Акт первый. Парня в горы тяни – рискни!

Тсенг и раньше не любил север. В Мидгаре намного теплее даже зимой, а в Вутае, хоть он там и не жил никогда, снег можно найти только на вершинах гор. Теперь же... – Тсенг не лгал самому себе – теперь же он боялся севера; от снега, ветра, темноты и холода веяло смертью. В Модеохейме, конечно, почти обошлось. Для Хьюли честь и гордость были не пустыми словами, и он никого не хотел убивать. Даже пущенного по его следам ТУРКа. Просто отшвырнул. Неприятно, но не смертельно, синяк от «огневушки» Рапсодоса и то болел дольше. Но сбитый в горах вертолёт... Но шинентай несколько лет спустя... Но память о Сефироте и Храме Древних, сразу проснувшаяся при виде так похожих на него духов… Трижды Тсенг стоял на пороге смерти, трижды его спасло только чудо. Но глубоко в подсознании ледяным ветром, зябкой позёмкой шелестел теперь страх, что однажды убьёт его. Если не взглянуть ему в глаза и не победить. У Тсенга не было сомнений, где он проведёт неделю внезапного отпуска. Ещё и потому, что слишком хорошо помнились переданные Рено слова: «В Потоке мёртвыми сочтёмся». Тсенг собирался найти девушку, что их сказала. Снайпера «Лавины». *** Айсикл, несмотря на свою известность, был мал и тих, даже можно сказать, сонен, как все подобные ему городки и деревушки, что на севере, что на юге. Грассланд, Мидиль, костанское побережье, Корел или Вутай, ‒ всё едино. Новости, раньше из Мидгара, теперь из Эджа, считаются свежими по полгода, смена погоды – уже событие, достойное обсуждения, любой новый человек заметен как сигнальный маяк, все друг друга знают и настороженно относятся к чужакам. Особенно на севере, особенно к говорящим со столичным акцентом. Тсенг надеялся, что не встретит на своём пути дипломированного лингвиста, способного на слух отличить выговор коренного вутайца от речи иммигранта во втором поколении. Иначе конец заготовленной легенде – лжи не простят и объявят молчаливый бойкот. И о расспросах придётся забыть, их и так-то можно вести только крайне осторожно, а больше слушать и внимательно смотреть по сторонам. Может, даже наведаться в местную таверну и посидеть в углу с кружкой-другой травяного чая или отвара из ягод со специями. Пока же Тсенг стоял у деревянной гостиницы в два этажа и беседовал с одним из старожилов («Эрик Дюк, можно просто Папаша Дюк, у нас тут без церемоний»). Эрик был светлокож, сероглаз и словоохотлив, не пришлось даже спрашивать. Северянин сам предположил, что приехавшему не в сезон туристу («Что поделать, раньше не отпускали; сами, наверное, знаете, что через пролив творилось, когда «Шин-Ра» не стало») потребуется проводник, раз уж он собрался в горы, и сейчас как раз объяснял, как его, точнее её, найти. Внезапно Эрик оборвал себя на полуслове, довольно хмыкнул и махнул рукой кому-то за спиной Тсенга. ‒ А вот и она, повезло вам. Тами, иди сюда, тут по тебе работа! Тсенг успел повернуться достаточно быстро, чтобы заметить смену эмоций на лице вышедшей из-за угла девушки: недоумение, узнавание, потрясение, каменное спокойствие, потом она с усилием выдавила улыбку. Папашу Дюка эта вымученная гримаса ещё могла обмануть, но на неё не повёлся бы даже ТУРК-стажёр, не то что лучший ученик бывшего шефа. ‒ Да, спасибо, Эрик, ‒ голос незнакомка контролировала чуть лучше, впрочем, тренированное ухо всё равно слышало напряжение и задавленную неприязнь. ‒ Отойдём, ‒ на нежеланного клиента проводник глянула лишь мельком и чуть качнула головой, приглашая следовать за ней. Тсенг не заставил её просить дважды. Он ожидал, что девушка выскажет свои претензии, едва гостиница скроется из зоны видимости, а Эрик – из зоны слышимости, но молчание затянулось почти до окраины. Проводник остановилась под разлапистыми елями и сложила руки на груди, напускное спокойствие облетело с неё