//

      Алкоголь Аки не дается от слова «совсем» — бездарность полнейшая.       Кружка пятая, а он уже не жилец. Кипяток обдает горло невыносимым жаром, ощущается, как расплавленный свинец, текущий по венам, и скручивающий желудок в болезненный комок. Отзывается в теле, мягко говоря, хуево. Даже перспектива семидесяти двух часов в компании демона сейчас кажется ему более привлекательной, чем еще одно мгновение позора перед Макимой.       Это не битва, а унизительное поражение. О чем он только думал, когда соглашался ее перепить?       Он догадывается, что перебрал, лишь когда расстояние между его лицом и столом сокращается до критического, а подбородок начинает оставлять мокрые отпечатки. Аки даже успевает до миллиметра изучить поверхность стола: шероховатый материал, неровные трещинки, ползущие от края до края и в том числе запах теперь сосредотачивают на себе его внимание. Все вокруг становится зыбким, неустойчивым. А вот начальница сидит с такой привычной деловитостью, словно не пиво хлебает, а пишет ежедневный отчет в Бюро. И почерк у Макимы, наверное, такой же аккуратный, выведенный ровным, идеальным — как и она сама — курсивом. Наворачивает она уже бокал девятый, чего не скажешь по состоянию: сплетенная с точностью до волокон коса цвета запекшейся крови, бледная кожа, удивительно нетронутая алкогольным румянцем.       Такая идеальная, аж тошно.       Хоть раз хочется притронуться к этой фарфоровой бледности, а после руку отсечь и заключить в рамку над кроватью. Лишь изредка позволять себе любоваться на еле-уловимое касание Макимы, запечатанное на фалангах отсеченной конечности. Мозги плавятся. Даже за одну мысль об этом становится невыносимо стыдно. Кончики ушей заливаются стыдливым жаром.       Да, Аки не умеет пить — его безумные фантазии тому подтверждение. В трезвом состоянии свое сознание он под контролем держит: каждая мысль в клетке с прочными прутьями, двери со стальным замком и паролем двухфакторной аутентификации, на всякий случай. Он всегда подавляет любое желание думать о ней подобным образом, даже в самых сокровенных мечтах — слишком уважает.       Золотистые, закрученные в спираль глаза смотрят на Аки с неизменным неживым холодом. Как пластмассовая кукла, Макима застывает в одном положении с кружкой в руке и неестественной, как назло подходящей ей улыбке. Выточенное выражение лица. — Хаякава, ты как? — она наклоняется к нему лишь на сантиметр в попытке оценить состояние работника. Тут и к гадалке не ходи, он пьяный в щепки. Отчего-то даже ее вопрос, прозвучавший, как ему кажется, намного мягче, чем обычно, инстинктивно вызывает у него глупую улыбку.       Разговоры коллег на фоне превращаются в едва уловимый шум, все расплывчатое и ужасно раздражает. Обычно собранный и сосредоточенный Аки, сейчас соображает не лучше, чем кружка из под бочкового пива. Совсем расклеивается. Размазывается по столу, как слюни. С такой же застывшей, размазанной алкоголем улыбкой.                               ***       Полночь. Кошмар.       Все один и тот же, неконтролируемый, не поддающийся изменениям сон – смерть его семьи. Лишь одно упоминание Демона-Огнестрела расщепляет в крови жгучую злость. Воспоминания переносят Аки в день, когда он остался совсем один. Никому не нужный, одинокий, словно неприкаянная душа. Ужас и ненависть с того дня, соединенные воедино, становятся центральным чувством его мести. Аки приподнимается на трясущихся локтях, а все тело взмокает от накатившего ужаса. К горлу по пищеводу подкатывает ком желчи, который он с трудом силится проглотить.       