Интермедия в письмах, встречах и воспоминаниях

Из города, где ты живёшь, письма так долго идут, И эти конверты так обжигают мне пальцы. Белая Гвардия. Кинематограф Карандаш легко, без нажима, скользит по листу. Тами никогда не жаловалась на память, и потому Тсенг на рисунке как живой, ровно с той же причёской, какую собирал весь отпуск. Она успела насмотреться, да и села за портрет по горячим следам, пальцы так и жгло от вдохновения. Ещё бы! Уж себе-то можно не лгать – любовалась, всю неделю любовалась. Украдкой, тайком, запоминала, мечтала, предвкушала, грезила. И не надо про разнообразие и практику. У вдохновения шутки замысловатей, чем у Богини; накроет – не отпустит. И плевать ему, что пару-тройку лет назад (ладно, побольше) они бы убили друг друга, столкнись в бою. Шурх-шурх-шурх. Линии плотно ложатся одна к другой – руки работают, голова свободна. Точнее, полна памяти. Этот портрет не первый и даже не десятый. Пламя камина, пожирающее стопку изрисованных листов, до сих пор иногда встаёт перед глазами, словно языки огня отпечатались на веках, а жар проник под кожу. Иногда даже кажется, что она снова слышит ту мерзкую бахвальную речь старого Президента, тот ненавистный до последней интонации голос, полный пафоса и злорадства. Артур Шинра не смог удержаться и сообщил радостную по его мнению весть лично: лидер террористов из «Лавины» и мятежный шеф ТУРКов казнены, миру и спокойствию больше ничего не угрожает. Только портреты Верудо пережили тот вечер. Все изображения его учеников Тами сожгла в один миг, выплёскивая горечь, злость и боль. Она не знала, кто из них стал палачом, и честно говоря, в тот миг и не хотела знать, снова разом возненавидев всех агентов. Потом уже, узнав, кто остался, перенесла ненависть прицельно на Тсенга. Старые досье от разведки и рассказы Верудо не позволяли ошибиться. И рождались на свет новые рисунки – быстрые, схематичные, узнаваемые. Этого было достаточно. Она желала взглянуть на вутайца в оптический прицел, выжидала, тренировалась, строила планы. И зло шутила, что он сам себя разметил этой своей точкой в центре лба. Идеальная ведь мишень. В неё-то Тами и метила, и даже попадала. Синюю форму снайперов давали не всем стрелкам; она её носила по праву. За два года одиннадцать портретов были нарисованы заново – одиннадцать агентов как сквозь землю провалились, только Богине, наверное, и ведомо, что с ними стало. Тсенга спрашивать о судьбе бывших коллег не хотелось: оговорка про «уберечь подчинённых» наводила на мысль, что вутаец, если и знает, то не скажет. В «Шин-Ра» они точно не вернулись, но и в ОВМ потом не пришли. Впрочем, их Тами простила почти сразу – на них крови командира не было. Тсенг же… он не радовался и нёс в себе груз вины и горя, он искренне уважал своего учителя и ни одного дурного слова не сказал про Эльфи. Как там в одной из любимых песен Джесси пелось? «Высшая доблесть – достойный враг», так кажется. Тсенг им и был. Тами откладывает простой карандаш и перебирает россыпь цветных. Когда-то, когда она смотрела издалека и на снимки, глаза Тсенга казались ей чёрными. Теперь же она точно знает, что цветом они похожи на янтарь или вересковый мёд – тот редкий оттенок карего с рыже-красным отблеском, который попробуй ещё передай. Это так же сложно, как и забыть всё, что она успела узнать и подметить за прошедшую неделю. Есть вещи, которые можно разглядеть только вблизи, и Тами начинает думать, не пожалеет ли она об этом. Портрет отправляется к Тсенгу с первым же ответным письмом. С глаз долой – из сердца вон, авось отпустит. …Не отпускает. *** Я знаю вкус лжи, но сейчас я не лгу. На моей стороне. Кошка Сашка «Голова может забыть, но руки запомнят», так часто говорил дед, а потом и отец. И повторяла тётушка Лин, обучая детей и племянников древнему искусству складывания фигурок из бумаги. Тсенг был способным учеником, и даже не потому, что со старшего сына и наследника спрашивали больше, чем с остальных. Его увлекал