Обряд трав

Подземелье Каэр Морхена было словно вырвано из иного мира. Камни стен дышали холодом и сыростью, а в воздухе висела давящая, почти физическая тишина, будто сама крепость затаила дыхание, наблюдая, как один из её гостей собирается пройти древний и жестокий путь. Огонь в старинных канделябрах горел ровно, но отбрасывал длинные, дрожащие тени, скользившие по лицу Брианы, как руки духов прошлого. Пол был вымыт, но всё равно пахнул железом и старой кровью. Она чувствовала, как всё здесь пропитано болью. Будто само место знало: кто сюда заходит — назад выходит уже другим. Если выходит. Девушка сидела в кресле для обряда — в железных наручниках, в цепях, которые даже не холодили, а жгли кожу, будто знали, что впереди её ждёт. Весемир стоял рядом, старый, как и стены вокруг, с лицом, на котором боль и сочувствие срослись в вечную морщину. Но ни он, ни Ламберт, ни Эскель не сказали ни слова. Только короткий кивок. В этот момент не было смысла в утешениях. Только путь. Только выживание. Сначала — зелье подготовки. Тонкая трубка коснулась её губ. Горечь пробежала по языку, как раскалённое лезвие. Першение, судороги. Она знала, что это только начало. Тело начало дрожать, мышцы сократились в судорогах, и её рвало почти сразу — чёрной желчью, горечью, и странным мраком, как будто в ней вырывался не яд, а сама смерть. Она плевалась и хрипела, но в это время её уже привязывали плотнее. Весемир ещё раз посмотрел ей в глаза. И влил мутогены. Сначала — будто ударили по голове. Всё внутри загудело. Пульсация в висках стала такой сильной, что она слышала собственное сердце, как набат. Потом — горячо. Не просто горячо, а словно раскалённая лава влилась в каждую вену. Вены начали вздуваться, синеть, будто кровь сама хотела вырваться наружу, убежать, спрятаться от муки. В груди вспыхнул огонь, он поднимался вверх — к горлу, к глазам, к разуму. — НЕТ! — вырвалось у неё, и голос разорвал воздух, хриплый, звериный. Мышцы сводило, как будто по ней шёл волк, разрывая плоть изнутри. Тело выгнулось дугой, и ремни заскрипели, будто тоже не выдерживали. Изо рта пошла пена. Глаза закатывались, но в какой-то момент она их насильно открыла — хотела видеть. Хотела помнить. Чтобы потом, если выживет, помнить, кто она и через что прошла. Сквозь мутный взгляд она заметила, как Ламберт отворачивается, как Эскель хмурится, а Весемир смотрит прямо на неё — не моргая. Он видел в ней себя. Видел Геральта. Видел всех тех, кто здесь кричал. И она кричала. Кричала, пока горло не сорвалось в кровь. Но даже сквозь боль, даже сквозь слёзы, она не молила о пощаде. В ней что-то крепло. Что-то рождалось. Или... умирало. И только в тот момент, когда боль стала невыносимой, она прошептала:   — Геральт… Почему тебя нет… Но ответом ей была только тишина камней. Второй этап обряда начался не с зелья, не с клинков или магии — а с холода. Он пробирался в кости, в сердце, в самую душу. Её тело, и без того истерзанное после первого этапа, лежало на столе, закованное в кожу и цепи, обнажённое до пояса, с изуродованной кожей, покрытой синяками, ожогами и кровоподтёками. Глаза были закрыты, но веки подрагивали — даже бессознательно разум не мог укрыться от ужаса. Вокруг неё разложили металлические шипы, ритуальные ножи, трубки с ядами и эссенциями мутаций. Комната напоминала лабораторию безумного алхимика. И всё это было приготовлено для неё. Лампы над головой горели магическим, ледяным светом. Тени дрожали, как и она. Весемир стоял у изголовья. Он не отводил взгляда. Он не был просто мастером обряда — он был её опорой. И сейчас, глядя на её дрожащие пальцы, на синеватый оттенок губ, он вдруг опустился на колени рядом с ней. Остальные ведьмаки отстранились, как будто дали место только им двоим. — Ты ещё здесь, девочка, — прошептал он, положив тёплую ладонь ей на лоб. — Слышишь меня? Губы Брианы едва дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но язык не слушался. Веки приподнялись, открывая мутные глаза, полные боли и страха. Она не могла говорить, но Весемир понял. Он всегда понимал без слов. — Ты сильнее боли, — сказал он, как будто произносил древнее заклинание. — Сильнее