Аки даже не сразу узнает окружение: все съедено жуткой темнотой, а вместо четкого взгляда лишь слабый туман, не позволяющий разглядеть детали. Ощущается всем телом непривычная мягкость дивана, о которой он мог только мечтать, лежа на домашней тверди кровати. Обивка, явно стоит выше его оплачиваемой зарплаты в Бюро. Он знает — квартира не его. А еще, в ней, на удивление, стоит четкий, в сравнение с его зрением, запах Макимы.       Быть не может.       Мыслительные процессы Аки слегка заторможены, но на ум приходят всего два варианта. Либо начальница так сильно впечатывается в пьяное сознание, вытесняет все остальные запахи и вкусы, оставляя его рецепторам лишь свои данные. Либо все это не поддетое спиртным воображение, самая что ни на есть реальность — такая маловероятная, но почему-то вселяющая надежду.       И все-таки кошмар внес свои коррективы в состояние Аки. Был до беспомощности правдоподобным, таким осязаемым. Вот его брат, бегущий в родительский дом за забытыми варежками, улыбается и еще живой. А потом мгновение — дом, щепки, навсегда стертая с лица улыбка. И злость. Дикая и необузданная.       Алкоголь вытягивает из Аки излишнюю сентиментальность: по щекам медленно бегут наворачивающиеся слезы, которые тут же начинают неприятно, словно сотня маленьких шипов покалывать кожу. Он редко плачет. Скорее редко позволяет себе это делать — проявлять слабость. Все чувства, что гложут его душу, должны быть перекованы в ненависть, в жажду отмщения — разве не этому учат в Бюро Молодых Охотников?       Нужно успокоиться. Перевести дыхание. Рассортировать каждую мысль.       Аки, как и всегда, стремится скрыть не вовремя проступившие эмоции, вытереть их тыльной стороной ладони. Не успевает.       Опередившая его чужая прохлада кончиков пальцев замирает на подбородке, не дает слезе упасть вниз. Большой палец быстро подхватывает солоноватую влагу, стремительно смахивая ее в сторону. В непроглядной темноте проявляется хрупкая фигура. Ее алый отблеск, словно огненный нимб, озаряет макушку. Лишь потом, сквозь густую завесу слез, просматриваются очертания начальницы, чье присутствие на диване было почти ощутимым. Осязаемым.       Аки едва ли не вспрыгивает с дивана, как ошпаренный. Резко встать не получается: алкоголь в крови не испаряется до конца, а лишь притупляется. Он неловко свешивает ноги, стараясь даже не смотреть на нее. Темнота слишком искажает реальность. Чувствует едва различимое касание его бедра к ее, и внутри у него все спирает. Все конечности — затекший комок. Дрожь пробирается до кончиков пальцев ног, заставляя трепетать каждый волосок, словно от сильнейшего озноба. Нельзя. Неправильно.       Он отодвигается на миллиметр в попытке сохранить контроль больше над разумом, чем над ситуацией.       У него слишком много вопросов в голове: он перебирает один за другим, как в папке с документами.       «С чего начать? С чего блять начать?» — Я забрала тебя к себе, — нежный полешупот, словно читая мысли, первый прорезается сквозь долго хранимую тишину. — Ты был пьян, упрямился и не хотел идти домой. Пауэр по итогу ушла одна, а Денджи, кажется, прибрала Химено.       Стыд растет, как опухоль, распространяясь по всему телу.       «Придурок. Какой ты придурок» — Понятно, — выдает он на вдохе, пропитавший кислородом легкие. —Простите за беспокойство, мисс Макима. Я сейчас же приведу себя в порядок и покину вас.       На миг ему кажется, что она выдыхает с облегчением, но это ощущение быстро сменяется осознанием: ее выдох является скорее знаком досадливого раздражения от его излишней формальности.       Макима легко поднимается с дивана — движения плавные и до боли завораживающие — и, без лишних слов, опускается перед ним на колени, между разведенных ног. В квартире девушки становится так тихо, что Аки отчего-то слышит, как бьется его собственное, бешено колотящееся сердце. Тишина звенит в ушах. Его самого, словно пришивают к дивану прочными, хирургическими нитками.       