула Гермиона. На секунду в помещении воцарилось молчание, но тут же взорвалось оглушительным гвалтом. Одна из стопок завалилась, бумаги взметнулись в воздух, пока к ней ломилась красная как рак Алисия… и остальные. После тишины австралийского берега этот хаос припечатывал к земле и давил на нервы. Захотелось выйти за дверь, но Гермиона пересилила себя и взмахнула палочкой:       — Арресто моментум тоталус. Листы замедлились, какие-то блестящие штучки зависли в воздухе, отбрасывая причудливые блики, а нога Сниппет так и осталась занесенной над землей. Так-то лучше. Пора было надевать маску строгой начальницы. Как это утомительно. Гермиона оглядела подчиненных и выбрала на вид самого адекватного из них. Да, ее секретарь выглядела наименее лихорадочно. Но не нужно быть гением, чтобы понять, в чьем хладнокровии Гермиона сейчас действительно нуждалась.       — Мадлен — останься. Остальные — у вас перерыв на пятнадцать минут. Я закрою офис. — Гермиона кивнула сама себе и, заметив паникующие взгляды, добавила: — Что бы это ни было, это подождет пятнадцать минут. Фините. Заложив руки за спину, она отошла от прохода и наблюдала, как к выходу тянется вереница магов. Пять раз прозвучало «Наконец-то Вы тут», три — «Гермиона, это безумие» — и шесть «Нам некогда прохлаждаться!». С этим она бы поспорила. Часть нее ликовала — значит, без нее они действительно не справлялись, — но другая… хотела улизнуть подальше и снова провалиться в сон. Мадлен перекладывала какие-то планшеты.       — Отложи пока, — приказала Гермиона. — Давай по порядку — что здесь произошло после моего отъезда и почему такой переполох.       — Гермиона, Вы просто не представляете, что здесь творится! Секретарь, казалось, забыла, как дышать, сжимая в руках деревяшку так, словно это был спасательный круг, но тут же начала тараторить, перескакивая с пятого на десятое. Гермионе потребовалось несколько минут, чтобы выудить из словесного потока сухие факты. И пока она их выстраивала в хронологическом порядке, привычное чувство вины попыталось поднять голову, но она тут же хладнокровно затолкала его обратно. Сейчас от ее рефлексии никому не станет легче. Нужен конструктив. А картина вырисовывалась масштабная. Когда пришла новость об урезании финансирования, а начальница так и не появилась на рабочем месте, отдел не сразу впал в истерику. Конец года требовал закрытия текучки: Йоль, рождественские каникулы, годовые отчеты. Они надеялись, что Гермиона вернется и, как обычно, выбьет нужные бюджеты ногой с ноги. Но праздники закончились. Министерство вышло с выходных, а в кабинете руководителя по-прежнему было пусто. Как и на банковском счету проекта. Вот тогда началась настоящая паника. А затем в отдел явился спаситель. Точнее, весьма респектабельный юрист, представляющий некое благотворительное общество «Фонд общественных инициатив имени Иссекая Спея» из Уэльса. Пожилой импозантный мужчина в дорогой, но слегка старомодной мантии заявил, что их попечители внимательно следят за прессой, слышали о грядущем Конклаве чародейской педагогики и считают возмутительным, что столь важная инициатива оказалась под угрозой из-за бюрократических проволочек. О чем они узнали из своих министерских источников анонимно, конечно. Даже произнес небольшую речь о важности сохранения и преумножения «интеллектуального магического наследия», заставив Присциллу прослезиться. Общество профинансировало проект. Деньги провели официально, через целевые фонды Министерства. Неприкосновенный запас исключительно на нужды Конклава. Но когда Мадлен увидела бухгалтерские выписки, она потеряла дар речи. Сумма в несколько раз превышала их изначальный, и так весьма амбициозный бюджет. И вот тут отдел сорвало с катушек. Поняв, что денег у них теперь куры не клюют, сотрудники тут же извлекли из столов все самые безумные идеи по обустройству и секциям, которые Гермиона заставила отложить «до лучших времен». А еще слухи о мероприятии, запущенные привлеченными партнерами из стран Бенилюкса и мадам Максим, после Нового