сам процесс, как из обычного белого листа рождается какой-то предмет, цветок, фигурка животного или птицы; как задуманное постепенно обретает форму. Конечно, ему никогда не сравниться с тётушкой, признанной мастерицей, для этого нужно больше практики. Но руки и сейчас помнят выученные ещё в детстве схемы и двигаются без участия головы. Первые два года в «Шин-Ра» Тсенг совсем не вспоминал про оригами. Некогда было: общий поток, спецкурс, индивидуальное обучение. Времени только и оставалось на медитацию и чтение; он усердно вгрызался в учёбу, что бы никто не мог придраться (а многие инструкторы мечтали осадить вутайского выскочку, да и однокурсники пакостили втихую). Конечно, они не рискнули спорить с шефом ТУРКов, зато быстро просекли, что протеже въедливого безопасника жаловаться не побежит. Тсенг на эту мелочную возню смотрел с растерянным недоумением, а по большей части просто не замечал и уж тем более не собирался опускаться до их уровня. Он поставил себе цель и упорно шёл к ней, честно и своим трудом, а не подлостью и по головам. Не шибко умных исполнителей, пушечное мясо, забирал к себе Хайдеггер; лицемерные интриганы с мозгами шли к Скарлетт; Солджеры были разумным сочетанием ума, силы и совести, если отбросить переносимость Мако. В ТУРКах оставались те, кто готов замарать руки, но помнит если не о чести, то хотя бы о принципах. Верудо не терпел лишней крови, предательства, интриг и разборок внутри отдела. Тсенг никогда и никому не говорил о своих впечатлениях, но шеф напоминал ему главу большого вутайского клана, сурового, но справедливого патриарха, который, может, наедине сам и снимет голову с виновника, но на сторону его не выдаст. Потому он не очень удивился, поймав себя на желании хоть как-то выразить признательность и уважение. Ничего подобного Тсенг не ощущал со смерти отца, никто больше не смог стать для него значимым старшим. А хотелось на кого-то равняться, у кого-то учиться… и даже ‒ можно же не лгать самому себе ‒ получать заслуженную, сдержанную похвалу. Верудо стал для него таким человеком, и в груди что-то каждый раз сжималось от внимательного взгляда, цепкого, но с ноткой тепла; от скупой, но искренней похвалы; от ощущения крепкой горячей ладони на плече. Сжималось, щекотало, росло и копилось. И однажды держать это чувство в себе стало невыносимо, оно требовало выхода. Тсенг, наверное, сошёл бы с ума, если бы не нашёл решения, но в тот вечер ему пришлось ждать наставника с совещания, а в лотке принтера лежал хороший запас первосортной офисной бумаги. Конечно, самые искусные фигурки делают из традиционной вутайской, более тонкой и чуть шершавой, но где ж её взять? Вутайцы не торгуют с теми, с кем воюют. Дракон – не самая простая фигурка, но тётушка Лин была строгим учителем. Тсенг ни разу не ошибся, складывая подарок наставнику. А Верудо всё понял, но ничего не сказал; только гладил бумажного саммона (тайком оставленного у него на столе) кончиками пальцев, слушая отчёт о слежке за очередным неблагонадёжным. Поймав взгляд шефа, Тсенг отвёл глаза, но успел заметить едва намеченную улыбку. Его действия не сочли излишне навязчивыми. А Фелиция, помнится, через несколько лет смотрела, не отрываясь. Оригами её просто заворожило, и цветок лотоса она приняла в ладони так бережно, словно он был хрустальным. Казалось, девочка на мгновение даже дышать перестала, столько трепета и восхищения плескалось в её взгляде. Конечно же, она попросила её научить. Конечно же, он не смог отказать. Трудно сказать, вспомнила ли Эльфи его уроки или училась потом заново (у Фухито?), но под потолком её дома висела гирлянда из бумажных журавликов, символов здоровья и долголетия. Суеверие, но почему бы и нет? А если взять голубовато-белую бумагу и немного изменить пропорции, то спустится из рук на стол снежная гончая; спустится и замрёт настороженная, любопытствующая. Кажется, вот-вот она завертит головой, прислушиваясь. Совсем как Тами; остаётся надеяться, что девушка