Тело сковывает липкое, отвратительное бессилие.       До этого ему, избегающему любых взглядов в ее сторону, теперь удается рассмотреть начальницу целиком — насколько это возможно в темноте. Волосы, привычно собранные в косу, теперь спадают по плечам прядь за прядью. Не менее аккуратно, чем коса. А вместо привычной формы, каждую пуговицу которой Аки успел изучить вдоль и поперек, лишь длинное платье на тонких бретельках. Судя по всему, домашнее, в котором она выполняет всю рутинную работу вне Бюро: даже оно дышит безукоризненностью, каждая складка тщательно отутюжена, каждый шов ровный до миллиметра. Так элегантно открывает плечи мисс Макимы, о совершенстве линий и бархатистости кожи которых он мог лишь тайно мечтать.       Вновь глаза-спирали пытаются разглядеть его эмоции, рассмотреть в отражении его зрачков отрывки из его личного фильма, наполненного глупыми фантазиями. — Кошмары?       Молчание. Долгое, длинное, тщательно им обсмакованное. Ее взгляд подобен рентгену — он безошибочно определяет источник его боли. Конечно, она не могла не видеть его слез, не чувствовать их на подушечках пальцев; они были слишком очевидны, слишком настоящие.       Сама же их и вытирала, словно в подтверждение его слабости. Вопрос, идущий в разрез с ее странными действиями вызывает лишь чувство вины. — Кошмары, — подтверждает он. — Ясно. Демон-огнестрел, я права?       И снова в яблочко.       Аки опять отводит взгляд. Теперь ему становится жутко, что она и вправду видит насквозь: каждую мышцу, внутренности. Тело словно превращается в витрину, где демонстрируются все анатомические подробности: от изогнутых ребер и разветвленных легких до сердца с его многочисленными кровеносными сосудами. И Аки, всего на секунду думается, какая из этих частей могла понравится Макиме больше всего. Он без раздумий бы пожертвовал все ей.       Он ничего не говорит, отвечает ей лишь кротким кивком.       Демон, убивший его родителей и снившийся почти каждую ночь с того дня, стал его единственным смыслом существования. Единственным, ради чего Аки, пока не смеет умирать.       Нежная ладонь Макимы, скользнув по его колену в притворно-успокаивающем жесте, вызывает внутреннюю дрожь. И все же, даже сквозь страх, он ощущает нестерпимую приятность этого касания.       Она никогда еще не трогала его так; не трогала там. Его разрывают противоречия. Аки стискивает диван так, словно хочет вырвать кусок дорогой ткани: напряжение в руках чувствуется даже по тому, как выпирают побледневшие костяшки. Отсюда, она кажется ему такой обманчиво маленькой и хрупкой, что он сам пугается собственных заблуждений на ее счет. В каждой секунде его сознания живет понимание ее непредсказуемости, одновременно пугающей и восхитительной.       Преимущество высоты дивана не дает ему уверенности; он ощущает себя уязвимым, даже смотря на нее сверху-вниз.       Слезы на его щеках уже остыли, затвердели и впитались в каждую пору.       Макима сокращает расстояние, придвинувшись настолько близко, что ее локти находят пристанище на его коленях, и, подперев ладонями лицо, пристально смотрит на него. Словно в ожидании ответа. Но так и не дождавшись, начинает сама: — Теперь одной лишь ненависти мало для твоей мотивации, Аки? — она прищуривает взгляд, едва улыбается краешками губ. — Сейчас нельзя расслабляться, иначе все будет напрасно.       Он понимает, о чем говорит начальница. Аки размяк, подавлен. Совсем не похож на амбициозного охотника, которым когда-то нашла его хозяйка-Макима. Нашла, выходила, проспонсировала его цели. Еще один ее послушный щенок, который сейчас отчего-то не гавкает. Ненужных Макима выкидывает — Аки очень хочет быть нужным. — Все в порядке. Момент слабости, не более.       