как снег с неосторожно тронутой ветки. Тсенг кожей чувствовал злость незнакомки и был почти уверен, что она готова вцепиться ему в горло в прямом, а не в переносном смысле и сдерживается только чудом. ‒ Ты наглый или бессмертный? – она посмотрела в упор, и стало понятно, что снайпера «Лавины» можно больше не искать, на ловца и чокобо прибежал (хотя девушка больше походила на снежную гончую). И что снайпер – бывший. Правый глаз повстанки словно был затянут туманом, а левый светился зеленью подобно небу над реакторами. Всё, как и описал Рено. Оказаться спущенной с горы в сугроб совсем не больно, но крайне обидно. Впрочем, подумалось Рено, наверное, оно и к лучшему, что в Елене не видели серьёзной опасности – ведь тогда и не атаковали всерьёз, а удар по самолюбию девочка переживёт. Она лучшая из выпуска, хоть и бестолковая ещё немного из-за своей несдержанной непосредственности, и очень хочет остаться в ТУРКах, значит, будет стараться. Ну и зная, с кем дружил Страйф, не удивительно, что предпочёл не убивать. Только Елене это пока не объяснишь; не в тот момент, когда юная коллега хлюпает носом и дрожит от холода: снег забился ей в обувь и рукава и там растаял, а идти в мокрых ботинках по северному ветру – сомнительное удовольствие. Они почти дошли до оставленного за чертой города вертолёта, когда на узкой тропке столкнулись с местной жительницей. Рено мимоходом мазнул по ней взглядом: с виду вроде северянка как северянка – одежда тёплая, кожа светлая, глаз не видно, правда, из-под вязаной шапки выбивается тёмная чёлка. Может, полукровка как Николь или даже из её родни (Рукопашница говорила, что у деда была большая семья); ну да Ифрит с ней, не до знакомств сейчас. А вот местная пришельцев успела рассмотреть намного внимательнее. ‒ Что?! А нет, впрочем… ты не она. Глаза не зелёные и причёска другая, ‒ взгляд северянки замер на растерявшейся от неожиданных слов Елене. Зато Рено моментально понял всё. Стажёрку можно было перепутать только с одним человеком. ‒ Ты знала Лиз?! ‒ Ну как знала… видела пару раз. ‒ Полукровка – присмотревшись, Рено всё-таки решил, что полукровка, из-за ярких зелёных (тоже зелёных!) глаз – как-то хитро усмехнулась и затем добавила: ‒ В оптический прицел. ‒ «Лавина», да? – риторический вопрос, конечно, но лучше уж быть уверенным точно. Есть же ещё Кондор и Вутай, впрочем, на уроженку последнего девушка не тянет, даже у квартеронов сохраняются характерные черты, вспомнить хотя бы Фухито. ‒ Что, так много желающих вам всё припомнить? ‒ И что теперь? – Рено прикрыл собой Елену и вытащил дубинку-шокер. Ружьё за плечом повстанки оправдано внушало опасения, с такого расстояния никто не промахнётся, тем более снайпер (кто ж ещё может смотреть на противника сквозь оптический прицел?), даже бывший (теперь Рено разглядел, что правый глаз у собеседницы мутный, словно плёнкой подёрнутый). ‒ Ничего. Брысь отсюда, пока я добрая. Вутайцу только своему передайте, что в Потоке мёртвыми сочтёмся. ‒ Любопытный, ‒ Тсенг вернул и позу, и усмешку, и тон, только смягчил; в голосе Тами-проводника (под таким именем он занёс её в своё мысленное досье) было больше возмущения и злой горечи. ‒ Кем в Потоке считаться будем? ‒ На тебе так много смертей, что всех и не упомнишь? ‒ злость и горечь прятали боль. Повстанка насмешничала, чтобы не показать её, но Тсенг всё равно слышал. ‒ Сколько есть ‒ все мои, отрицать не стану, ‒ он никогда не оправдывался раньше, не собирался делать этого и сейчас. Не любил, не умел, не хотел и не считал допустимым. Оправдываются те, кому стыдно, или те, кто не может признать собственный провал или ошибку. Он не был ни тем, ни другим. Никто из ТУРКов не стыдился хорошо сделанной работы. Сожалеть – могли, но это другое. ‒ Но и чужого на себя не возьму, ‒ не настолько он благороден. Проводник