года понеслись с новой силой. Тут же подтянулись другие европейские державы, возмущенные тем, что их не позвали на столь грандиозное событие. Как же так — вопросы будущего магии и без них. Вопрос уже не просто образовательный, но политический. Драко во всем был прав. Делегации, логистика, согласования — лавина бумаг накрыла отдел с головой. Мадлен, поняв, что они тонут, проявила чудеса сообразительности. Она побежала в отдел кадров и выгрызла министерских практикантов для черновой работы с корреспонденцией. А потом еще и отправила сову Макгонагалл, выпросив парочку толковых семикурсников за гарантии преференций при будущем трудоустройстве. Именно эти юные перепуганные лица Гермиона и видела в коридоре. Она мысленно поаплодировала своей помощнице. Надо бы выписать ей и остальным внеплановую премию из этих бездонных пожертвований — разумеется, в рамках разумного, чтобы не расслаблялись.       — Я пыталась их организовать, — Мадлен в отчаянии взмахнула рукой, — но Дирк взялся за международные ключи, Алисия одновременно бронирует отели и пытается согласовать лекторов, мы не знаем за что хвататься… Конечно, они просто барахтались. Никакого расписания и иерархии задач — просто бросались грудью на амбразуру, пытаясь закрыть все дыры одновременно. Полный хаос. Ее выход. Пора расчехлять свои лучшие качества. Внутренняя отличница чуть не запищала от перспективы все тут наладить, и было так забавно теперь отчетливо видеть это в себе. Дверь приоткрылась, и в кабинет начали неуверенно просачиваться сотрудники. Пятнадцать минут истекли. Они выглядели дергаными, нервными, сжимали в руках какие-то пергаменты и переглядывались, явно ожидая разноса. Она вышла из-за стола и встала так, чтобы видеть каждого. Старая Гермиона заперла бы их в кабинете на трое суток, доведя до нервного истощения. Новая Гермиона должна выучить: загнанные лошади хуже бегут.       — Значит так. Я вернулась. И я беру все под свой контроль. Выдыхайте. Кто-то шумно сглотнул.       — План на сегодня следующий. Вы будете заходить ко мне в кабинет по одному. Каждый коротко, без эмоций, доложит, что именно успел сделать и какие задачи считает приоритетными на своем участке. Но прямо сейчас вы временно приостанавливаете любую деятельность по Конклаву.       — Но Гермиона! — Алисия сделала шаг вперед, прижимая к груди папку. — У нас испанцы ждут подтверждения по квотам, если мы не ответим сегодня…       — Ты знаешь, как это делается. Что-нибудь дипломатичное о задержке из-за непредвиденных обстоятельств и первостепенном внимании к их вопросу, — жестко отрезала Гермиона. — Пока я лично не разберусь, что именно здесь происходит и где мы находимся, никто не подписывает ни единой бумаги и не отправляет ни одной совы. Это ясно? Она обвела взглядом их лица и почувствовала, как в воздухе разливается облегчение.       — Считайте, что сегодня и завтра у вас незапланированный выходной, — добавила она уже мягче. — После того как сдадите мне отчет — идете домой. Отсыпаться и пить успокоительное. Но в субботу мы все выходим на работу и начинаем разгребать этот завал системно.       — В субботу? — слабо пискнул какой-то практикант.       — Разумеется, сверхурочные будут оплачены в двойном размере плюс каждому начислят отгулы. Как здорово быть начальницей, оказывается. Захотела — отпустила, и ни перед кем не нужно держать отчет. А в Особые отделы не имеет права лезть никто. И кто такой умный придумал такую структуру? Ах да, она сама. Отдел дружно выдохнул. Согласные кивки. Гермиона сама внутренне поразилась собственной щедрости. Видимо, австралийское солнце все-таки расплавило ее гриффиндорский максимализм, заменив его на здоровый менеджмент.       — Все свободны, готовьте отчеты. Мадлен, ты первая. Когда за остальными закрылась дверь, Гермиона вернулась в кресло и протянула руку. Нехорошее предчувствие забегало по загривку.       — Давай мне документы по этому таинственному пожертвованию. Хочу посмотреть, кто именно решил стать нашим главным спонсором, и что там в мелком шрифте.