Ну, и очевидно, алкоголь, но этого он озвучивать не стал. Любая попытка оправдаться перед начальницей выдала бы его слабость с головой, подтвердила бы его неспособность быть ответственным. — Вот как, — за ее словами следует долгое молчание, в течении которого Аки забывает, как дышать. — Кажется, ты и вправду устал. Боюсь, я не могу этого допустить.       Он сводит брови вместе, хмурится. Не понимает. — Ты преданный сотрудник, милый Хаякава. Один из немногих, кому я могу довериться. Тебе просто не хватает правильного стимула. — Стимула? — Верно, — она кивает и, наверное, впервые за все время действительно видит его, по-настоящему. К расчетливости в ее взгляде добавляется что-то еще, смутный отголосок интереса. — Правильная мотивация может даже улучшить значимость цели.       Пальцами слегка отталкивает Аки на спину дивана — жест, который должен был расслабить, делает с точностью наоборот. Все мышцы в его теле разом наливаются свинцом, тяжелеют. Голова все еще плохо соображает. Ладошки стремительно потеют, несмотря на все усилия сохранить невозмутимое выражение лица.       Волнение сковывает движения, превращая его тело в непослушную куклу. Аки все еще не понимает, что происходит: даже тон ее голоса меняется, вызывая лишь трепетную тревогу.       Он точно спит. А это все лишь продолжение кошмара, странного и манящего. Кошмар, который Аки не хочет заканчивать.       Ее пальцы, длинные и утонченные, скользят по брюкам от его коленей выше — выше и опаснее. От режущего взгляда ее золотистых спиралей в груди все щемит, становится резко то жарко, то холодно. Знобит.       Макима изучает подушечками пальцев линию его бедра, уделяя особое внимание выступающей косточке. Приятно становится не только там, но и под тканью брюк, в которой сейчас до боли тесно. Чертовски стыдно. Его уволить после такого мало, лучше сразу демонам на растерзание. Аки проглатывает скопившуюся во рту вязь. Взгляд зафиксирован на ее медленно пользущих руках-змеях. Макима безукоризненно проводит пальцем по вздыбленной ширинке — и, на миг ему кажется, что он теряет сознание. Что, в целом, было бы неудивительным результатом перенапряжения и выпитого не в меру спиртного.       Аки не может, Аки не должен. Ему не должны вообще быть приятны эти касания, не говоря о том, что он ими грезил. Да и разве заслуживает?       Он рвано выдыхает. Слабо, почти совсем не протестующе, — откуда ему сил то брать — останавливает ее руки, уже нащупавшие пуговицу брюк. Не так он себе это представлял. — Мисс Макима, не надо, — звучит совсем не убедительно, на содрогании. — Вы не должны. Я в порядке.       Выстреливает слова на одном дыхании.       Брови Макимы преломляются в удивлении. Эта реакция поражает не только ее, Аки сам от себя в ахуе не меньше.       Борьба с желанием продолжать была почти невыносимой. Каким образом он нашел в себе силы остановить ее, оставив за собой лишь горький привкус несостоявшегося, остается загадкой. — Ты раньше никогда мне не врал, Аки.       Жаром стыда накрывает теперь и уши: они горят на самом кончике, покалывают. Холодные, фарфоровые руки он все еще держит в своих горячих, укутывает ее холод. Смотрит ей в лицо — такое сосредоточенное, словно она впервые не понимает мотивов подчиненного. — Простите.       Она вздыхает. — Ты незаменим для меня, Хаякава, — налепленная наспех улыбка выглядит неестественно. — Я не хочу, чтобы кто-либо из моих сотрудников терял интерес к работе. Особенно сейчас.       «Незаменим» — Я вам нужен? — Нужен.       «Нужен»       Все остальное он, словно пропускает мимо ушей. Ватные от напряжения руки, с трудом удерживавшие ее до этого, сдаются и безвольно опускаются на диван. Он не может больше думать, не хочет.       Странно, сумбурно, хаотично – да. Но если в этом замешана мисс Макима, то все каким-то образом приобретает порядок; приобретает свое, пусть и причудливое место. Большими ладонями он прикрывает лицо — в попытке скрыть краску, тронувшую щеки — и, откидывается головой на спинку дивана. Он унимает дрожь в голосе, но все перетекает в полушепот: — Пожалуйста, продолжайте.       Макима заканчивает начатое — большим пальцем трет пуговицу брюк, еще раз проводит фалангами по ширинке. Хочет потрогать подтверждение его желания — и, когда находит, освобождает Аки из давящей тесноты. В воздухе повисает короткое, резкое «вжух» расстегивающейся молнии. Сердце пропускает пару ударов.       Аки слегка приподнимает бедра, руками помогает ей спустить брюки до щиколоток. Снова судорожно отводит взгляд в попытке зацепиться хоть за что-нибудь: будь то трещина на потолке, пылинка в воздухе, или даже собственная дрожащая рука. Хоть что-нибудь.       Тщетно. Алая голова Макимы в кромешной темноте горит ярким пожаром привлекая его к себе, как мотылька на огонь. Имитируя походку, ее пальцы медленно продвигаются по основанию, словно измеряя каждый миллиметр. Подушечками, Макима ощущает малейшие неровности — даже через тонкую ткань трусов. Аки рвано постанывает про себя, можно сказать, мычит.       Она едва коснулась поверхности, а что будет, когда мисс Макима обхватит его полностью?       Эфемерное касание грудей мисс Макимы, впечатывающихся к его коленям, усиливает нарастающую эрекцию — член в трусах дергается, виляя из стороны в сторону, словно встречая хозяйку. Не так далеко от истины.       Большим пальцем она потирает головку — все еще через ткань, но этого хватает, чтобы размазать предэякулят по всей площади. Последний раз его мышцы испытывали дикое напряжение только в схватке с демоном, но сейчас это было что-то другое, в разы сильнее, интенсивнее, невыносимее. Приятнее, в конце концов.       Аки не знал, что существуют иные причины для такого напряжения. Пресс вздрагивает от каждого ее легкого прикосновения.       Хотя Макима — не первая его в этом плане девушка. Хитрая Химено, напарница и коллега, быстро прибрала его к рукам: научила всему, что знает сама, начиная курением и заканчивая сексом. Ничего серьезного, только обоюдное, всепоглощающее удовольствие. Настоящие коллеги.       С мисс Макимой же, дела обстоят иначе – этот опыт будет навсегда увековечен в памяти, выгравирован на каждой клеточке его тела, как клеймо.       Хаякава жмурится, когда начальница наконец приспускает последнюю часть гардероба, мешающую почувствовать ее кожа к коже. Твердый член теперь уже с предвкушением выскальзывает и совсем легонько бьется об его живот, оставляя там липкие полосы. Стук сердца Аки разрывает грудную клетку, угрожая вырваться.       Взгляд желтых лисьих глаз ощупывает эмоции на его лице, приобретая такой же сосредоточенный и профессиональный вид, с каким Аки часто заставал ее в офисе. Будто, в ее восприятии он всего лишь неотъемлемая часть рабочего процесса, растворившаяся в потоке документов.       Тонкие пальцы трепетно окольцовывают основание, ощущая тепло крови, пульсирующей под тонкой кожей. Аки не мог отделаться от ощущения, что Макима не просто ощущает его пульс, а оценивает его, словно покупатель, выбирающий товар. Словно сама его жизнь, буквально, находится в ее ладонях: и только ей решать когда она оборвется.       Медленно, совсем томительно рука начинает скользить вверх и вниз по члену, заставляя Аки издавать прерывистые вздохи-стоны, одновременно болезненные и сладостные. Темп то нарастает, то замедляется — одним словом издевательство. — Приятно?       