задохнулась от ярости и несколько секунд боролась с собой. ‒ Ты фениксово пёрышко в рукаве припрятал, что ли? Тебя послушать – так ты реально бессмертный. Или хорошо экипированный, ‒ наконец выдала она. Помолчала, поиграла желваками и обронила: ‒ Командир. Эльфи. От неё не отвертишься. Следовало догадаться. Вот тогда-то Тсенг пёрышко, и правда, припрятал. Только не в своём рукаве, а в кристинином, под метательными ножами отлично скрылось. И не одно, а два. …Но Тами об этом, похоже, до сих пор не знает. Как и почему – не важно; важно, что не знает. А ведь Эльфи жива, он видел её всего лишь несколько месяцев назад. Ладно, можно понять, почему лидер «Лавины» не дала знать о себе в первый год. Вспомнить хотя бы инцидент с похищением, когда её и Руфуса нашли в разных домах Калгейта. Можно понять, почему таилась во второй. Армейский псих был такой не один. Но сейчас… Впрочем, там же ещё шеф, значит, если до сих пор скрываются, то есть причины. Возможно, были ещё попытки навредить. И не стоит забывать, что до сих пор неизвестно, уцелело ли или всё же уничтожено Подземелье. Значит, и он поработает по специальности, и ничего, что к делам Корпорации это не имеет никакого отношения. Это семья наставника. Это намного важнее. ‒ У меня не было другого выбора. ‒ Выбор есть всегда. ‒ Иногда он лишь в том две жизни отнять или тринадцать. Я отвечал за отдел и должен был уберечь подчинённых. Мой отказ никого бы не спас, за мятеж и помощь бывшему шефу гвардия казнила бы всех, ‒ тон остался ровным и спокойным, но мысленно Тсенг всё равно поморщился: не ложь, полуправда, только звучит попыткой снять с себя вину. ‒ Ну ладно командир тебе никто, враг, но Верудо-то был твоим наставником! – Тами всё же сорвалась, крикнула. Снег не потревожила, а вот птиц с ближних веток согнала. Осознала, что потеряла контроль, закусила губу и отвернулась. Тсенг видел, как раздуваются крылья её носа, как вздымается и опускается под тёплой курткой грудь – повстанка пыталась успокоиться. ‒ И он сам же учил нас, что Департамент превыше всего, ‒ и сам же нарушил негласное правило, узнав, что давно оплаканная дочь жива. Не остановило даже то, что она не помнит отца и уже не первый год сражается против него. В следующую секунду Тсенг подумал, что зря, наверное, он это сказал. Тами застыла в напряжённой тишине, даже воздух как будто похолодел ещё сильнее. ‒ О да, тебя старик отлично выучил, ‒ наконец заговорила она, так и не повернув головы, словно взгляд в сторону ТУРКа был выше её сил (или собеседник настолько неприятен). ‒ Вот что: я тебя не трону, но не потому что простила, не надейся. Просто Айсиклу не нужны неприятности. ‒ «Шин-Ра» больше нет. ‒ Твои коллеги есть. А я не желаю видеть турчачьи рожи в своём городке! Так что постарайся не попадаться мне на глаза! ‒ всё же повернулась и прожгла взглядом напоследок. Если бы эмоции можно было переплавлять в заклинания, то ненавистью припечатало бы не слабее, чем Рапсодос тогда огнём. И повисло в морозном воздухе невысказанное «а то ведь не сдержусь». У Тсенга не было ни малейшего желания в очередной раз испытывать судьбу, тем более на столь не благосклонном к нему на севере. Осталось только придумать, как в маленьком городке избегать обозлённой повстанки и с кем идти в горы вместо неё. Что ж, стоит поговорить с местными в таверне. «Ох, и удружил ты мне, Эрик, ничего не скажешь. И не скажу, ни тебе, ни кому-либо ещё. Вы ж, северяне, прямые, честные и бесхитростные, сдерживаться не будете. Объявите наглому корпоранту бойкот, он и свинтит куда-нибудь ещё. А мне надо понять, по чью душу его сюда принесло, и не пора ли нам уходить в Аджит». Тами посмотрела вслед удаляющемуся Тсенгу, подождала, когда дома и деревья скроют их друг от друга, развернулась и поспешила в противоположную сторону. *** Дубовая дверь не