не обидится на такой подарок. «…сравнение я оценила, ‒ голос сквозь ровные аккуратные строчки слышится почти как наяву, ‒ и сочту за комплимент. Кстати, тебе никто не говорил, что ты читаешь мысли?». «Я – ТУРК, это моя работа», ‒ думает Тсенг, пряча в ящик стола пришедший с письмом портрет. Слишком уж он личный, не для чужих глаз. Наблюдательная повстанка ухватила самую суть, но осознала ли? Что-то подсказывало, что если и нет, то быстро исправит свою оплошность. Неразумно давать ей пищу для выводов, но отказаться от переписки – выше его сил. Север Тсенг по-прежнему не любит, но к зеленоглазой северянке его тянет как магнитом. *** Стопка писем растёт – приходят они нерегулярно, то два за неделю, то одно в месяц – а вместе с ней растёт и выматывающее чувство тоски и муки; растёт желание снова увидеться, уйти в горы, побеседовать за чаем, рисовать с натуры. Растёт и чувство вины – нельзя влюбляться в убийцу командира. Тами не умеет врать себе; она не сразу понимает, что чувствует, но поняв, не отрицает. И признаётся даже в том, что отчасти завидует Исаре и Арлине. Завидует пусть недолгому и трагично оборвавшемуся, но счастью. Завидует отсутствию выбора между сердцем и верностью. И рыдает ночью в подушку, чувствуя себя предательницей. Но продолжает рисовать ТУРКа с глазами цвета янтаря и молиться за него Богине. Любить его горько – узнать о его смерти горше стократ. *** ‒ Арли, я запуталась, вконец запуталась. И не знаю, ни что сама чувствую, ни как к нему относиться. И больно, и горько, и простить не могу, и вижу, как его что-то гложет, и тянет к нему, даже не к мужчине, к человеку. И тошно со всего этого, словно командира предаю, и кажется, всё взаимно и он тоже запутался… Тами не называет имени, но и так понятно, о ком речь. Понаедут всякие галантные темноглазые… змеи вутайские в маленький северный городок, а честным девушкам потом покоя нет. Сердце самой Арлины давно и прочно принадлежит одному дурному и рыжему, но всё равно самому красивому мужчине Гайи, а подруге остаётся только посочувствовать. Что она и делает, наглаживая по волосам уткнувшуюся ей в колени Тами. Мысли в голове бродят разные: что если всё происходящее не взаимно, а кое-кто играется, то она найдёт способ добраться до Тсенга и спросить с него ещё и за это; что на самом деле его смерть – крайне плохая идея, всем будет только хуже; и что ситуация ученицы как бы не самая паршивая. Она сама и Генезис при всех разногласиях в средствах и методах были фактически на одной стороне – против «Шин-Ра» – и между ними гранитной стеной не стояло ничего не прощаемого. Иса и её серебряный – Арли переводит взгляд на сестру, обнимающую Тами со спины – тем более делили одну сторону: прославленный генерал Корпорации и будущая сотрудница Научного Департамента. А тут… тут бы уже и непоняток, кому сейчас служат ТУРКи, с лихвой хватило бы для беспокойства. Но словно показалось мало, так ещё и Тсенг, убийца командира! Даже другой дурной рыжий был куда как лучшим бы вариантом. Впору думать, что шутки у судьбы какие-то слишком недобрые. За одно Арлина благодарна: третьего приметного ребёнка им растить и прятать не придётся. Тами достаточно благоразумна и хладнокровна, в этом они с ненавистным вутайцем похожи. А представить Тсенга в качестве соблазнителя… да проще поверить, что Сефирот – не «айсберг»! Ой, не того корпоранта Ледяным демоном прозвали, ой, не того… Но им же лучше. *** ‒ Руд, а знаешь, что мне поведение шефа напоминает? – Рено привычно разваливается в кресле, закинув руки за голову, а ноги – на низкий столик. ‒ Знаю. Молчи, ‒ напарник смотрит на него поверх очков. ‒ Эх, йоксель, не показалось. И на кого это босс так мощно налетел? – с учётом, как Тсенг в своём неповторимом стиле выпускает эмоции и корчит «удавью морду», варианта напрашивается два: соотечественница с обвинениями в предательстве или бывшая повстанка, которой есть что припомнить, тот же Седьмой сектор или ликвидацию кого-то из близких. А