Точно издевается. Ему приходится говорить сквозь трущиеся друг об друга зубы, сдерживая порывы простонать ей ответ. — Очень.       Хаякава забывает добавить «пиздец как», хотя по его реакции, это кажется самим собой разумеющимся. Складывается ощущения, что Макиме его ответы в принципе и не нужны — но убедиться все равно приятно. Еще Аки мог бы добавить «быстрее» или «ускорьтесь», если бы все это не звучало словно приказ, отдавать который своей же начальнице было бы нелепо, до смеха глупо.       Он смотрит ей в глаза и ощущает себя на приеме у психолога: глаза-спирали действуют, как гипноз, затягивая воронкой все мысли из головы, а энергию — из тела. Как она им вертит.       Ему не верится, что все это происходит с ним, сейчас. Не верится то, что видит мисс Макиму стоящую перед ним на коленях. Мисс Макиму, ласкающую его член рукой. Мисс Макиму, улыбающуюся ему — не кому-то другому. Мисс Макиму, подносящую свои пухлые губы к розоватой головке. Блять. — Расслабься.       Легко сказать. Такие фразы всегда работают с противоположным эффектом — заставляют сжать все внутри до предела.       Смотрит на нее в замешательстве секунды две. А потом, Аки резко, словно от удара, откидывается — еще чуть-чуть и насовсем — на спинку дивана, когда ее губы касаются члена. Он жмурится до красноты на оборотной стороне век, но к сожалению, даже там видит образ начальницы. Настолько он впечатывается в его сознание, выжигается алым — как ее макушка — заревом. Макима круговыми движениями начинает вылизывать головку до последней капли: размазывает кончиком языка всю смазку, скопившуюся на поверхности, очищает. Все вылизано до блеска и сияет чистотой, как после уборки в самом дорогом номере люкс. Чаевые в виде звуков наслаждения Аки отдает с радостью.       Макима старается так усердно, что одна из ее непослушных прядей прилипает ко рту, – и, ему отчего-то нестерпимо хочется ее убрать. Желание срабатывает, как рефлекс. Ладонью обхватывает ее кукольное лицо, большим пальцем трепетно отделяет слипшийся волос от разреза губ. Однако руку убирать не спешит — еще рано. Пока есть возможность, он стремится изучить каждый уголок, каждый рельеф кожи фалангами пальцев.       Глаза Аки, полуприкрытые и тяжелые, умудряются уловить на долю секунду ее короткое замыкание, словно сбой в системе, а после — подлинную улыбку. Хочется поцеловать каждую морщинку, тронутую в изгибе рта. Увы, это уже роскошь — ему непозволительная.       Макима берет его в рот глубже, почти целиком, и наконец, ускоряется. Еще одно торжественное «блять» едва ли не слетает с губ.       С каждым движением натыкается на ее нежный рельеф неба, сдавливается внутри бархатными слизистыми стенками. В отличие от общей температуры ее белоснежного тела, щеки с внутренней стороны обжигающе горячие: настолько теплые и влажные, что остаться там хочется навсегда. Вопреки здравому смыслу.       Движется она размеренно, местами ускоряется и помогает себе рукой. Аки поглаживает подушечками пальцев мисс Макиму по щекам, — в которые сам же и утыкается, — так осторожно и аккуратно, словно пытается узнать лимит касаний для сотрудника. Может, есть какая-то суточная норма? А может только Аки разрешено трогать ее так?       Каскад вопросов звенит в полупустой голове, так и оставаясь не озвученным, навсегда утонувшим в подсознании.       Макима приподнимает глаза, не отрываясь от дела, — и он мог поклясться, что чудом не кончил в этот же момент. Губы припухшие и уже больше уходящие в красный, ужасно натираются и растягиваются на члене, создавая заметные впадины. Щеки стягивают его слишком интенсивно, поглащая каждый миллиметр. А ее глаза… они опьяняют раза в три сильнее, чем пиво из того самого заведения. И, как все знают, Аки пить совершенно не умеет.       