хлопнула о стену только из-за пушистого ковра у порога, что затормозил её движение. Хозяйка вышла с кухни, вытирая руки. Тами, ученица и подруга сестры, давно ставшая подругой и самой Исаре, стояла в дверях, запыхавшаяся и припорошенная снегом. ‒ Дети где?! – в голосе бывшего снайпера «Лавины» зашкаливала тревога. Обычно спокойная и хладнокровная Тами была почти близка к панике. ‒ В школе, ‒ где же им ещё быть в последний день перед зимними каникулами? ‒ Быстро за ними! И чтоб из дома ни шагу! Неделю! Минимум! Исара не служила в армии и не сталкивалась со строгой дисциплиной. Но знала этот тон, как и то, что спорить с ним не стоит. Ей бы и в голову не пришло. Да и позволить себе вот так командовать уважаемой в городе госпожой фармацевтом могли только трое и только в случае серьёзной опасности. Но Арлина в Эдже по делам ОВМ, мэр наверняка на празднике в школе, а Тами здесь и не стала бы зря поднимать тревогу. ‒ Да что случилось-то? – вопрос Иса задавала уже на ходу, всунув ноги в сапоги и на бегу застёгивая тёплую куртку. ‒ Тсенг случился. В отпуске, ‒ подруга выплёвывала слова как змея яд. Казалось, что ещё немного, и они начнут плавить и топить снег словно кислота, с шипением и паром. ‒ И он ушёл от тебя живым? – кто такой Тсенг и какой к нему счёт у выживших из первого состава знали все, так или иначе связанные со старой «Лавиной». Нет, Исара не желала ему смерти, её доброты и любви к миру хватало даже на ТУРКов, если уж когда-то хватило и на Серебряного демона. Вот только Тами не отличалась тем же, а при упоминании Тсенга её глаза зло щурились и полнились недобрым огнём. Снайпер жаждала крови и мести. ‒ Не вернётся он – приедут остальные. И тогда мы не спрячемся, ‒ Тами остановилась на пригорке и обернулась. Злость ушла, переплавилась в ледяное спокойствие. Или только затаилась. Так дремлет под снежной шапкой потухший вулкан. Так затихает подо льдом на зиму бурная река. Иса внезапно поняла, что именно так выжидает в засаде снайпер. Спокойная жизнь не отняла у Тами прежних навыков, из глубины её глаз на мир вокруг вновь взглянула война. И нынешний глава ТУРКов всё же рискует уснуть вечным сном в местных снегах, если сделает хоть шаг в сторону детей семьи Даррен. *** В таверне пахло подливой для жаркого, фаршированной рыбой, ягодным глинтвейном да чаем на травах. Яблоку, банорскому глупому, ещё нашлось бы, где упасть, но гул уже стоял до потолка. Северные мужики – рыбаки, моряки, лесорубы, проводники да охотники – люди суровые, обстоятельные и громкие. Работают споро, много и на износ, отдыхают так же с размахом. Жареное мясо на круглых блюдах-подносах, пенное пиво в огромных кружках, громогласный хохот и традиционные состязания в силе и меткости. Сезон надо открыть да проводить весело и щедро, тогда и дело пойдёт гладко. Меру знали все, буйных тут же бы и скрутили, крепкие работяги жили просто и пьяного непотребства не любили. Войдя, Тами у порога отряхнула снег с шапки и рукавов; нечего пропитывать сыростью деревянный, любовно натёртый пол, да и лужи под ногами никогда ничему не добавляли уюта. А таверна на первом этаже была уютной: каменная снаружи, обшитая деревом внутри; покатую крышу подпирали массивные столбы, расписанные, как и стены, оберёжными знаками – узорами из линий и треугольников. Балки украшали пучки трав – отпугивали насекомых, напитывали воздух и привлекали внимание местных кошек. Те свободно ходили по ним, ловили на чердаке осмелевших мышей и не прочь были поиграть с душистыми пучками. Тогда на голову и в тарелку, бывало, сыпались пожухлая труха, ломкие лепестки и мелкие семена, но никто не злился. Отряхивались со смешком, убирали лишнее из еды и кружек и шутливо грозили пушистым диверсантам. Правда, на памяти Тами никто ни разу не выполнил угрозу оторвать хвост или пустить на воротник. Кошек