с умением вутайца отделять личное от работы то, что он в свободное время то медитирует, то разносит мишени в тире, наводит на мысль, что всё серьёзно, сложно и с высокой вероятностью взаимно. И Рено не уверен, что хочет знать подробности. *** Тихий вечер суматошного дня не подразумевает никаких потрясений. Клауд сидит на высоком барном стуле, медленно потягивая холодный сок. В Эдж пришла летняя жара; пришла вместе с пылью и ветрами из степи. Развалины Мидгара и его окрестности зазеленеют нескоро, это вам не гонгагские джунгли, что спрятали следы выкачивания Мако всего за несколько лет. И даже не нибельское плоскогорье, где Поток толком и не качали. «Седьмое Небо» спасается кондиционером и влажной уборкой. Вот и сейчас Тифа неспешно протирает стойку, наводя порядок. Завтра бар отмоют и украсят, а послезавтра – их будут поздравлять, желать счастливой семейной жизни, ободрительно хлопать по плечу и давать шутливые советы. Явно не обойдётся без напутствий опытного в таких делах Баррета, ехидных подколок Сида и беззлобных шуток Канселя. Хорошо, что собираются только свои, самые близкие и проверенные. У него и у Тифы больше нет родных и когтистая лапа горечи каждый раз сжимает сердце, стоит поймать себя на мысли, что ни мама, ни мистер Локхарт не смогут порадоваться за своих детей вместе со всеми остальными. Зак с Аэрис хотя бы из Потока увидят, всё не так больно, так пусть хоть выжившие товарищи от души на свадьбе погуляют, с них не убудет. Собирать-то всё равно не много народа: тех, с кем СефоДженову гоняли, Канселя с его стороны (и в память о Заке) да несколько выживших из первого состава, кого Тифа застала. В главный зал все вместятся. Мысли прерываются звуком открывшейся двери (в их доме ничего не скрипит) и эхом чужих шагов. Клауд поворачивает голову. Двое. Мужчина и женщина. Он – невысокий, она ‒ совсем миниатюрная. Волосы у обоих каштановые, только у него ещё и сединой щедро пересыпаны, на выбившихся из-под тёмно-зелёной банданы прядях отчётливо видно; глаза – тёмные, цвет толком не разобрать. И выправка… как у военных. Но ощущение от них другое. Не армейские. Не ТУРКи. Но оба точно жизнью битые, войной ломанные и в бой людей водившие. Клауд бы их так и разглядывал молча, даже забыв сказать, что бар уже закрыт, как за спиной приглушённо ахает Тифа: ‒ Командир… И с таким благоговением она говорит только об одном человеке. Клауд ещё раз окидывает незваных гостей долгим внимательным взглядом, вспоминает всё, что знал о первой «Лавине» и поворачивается к будущей жене: ‒ Так это те самые? Тифа только торопливо и заполошно кивает. Понятно, что говорить она сейчас не в состоянии. Приходится махнуть легендарной и героической и её второму заместителю, мол, проходите, не стойте в дверях. Кивают, проходят, садятся рядом. Эльфи – память тут же подбрасывает имя – через стул от Клауда, Ширс – у неё за спиной. Тифа, не сводившая с обоих потрясённого взгляда, молча ставит перед ними чашку зелёного вутайского чая и стакан чистой воды, словно до сих пор помнит их привычки (а может, и помнит, он бы этому не удивился). И только после этого наконец отмирает. ‒ Командир,.. а вы же… а как же… но Тсенг же… ‒ Долгая история, ‒ голос у лидера первого состава, которую безмерно уважает даже Баррет, оказывается тихим, но твёрдым, полным силы. ‒ Но, кажется, пришла пора её рассказать. ‒ Удачно вы это к свадьбе приехали, ‒ и очень своевременно, как нарочно подгадали. Внезапно Клауду вспоминаются слова Канселя про совместную с Ривом идею и что будет весело. Насчёт весело это ещё копьём по Потоку писано, а вот немое потрясение всем обеспечено. Интересно, как он её найти-то смог, если даже ТУРКам не удалось? А впрочем… не удалось или не искали? Оставшимся троим было не до того (тут второй состав от души постарался и он сам вместе со всеми), а остальные словно сгинули невесть куда. Даже его дурная память сохранила, что их было больше, и в воспоминаниях Зака мелькает милая рыжая девушка в