Совсем неконтролируемо, когда мисс Макима втягивает его сильнее, зрачки Хаякавы устремляются вверх, обнажая на мгновение лишь хрупкую белизну склеры. Аки бы передышку, хоть какой-нибудь отдых.              Непроизвольный порыв: пальцы судорожно сжимают алые волосы на затылке, затягивают их в кулаке. Предел его мечтаний. Шелковистые, блестящие, горящие пламенем волосы начальницы. Осознание последствий пробирается сквозь эйфорию почти так же непроизвольно и быстро, отрезвляя разум. Аки смотрит на нее сверху-вниз умоляюще: возможно, он уже перешел все границы дозволенного. — Могу я…?       Она отрывается лишь на секунду, для ответа, который меняет его поведение на сто восемьдесят градусов. — Делай так, как посчитаешь нужным. Ты заслужил.       Он, как хороший песик, получает ту самую заветную косточку одобрения, изысканное лакомство. Мисс Макима сама, глубоко до миндалин насаживается ртом на его уже обработанный член, будто бы с полным отсутствием рвотного рефлекса.       Тело Аки реагирует непроизвольным шипением, а пальцы ног вытягиваются в конвульсивном движении: мышцы сводит приятной, томительной судорогой.       Красивая мисс Макима; безумно красивые губки мисс Макимы; вся мисс Макима — идеальная с головы до пят — сейчас полностью его истощает. Он и рад.       Аки уже сам помогает начальнице: двумя руками надавливает ей на голову, задерживаясь в ее глотке до предела. Ему уже, кажется, катастрофически поебать. С каждой секундой, он отчетливо ощущает приближающийся оргазм. И вроде бы, нужно предупредить начальницу, но буквы не успевают сформироваться в слова, тем более в связные предложение: Аки может только мычать и содрогаться каждой клеточкой тела.       Запрокидывает голову назад и долго, безумно долго кончает мисс Макиме в рот, проталкиваясь между ее тесно стянутых губ. Нестерпимо приятно.       Каждая косточка вынута из его тела — сейчас он просто податливый футляр из плоти и нервов. В голубых глазах мутнеет блеск, теряет прежний фокус. Аки пытается выровнять дыхание, каждый вдох сотрясает легкие и отзывается внутри свистящей болью.       Вся не поместившаяся в рот жидкость медленно стекает по подбородку начальницы — результат ее стараний. Наверное, Макима собою довольна. — Простите, — тяжелая отдышка затрудняет формировать предложение — Я сейчас все уберу.       Она не теряется: пальцем быстро подбирает вязкую дорожку снизу вверх, слизывая языком с влажной подушечки и уголков губ. Аки смущен, его румянец — второе алое пятно в темноте после ее вызывающих волос. Лицо, тронутое багрянцем теперь соперничает с ними по яркости. — За что ты извиняешься, Хаякава? Я лишь выполняю свою работу.       Аки сбит с толку — не до конца понимает, в чем состоит ее «специфика» работы.              Мысль до конца она не озвучивает, издает сдавленный смешок и приподнимается с натертых полом колен. Голова идет кругом. — Запомни это чувство, Аки, — холодная, расчетливая улыбка неестественно налепляется на губы, которые еще минуту назад горячо согревали его. — Страстное желание испытать его снова должно гнать тебя вперед. Уничтожай, убивай все больше демонов, и только тогда, возможно, я вознагражу тебя вновь.       С запоздалым осознанием Аки понимает, что слово «работа» имеет другой, куда более мрачный оттенок, нежели бюрократические будни.       Его смысл предстает во всей своей уродливой наготе. Это не спасение мира, а бесконечная дрессировка — превращение таких же разбитых и бесполезных созданий, как он сам, в послушных щенков.