здесь любили и берегли, а за сохранность от мышей невеликих припасов прощали если не всё, то многое. Она ловко вспрыгнула на любимый барный стул у стойки и едва успела ответить на приветственный кивок Рыжего Дика, хозяина таверны, как её саму окликнул Папаша Дюк: ‒ Айя, Тами, ты с нашим темноглазым гостем на чём не сошлась? ‒ О цене не договорились, ‒ вдаваться в подробности не хотелось. В каком-то смысле это даже не ложь. Только говорили они не про услуги проводника, а про чужие жизни. ‒ Странно, ‒ Эрик пригубил из своей кружки, ‒ парень вроде не жадный, за комнату заплатил, не торгуясь. ‒ Не люблю сомнительные авантюры, ‒ а мысль проверить, насколько хватит выдержки рядом с ТУРКом, только так и можно назвать. ‒ А, ну это-то да, у нас никто зря рисковать не будет. И в горы в такую погоду не сунется, а его понесло. Глоток чая тут же встал в горле комом; Тами с трудом сглотнула, лишь бы не пошло носом, и закашлялась. Продышалась и под удивлённые взгляды притихших Эрика и Дика прошипела: ‒ Идиот… Найду – у подножия прикопаю, если сам не вернётся, ‒ потом спрыгнула с нагретого места. ‒ Дик, перелей в термос, проверю «детские» тропы. ‒ Думаешь, настолько дурной? ‒ тот вскинул тёмно-рыжую, чуть светлее волос, бровь. ‒ Надеюсь, что нет, но мне же спокойнее будет, ‒ висящая над перевалом чёрная пелена не внушала доверия; скорее уж, намекала на вечер у камина в пледе и с кружкой горячего (или горячительного). В такую погоду детям поют старые колыбельные на хороший сон, подростки и молодёжь пугают друг друга страшными сказками, женщины вяжут, мужчины покуривают трубки, а старики греют кости и добродушно ворчат об ушедших временах. И даже монстры сидят в своих норах – что там поймаешь в бешенной белой круговерти? А вот ей придётся половить, к счастью, не в буране, а до. От одного незваного гостя приметных детей спрятать проще, чем от троих, а она обещала Арлине защитить Ису и мальчишек. *** Пусть он в связке одной с тобой, Там поймёшь, кто такой. Песня о друге. В. Высоцкий ‒ Ты точно бессмертный, да? – знакомый раздражённо-насмешливый голос догнал Тсенга вскоре после выхода на новую тропу. – Или совесть замучила и решил проверить на себе правосудие северных гор? Плохая идея, не советую: ты же не хочешь стать снежным призраком? А метель похоронит тебя надёжно, даже ищейки не найдут. За спиной обнаружилась Тами-проводница в полной экипировке: страховочная обвязка на поясе с карабинами и запасной верёвкой на ней, маленький ледоруб, ботинки с шипами, фонарик на лоб на ремешке, небольшой рюкзак со всем необходимым. Основательно. Тсенг и сам шёл подготовленным, но всё же признавал, что в горах он новичок, и от помощи отказываться не собирался. А потому сделал шаг навстречу. Спускающиеся с перевала темень и ветер наводили на мысли о поиске убежища. ‒ Я всё ещё тебя не простила, ‒ сообщила бывший снайпер, стоило поравняться с ней, ‒ но Айсиклу всё ещё не нужны неприятности. ‒ Вам есть что скрывать? – рискованно её злить, им сейчас надо объединиться, чтобы выбраться, но профессиональное любопытство иногда сильнее инстинкта самосохранения. ‒ Всем есть что скрывать, тем более на севере. ‒ Не доверяете ОВМ? ‒ Скажем так: присматриваемся и делаем выводы. «Шин-Ра» тоже поначалу сладко пела и ей верили, ‒ Тами негромко ворчала и одновременно вязала на верёвке страховочные узлы, затем пристегнула к ней себя и Тсенга. Им придётся идти в связке и довериться друг другу. Что ж, ему не впервой. Внезапно вспомнилась песня, которую когда-то давно он слышал от Легенды; что-то про то, как пойти с кем-то в горы и проверить его там на деле. ‒ Как ты меня нашла? ‒ Я проводник и знаю эти горы. Здесь мало троп, по которым может пройти новичок, тем более в одиночку, таких единицы. Решила проверить самые вероятные, а дальше мне повезло, ‒ спасительница обернулась, не скрывая усмешки: ‒ Ты изрядно наследил, а снег замёл ещё не всё. Зато сейчас бил в спину ледяными зарядами и прятал мир за белой пеленой. Висящую над хребтом мрачную пухлую тучу Тсенг видел ещё на выходе из города, но думал, что успеет подняться до первых уступов и вернуться. Тами на его признание хмыкнула: «вот такой прокол и выдаёт новичков. Опытный не сунулся бы даже к подножью. Топаем, а то заровняет и не откопают». Им стоило найти убежище. *** Если ж он не скулил, не ныл, Пусть он хмур был и зол, но шёл. Песня о друге. В. Высоцкий Тами выглянула из пещеры, оценивая обстановку. По всем приметам нагнал их не зимний шторм, а всего лишь буран, продлится он несколько часов, максимум сутки. Это не несколько дней, которые Арлина провела наедине с Рапсодосом. Но – Тами покосилась через плечо – у наставницы компания была поприятнее. Хоть дурной и несостоявшийся как союзник, но «Шин-Ра» гадости делал, сколько хватало сил. А не этот… змей вутайский. ‒ Ты ведь могла не идти за мной, ‒ Тсенг, который всю дорогу молчал и берёг дыхание, в пещере всё же заговорил: ‒ Мою смерть списали бы на несчастный случай. Она скрипнула зубами: вот нашёл же время, лучше бы и дальше рот не открывал. Ладно, расставим чёрточки в рунах. ‒ Я могу сколько угодно ненавидеть тебя, но у проводников есть свой кодекс чести. Можно отказаться вести кого-то в горы, но нельзя бросить там без помощи. А на севере в непогоду даже для кровника найдётся миска супа и крыша над головой. К счастью, у Тсенга хватило ума не говорить глупых банальностей вроде «ты же не отсюда родом, почему живёшь по местным правилам?». Понял или знал откуда-то, что в здешних землях нельзя иначе – наособицу не выжить, это вам не столица, где каждый сам за себя. А пережидать лучше в тепле. Ход оказался неглубоким, зато с лёгким изгибом, удачно закрывшим путников от ветра и снега. В тупике было сухо и чисто, правда, о костре оставалось только мечтать – ни веток, ни листьев под рукой. Впрочем, у неё есть запас и на этот случай. ‒ Держи! – Тами откопала в рюкзаке походные грелки и бросила одну Тсенгу. ‒ Как пользоваться, думаю, знаешь. Как оказалось, знал: ловко поймал, положил на одну ладонь, прихлопнул другой, запуская реакцию, и тут же спрятал под куртку. Надо же, и это умеет. Тами уже оценила экипировку и подготовку вынужденного напарника: Тсенг явно знал, что потребуется в горах и как одеваться на севере; обошёлся без пижонства и выпендрёжа. Хотя парка с капюшоном только казалась простой, качество даже с виду было отменное. Высшее звено Корпорации, даже бывшее, даже сейчас, могло позволить себе самое лучшее. Тами скрипнула зубами, давя непрошеную злость. Нельзя выпускать эмоции в горах, нельзя впускать их в работу. ‒ Надеюсь, холоднее не станет, ‒ она приложила усилие, переводя мысли и тему. ‒ Костра здесь не развести, а термонакидка только одна. ‒ Я бы предложил греться друг об друга, но потерпишь ли ты ТУРКа так близко от себя? – в полумраке нельзя было разобрать выражение лица, но в голосе несносного вутайца мерещилась насмешка. И безумно захотелось прогнать её с его губ. ‒ Глупое упрямство и оскорблённая гордость в экипировку проводника не входят, ‒ она со смешком вытащила из рюкзака сложенную в квадрат накидку и села рядом с Тсенгом. В четыре руки они быстро укутались в хранящую тепло фольгу. Тами порадовалась, что, обновляя совсем недавно снаряжение, снова склеила из двух полотен одно. Сидели они на турковрике (его Тсенг предусмотрительно прихватил), а большее чем обычно по размеру термоодеяло позволяло укрыться хотя бы по грудь. Под руку оба поставили термосы – греться стоит не только снаружи, но и изнутри. ‒ Нам нельзя спать. «Надо же, и это знает». ‒ Сейчас мы можем только говорить. О чём угодно, что первым придёт в голову… на сколько ты