чёрной униформе. ‒ Удачно, ‒ соглашается Ширс, ‒ но на свадьбу не пойдём, а то все только на нас и будут глазеть. А вот после… ты же нашим подскажешь на денёк задержаться? – это уже Тифе, с выразительным подмигиванием. ‒ Да многие и так здесь осели, Рив людей ценит. Попрошу, чтобы на следующий день сюда пришли, не откажут. Повстанческие командиры переглядываются, Эльфи улыбается, светло и едва заметно. ‒ Всё, как отцу и доложили… ‒ У твоего старика иначе не бывает. Клауду хочется спросить, о ком это они, но что-то подсказывает, что скоро все вопросы и без того получат свои ответы. *** Немое потрясение – слишком сглаженное описание реакции бывших повстанцев на появление своего командира. Благоговейное ошеломление выглядит вернее. Они смотрят, молчат и боятся поверить; они похоронили, оплакали, поклялись отомстить, а теперь им её вернули. Ту, за которой они готовы были идти на смерть и на зов которой пришли бы даже из смерти. Даже на Баррета смотрели иначе, даже Рива уважали несколько по-иному. ‒ Плохо кое-кто на наше счастье стреляет, ‒ раздаётся откуда-то из дальнего угла мужской голос, тут же разбивая хрустальную тишину. Клауд находит говорившего взглядом: мужчина, на вид – около сорока, не из боевых, аналитик или вспомогательная служба; щурится, сутулится. Эльфи как-то иронично усмехается. ‒ Да нет, Оскар, Тсенг-то как раз отлично стреляет, достоверно вышло, ‒ она тоже смотрит на бывшего подчинённого и даже сразу вспоминает его имя. Наверное, потому за ней и шли, что для неё люди – не винтики, не образцы, не солдатики на тактической доске и не сухие цифры в отчёте. Наверное, потому что она ценила каждого. Неудивительно, что «Лавина» распалась, когда её не стало. Но Эльфи всё ещё их командир, и потому бывшие повстанцы не произносят ни слова, не задают ни одного вопроса, пока она рассказывает, что с ней было и каким чудом удалось выжить. И судя по выразительному молчанию, им очень трудно поверить, что руку к этому чуду приложил ТУРК, да не кто-нибудь, а Тсенг. ‒ Я ведь год назад только чудом его не убила. А он ни слова в свою защиту не сказал, ‒ раздаётся откуда-то из задних рядов, и этот голос Клауд знает. ‒ Почему чуть, Тами? ‒ спрашивает он. ‒ А то ты не знаешь, кого мы в Айсикле прячем? – она вскидывает бровь. Ответить Клауд не успевает: внимание тут же переключается на них двоих. ‒ Вы когда познакомиться-то успели? – кажется, Кансель даже чуть обижен, что внезапно чего-то не знает. ‒ Перед Метеором, ‒ отвечает Тифа. ‒ Кто, думаешь, нам на Севере помог? Они сидели в холле гостиницы и ждали обещанного проводника, за которым Папаша Дюк послал то ли сына, то ли племянника, когда дверь негромко скрипнула, впуская морозный воздух и порыв холодного ветра. А в следующую секунду Юффи, беспечно болтающая ногами на перилах (согнать её не вышло), сорвалась с места с радостным воплем: ‒ Невидимка! Так ты жива! ‒ Ох, полегче, принцесса! ‒ девушка, в которую ниндзя врезалась со всего разбега, на ногах устояла, но пошатнулась. ‒ Ты стала на четыре года старше и на несколько килограммов тяжелее. ‒ А ещё прошла испытание, получила полное посвящение и теперь путешествую сама! А помогла мне на экзамене твоя подсказка, как замести следы! – остановить бурный словесный поток казалось невозможным. ‒ И на порядок громче, ‒ проводник, не скрывая улыбки, сделала вид, что прочищает оглохшее ухо. Рассевшиеся в холле сдавленно захихикали, зафыркали, а то и громогласно заржали. Юффи была тем ещё электровеником и громковерещателем. Обсмеянная принцесса тут же надулась, но ненадолго, выдав следующую порцию вопросов: ‒ А почему ты здесь? Ты сейчас не с «Лавиной»? А меня наконец-то взяли! ‒ Принцесса, я теперь не боевая единица, ‒ с бесконечным терпением в голове, пояснила Невидимка, постучав согнутым указательным пальцем под правым глазом. И Клауд, присмотревшись, понял, что не так: частичная слепота. А девушка продолжала: ‒ Но до Корела связь со своими держала. Да и после тоже, с группой