старше командира? ‒ На четыре года. Я помню её подростком. Иногда Верудо брал меня с собой в Кальм. «И ты всё равно выстрелил?». ‒ Расскажи мне о ней, ведь больше этого никто не помнит. Это было больно, вспоминать и говорить, тревожить старые раны души и ума. Но Тсенг вспоминал и говорил, им и впрямь нельзя было спать. Тренированная память хранила многое, но кое о чём он не смог бы рассказать; что-то было слишком личным, что нельзя передать словами, а что-то прозвучало бы сейчас как издевательство. Например, как в один из последних визитов в Кальм Фелиция (тогда именно Фелиция, Эльфи она стала после лабораторий; Тсенг не путал имена даже в мыслях) пыталась неумело кокетничать и строить ему глазки. Ей было то ли пятнадцать, то ли едва шестнадцать, уже не выходило вспомнить точно, но незадолго до трагедии. Тсенг старательно делал вид, что не замечает намёков, а Верудо посмеивался, наблюдая за учеником и дочерью. Тогда он не смог бы объяснить, что дело не в правилах ТУРКов, не в том, что опасно смешивать личное и работу. Фелиция была младше и её ещё не коснулась тёмная сторона мира (наставник ограждал семью от бед и оставлял дела Корпорации в Мидгаре, а дома не говорил о них ни слова), а он в свои двадцать уже стал одним из лучших агентов и хлебнул изнанки жизни сполна. А ещё Фелиция была дочерью человека, которого Тсенг безмерно уважал, едва ли не боготворил, и даже в мыслях не допускал, что достоин войти в его семью и уж тем более не считал допустимым нанести оскорбление короткой интрижкой без обязательств. А сейчас он радовался, что всё сложилось именно так, иначе всем было бы неловко. Эльфи всё ещё может что-то вспомнить (Страйф себе память вернул); она и так догадывается или знает, что лучший ученик отца бывал в их старом доме. Да, их нельзя было назвать даже приятелями, не то что друзьями; всего лишь пара прогулок по окрестностям и несколько разговоров, в основном о книгах (Фелиция всегда много читала и понимала из прочитанного больше, чем другой ребёнок её возраста) и о мире вокруг. Помнится, она расспрашивала Тсенга про Вутай и её интерес был не поверхностным, а вопросы – не наивными и переполненными стереотипами из пропаганды. Что удивляло; он и сам уже плохо помнил мир до войны, а Фелиция родилась ещё позже. О тех беседах Тсенг рассказать смог. Тами на его откровения слабо усмехнулась: ‒ Замысловато судьба пошутила, если командир подсознательно тебя помнила и поэтому, в числе прочего, верила Фухито. Тсенг не стал отвечать, что в таком случае судьба пошутила ещё и зло. И предпочёл не думать, что снайпер не высказала: «И вы оба предали её доверие». Они грелись под одним одеялом, но старались не касаться друг друга. К тому-то из товарищей, хоть к тем же Даньке, Биггсу, Веджу или Хинье Тами прижалась бы, греясь о тёплый бок, и позволила бы приобнять себя за плечи. Но фамильярничать так с ТУРКом ‒ тем более с Тсенгом! ‒ казалось немыслимым. Да и он, кажется, не горел желанием. Невольный союзник выглядел слишком закованным в броню устава, чтобы допустить нечто настолько выходящее за рамки вежливой отстранённости. Фухито был таким же… Интересно, все вутайцы, живущие за пределами островов, настолько похожи? И если да, то почему? Чужая культура вокруг, неприязнь материковых из-за шинровской пропаганды, непонятный статус «то ли свои, то ли чужие»? Хотелось спросить, но Тами нутром чуяла, что сюда нос совать не стоит. Подобное – всегда личное, а они друг другу никто и слишком разные, чтобы сблизиться. А самая горькая ирония в том, что единственная безопасная тема в то же время разделяет их будто стеклянной стеной. Словно её командир и его наставник в этой же пещере встают у них за спинами, чтобы… чтобы что? Тами поняла, что не знает ответа, и тряхнула головой. Север шутки шутит в своём неповторимом стиле. Древняя земля, пропитанная силой Сетра, нередко подбрасывала видения, особенно зимой. *** А когда ты упал со скал, Он стонал, но держал. Песня о друге. В. Высоцкий Шторм быстро накатил и быстро же ушёл, но чутьё подсказывало не обольщаться долгожданным затишьем. Тами привыкла верить чутью – снайперу без него никуда – а потому подняла Тсенга и поспешила вниз. Долина со скального карниза просматривалась хорошо. Буран натворил недобрых дел – часть троп засыпало, часть завалило, кое-где идти стало сложнее, а кое-куда проводник теперь бы не сунулась даже в одиночку, не то что с неопытным и непроверенным спутником. Но иногда других вариантов просто не оставалось. ‒ Тропа узкая, пойдём боком, ‒ предупредила Тами и прижалась к каменной стене. Тсенг повторил; ну кому расскажи – не поверят: ТУРК слушается повстанца! Она сделала шаг, и под ботинком треснул скрепивший скалу лёд. Всё остальное на несколько мгновений вперёд осталось в памяти отдельными кадрами. Нога соскальзывает, и она летит в пустоту. Сильная и крепкая ладонь перехватывает её запястье. Рывок – и она уже летит обратно, с разворотом, прямиком в объятия мужчины, который даже не пошатнулся, поймав её, так надёжно и основательно он стоял. Тами замерла, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Раньше она не раз смотрела в глаза смерти, но в горах столкнулась с ней впервые. Север благосклонно принял ученицу местного проводника, до сих пор ей везло, словно семья Даррен поделилась древним благословением. ‒ Теперь мы квиты? – тихо спросил Тсенг, и со звуком его голоса Тами окончательно осознала, что произошло. ‒ Квиты, ‒ согласилась она, стараясь не думать ещё кое о чём: что тёплая куртка, конечно, скрадывает ощущения, но чужое тело под ладонью и щекой не казалось дряблым или рыхлым, а сердце билось чаще, чем должно бы у полностью спокойного с виду человека. И что чистый и холодный морозный воздух мешается с ароматом дорогого парфюма, стойкого, густого, тягучего. Она помнила этот запах по Вутаю – тёплый, сладковато-древесный и одновременно горьковато-травяной. Так пахло почти везде, от стен и от благовоний, а особенно – в храмах и у поминальных алтарей. Тами запретила себе думать, что это значит. Иначе на слишком уж скользкую тропу сворачивали мысли. *** На подходе к городу их нагнал новый порыв ветра и снега, неприятно ударив в лицо. Тами прикрыла ладонью глаза: с моря пришло, это надолго, серьёзнее и ударит по Айсиклу сильнее. Ветер с моря всегда стылый и пронзительный, пробирающий до костей и запирающий в домах у каминов и с кружкой горячего взвара. ‒ Север тебе не рад, ‒ невесело хмыкнула она, обернувшись к Тсенгу. ‒ Ладно, попробуем умилостивить стихию. Мой дом ближе чем таверна, идём. ‒ Рискнёшь пустить к себе ТУРКа? – кажется, тот даже удивился; во всяком случае, в ровном голосе прорезались хоть какие-то эмоции. ‒ Рискнёшь ударить мне в спину? – почему-то всё сильнее их общение напоминало ей двух снежных гончих, что недоверчиво кружат друг вокруг друга, выжидают, наблюдают, принюхиваются. Два хищника, изучающих один другого. Тами разумно признавала, что Тсенг опаснее и опытнее её, но и она – не беззубый кутёнок. На очевидно риторический вопрос собеседник отвечать не стал и молчал следующие несколько шагов. ‒ И всё же – с чего вдруг такое великодушие? ‒ Я же сказала, что на севере в непогоду даже кровнику найдут еды и угол для ночлега. А ещё здесь до сих пор верят, что подобные встречи случаются не просто так, это испытание или указание, что нужно что-то понять. Я хочу разобраться, что именно. «И кому из нас». Невысказанное повисло между ними, не требуя пояснений. Тами достаточно давно жила на севере, чтобы понимать, о чём он говорит с ней, а Тсенг, будучи чужаком, не спорил, вспомнив вутайскую поговорку, что в чужой храм со своим свитком сутр не ходят.