в Мидгаре. ‒ Так ты Кисточка, это тебе Джесси писала?! – изумлённо вскинулась Тифа. ‒ Ну спасибо, Биггс, припомню я тебе это когда-нибудь… ‒ проворчала проводник, ответив на вопрос и невольно вызвав укол боли. Клауд передёрнул плечами, он не успел настолько узнать повстанца, да и недавняя смерть Аэрис рвала душу сильнее, а вот Тифа сникла от этих слов, и даже Баррет сгорбился и отвернулся. А Невидимка-Кисточка была только наполовину слепой и их реакцию заметила. ‒ Идёмте ко мне, там спокойно обо всём и поговорим, ‒ она посмотрела на хозяина «Сосульки». ‒ Эрик, могу ли я… ‒ Молчи. Могла бы и не спрашивать. Никого не видел, ничего не слышал, ‒ добродушно пробасил Папаша Дюк. ‒ Спасибо. ‒ Эрик не сдаст, как и любой на севере, наверное, но… ‒ Но гостиницу проверят в первую очередь, ‒ подал голос Винсент. ‒ Верно. Допрашивать вряд ли будут, но врать он не умеет абсолютно. ‒ Так ты была с «Лавиной»? ‒ С конца вутайской. Правда, тогда дальше тира и кухни меня не пускали, берегли. Я и к атаке на Первый реактор была не старше принцессы. ‒ Ну вот, тебя в бой взяли, а меня всё ребёнком зовут! – обиженно протянула Юффи. ‒ Твоё величество, мной можно было рисковать. Я – сирота без семьи и долга, а не будущая императрица Вутая. Ниндзя снова надулась и снова быстро отошла. ‒ А сейчас ты с нами пойдёшь? ‒ Нет, я нужна здесь. Но провожу до гор, дам вторую карту и амуницию. ‒ Вот карта нам особенно будет не лишняя. От Аджита мы наугад какими-то звериными тропами шли. ‒ Откуда?! – от спокойствия Тами моментально не осталось ни следа, она опрокинула пустую, к счастью, кружку, подавшись вперёд. ‒ От Аджита… ‒ растерянно повторила Тифа. ‒ Какой горный дух вас провёл?! – проводник оценила повисшую неловкую тишину и примирительно подняла руки: ‒ Поняла, больная тема, молчу. Но вы, блин, везучие! Туда проводники через одного ходить рискуют. ‒ А ты? ‒ А я пойду, только если не останется других вариантов, где прятать…ся. Оговорка сняла вопрос, зачем Тами нужна в Айсикле, но подбросила другой: кого она здесь прячет? ‒ А через два года я узнал, кого, ‒ Клауд, чуть посмеиваясь, вспоминает свою встречу с Райдо и Анджилом. ‒ Так что можешь не пояснять, понимаю. Не нужно вам пристальное внимание. ‒ Да уж, ты тогда был внезапен как… лавина летом, ‒ судя по смеху вокруг, товарищи игру слов оценили, Тами тоже усмехается. ‒ Вот именно, в нашем случае уж лучше перебдеть. ‒ Тсенг – тот ещё сукин сын, ‒ подаёт голос Ширс, ‒ но Верудо не просто так его преемником выбрал. Родственные души. И не получается с ним не согласиться. Клауд теперь знает историю Эльфи и её отца и до сих пор помнит рассказ Эльмиры о нарушенном приказе вернуть Аэрис в Корпорацию любой ценой. Помнит и не может отрицать, что Тсенг дал ей почти пятнадцать лет спокойной жизни вне «Шин-Ра», оберегал и защищал. Вряд ли бы он провернул это в тайне от своего шефа. Так что там вертится в остатках воспоминаний от Зака? Что-то слышанное другом от учителя. Яблочко от яблони недалеко падает, так кажется. Вот и тут недалеко упало. *** ‒ Он знал! Этот вутайский сукин сын всё знал! И не сказал! Я тут ёлки лбом считаю, а он..! – Тами переводит дух, возмущение кипит в ней, как вода в плотно закрытом чайнике. ‒ Да он у меня… да я его… да я ему… в глаз дам при следующей встрече, ‒ мрачно заканчивает она. «А потом поцелую». Но этого при Арлине говорить, наверное, не следует. Не оценит. *** Новости приходят в Хилинг-Лодж без опозданий. Тсенг не сомневается ни минуты, предполагая, от кого Эльфи и Ширс узнали о грядущем торжестве. Только один человек в ОВМ мог сложить все факты и только у него есть выход на шефа Верудо, пусть и косвенный. Но от рыжего всезнайки-«второклашки» не стоит ждать проблем, поэтому Тсенг спокоен и вместо этого ждёт письма. Первую неделю он думает, что Тами по какой-то причине не поехала в Эдж. Вторую – что её гневное послание где-то затерялось. На третью – Подземелье атакует Кальм, и на три месяца становится не до писем.