страха. Сильнее судьбы. Он кивнул Ламберту, и тот подошёл с тонкой иглой, наполненной мутной зелёной жидкостью — эссенцией трансформации. Это была смесь ядов и стимуляторов, заставляющих мутацию продолжаться, ломая тело заново. — Это будет хуже, чем до этого, — тихо сказал Весемир. — Но я рядом. До конца. Игла вошла в вену. Мир снова взорвался. На этот раз боль не была огненной. Она была ледяной. Её тело начало замерзать изнутри. Вены покрывались инеем, словно кровь становилась водой. Пальцы скручивало судорогами, спину выгибало так, что кости хрустели. Дыхание сбилось, и на губах появился иней. Она хрипела. Иногда всхлипывала, почти как ребёнок. Она не боялась выглядеть слабой. Здесь, перед ним, она могла быть собой. — Весемир… — прохрипела она, и его сердце сжалось. Он сжал её руку. Она почти не чувствовала тепла, но знала — он рядом. — Не отпускай меня… — Не отпущу,девочка, — ответил он, впервые называя её так. — Пока ты дышишь — я рядом. И даже если не будешь — я всё равно буду рядом. Она закричала. Не от физической боли. А от страха. Страха не вернуться. Страха остаться навсегда в этом холоде, в этой пустоте. Она чувствовала, как сознание уходит, как тело больше не слушается. Но рука Весемира держала её. Крепко. Как якорь. — Я боюсь… — прошептала она. — Все боятся. Но ты — не все. Ты моя ученица. Ты — ведьмачка. Слеза скатилась по её щеке. Он стёр её пальцем и прошептал: — Если сейчас сдохнешь, я на том свете надеру тебе задницу. И она… засмеялась сквозь боль. Хрипло. Коротко. Но это был смех. И это значило, что она ещё жива. Скоро начнётся третий этап. Самый страшный. Но пока она дышала — в ней теплился огонь. И рядом был Весемир. А значит, она всё ещё была собой. Третий этап начался не с боли. Он начался с тишины. Такая тишина бывает только в горах перед бурей — вязкая, давящая, будто весь мир затаил дыхание. Комната обряда была окутана мягким зеленоватым светом от висящих на цепях ламп с эфириумом. Пахло ртутью, железом, потом и отчаянием. На полу оставались кровавые следы от второго этапа, но никто не стал их смывать. Эта боль была частью ритуала. Бриана лежала на той же каменной плите, в которой теперь были вмонтированы медные магические пластины. Они гудели, и каждый гудок отзывался дрожью в её теле. Волосы прилипли ко лбу, кожа местами приобрела сероватый оттенок, и только сжатые в кулак пальцы свидетельствовали о том, что воля в ней всё ещё есть. Что-то в ней выживало. Весемир стоял рядом, молчаливый и тяжёлый, как старый дуб, что пережил тысячу бурь. Он больше не говорил. Его лицо стало каменным. В этот момент он был не отцом и не наставником. Он был Стражем. — Пора, — глухо сказал Ламберт, передавая последнюю склянку с мутной чёрной жидкостью. — Это либо она… либо никто. Болтливый обычно Ламберт впервые говорил, не отшучиваясь. Он смотрел на Бриану не как на ведьмачку, а как на ту, кто пошла дальше, чем многие мужчины, которых он знал. Эликсир влили ей в рот. Горькая жидкость стекала по губам, оставляя следы, как чернила на старом пергаменте. Вскоре её тело затряслось в последней, самой сильной конвульсии. А за пределами Каэр Морхена, на склоне покрытого инеем холма, стоял Геральт. Он не мог войти. Не мог смотреть. Его пальцы стискивали древко меча так сильно, что костяшки побелели. Он слышал отголоски ритуала — стон, крик, глухой грохот металлических пластин. И — голоса. —  Думаешь, выживет? — доносился голос Эскеля, словно по воздуху, сквозь снег и ветер.   — Если кто и выживет, то она, — мрачно ответил Ламберт. — У неё в глазах — не страх, а ярость. Такая редко проигрывает. Геральт сжал зубы. Он помнил её голос, как она смеялась на площади, как спорила с Лютиком, как впервые взялась за серебряный меч. Как кричала на него, когда он пытался её отговорить. Он чувствовал, что теряет её. Не из-за обряда. А из-за того, что она выбирала идти дальше, чем он когда-то сам осмелился. — А если выживет? — продолжал голос Эскеля.   — Тогда её уже ничто не сломает. Ни монстр, ни судьба, ни Геральт с его молчаливыми тараканами. Это ранило сильнее меча. И в этот момент над горами раздался крик. Не человеческий. Не звериный. Он не принадлежал ни одному живому существу. Это был рев боли, ярости, и… перерождения. Магический взрыв прошёл волной по земле, согнув ветви деревьев, сорвав снег с веток, всколыхнув облака. Геральт вскрикнул — не от страха. От узнавания. Он знал этот голос. Знал эту душу. Её не убила мутация. Она стала ею. Каэр Морхен на миг засветился зелёным светом, как сердце, что пробилось сквозь ледяную корку. И тогда Ведьмак, не сказав ни слова, сорвался с места и побежал обратно к крепости. Она выжила. Но кем она теперь была — никто не мог сказать. Геральт ворвался в комнату, как буря, которая не стучит, а врывается, срывая двери с петель. Шум его шагов, обычно лёгкий, теперь отдавался гулким эхом по каменным стенам. Он остановился в проёме, резко, как будто его ударили в грудь. Комната встретила его влажным жаром — смесью испарений от зелий, потом, и крови. Воздух был вязкий, как мед, с металлическим привкусом — и пропитан болью. Она сидела. Не лежала, не дрожала, не металась в судорогах — сидела. Прямо на камне, прикрытая грубым шерстяным покрывалом. Волосы растрепаны, свисали мокрыми прядями по лицу и спине, прилипая к коже. Когда-то яркие глаза Брианны теперь потемнели, как омут, лишённый отражения неба. Они были открыты, но смотрели… сквозь. Мимо него. Мимо стен. Мимо жизни. Она не моргала. Не шевелилась. Только грудь еле заметно поднималась и опускалась. Она дышала. Она жила. Но словно часть её осталась там — на каменных плитах, в химере из боли и страха. Он подошёл медленно, как к дикой зверушке, не желая спугнуть. Колени предали — он опустился у плиты, прямо перед ней, положив руки на холодный камень. Смотрел, всматривался, пытался её найти в этом мраморном молчании. — Бриана… — прошептал он. — Я здесь. Но она не ответила. Даже не дрогнула. Сердце Ведьмака стучало глухо, как боевой барабан. Он наклонился ближе, говорил шёпотом, словно исповедуясь: — Я не мог смотреть, как ты страдаешь… Прости меня за это. Я не хотел быть слабым. Но был. Он провёл ладонью по её щеке, пальцы дрожали, хотя сам он этого не замечал. — Ты... — голос сорвался, — ты сильнее нас всех. Даже Весемир говорит, что ты стала частью этого мира… настоящей. Но не теряй себя, слышишь? Не теряй то, за что ты сражалась. Ты ведь не ради силы это прошла… Он пытался поймать её взгляд, но в этих глазах не было узнавания. Только глубина. Только пустота, будто она говорила: «Я ещё не вернулась». — Мне страшно, Бриана, — выдохнул он, — черт побери, мне никогда не было так страшно… Не на болотах, не в схватке с лешим, не в гниющих замках, где смерть шепчет тебе на ухо. Мне страшно, что ты не вернёшься ко мне такой, какая была. А ещё страшнее — что я потеряю тебя, даже если ты выживешь. Он опустил голову, лобом уткнувшись в край камня. Молчание висело между ними, как несломанная цепь. И тогда она… пошевелилась. Едва заметно. Её пальцы сжались на пледе. Не в жесте силы — в напоминании, что внутри неё что-то живо. И, может быть, слышит. Но она всё так же молчала. Всё так же смотрела сквозь него. Геральт понял: это — только начало её возвращения. Её тело выжило. Её душа — ещё в пути. И он останется здесь, будет ждать. Хоть вечность. Вой волка прорезал тишину, будто расколол небо над Каэр Морхеном. Он был далеким, но таким чистым, пронзительным, будто звал её, только её. В этом звуке не было угрозы — только тоска, боль и надежда.   Бриана вздрогнула. Она вздрогнула всем телом, словно ток пронёсся по венам. И в следующее мгновение, резко, почти беззвучно вскочила с каменного ложа, опрокинув кувшин с зельем, задев локтем стойку с настойками. Пузырьки зазвенели, один упал, разбившись, и запах ядовитого шиповника заполнил воздух. Но она не замечала. Она… видела.  Ведьмачка встала перед окном. Тонкие пальцы легли на холодный камень подоконника. Глаза горели, горели так, как не горели никогда прежде. Слёзы текли по щекам, словно они возвращали с собой всё то, что было отнято. Она щурилась, потому что боль от света и образов пронзала голову, как иглы. Но она увидела. Вдали, где снежные поляны обнимали край леса, стоял человек. Высокий, с чёткой осанкой, с мягкой улыбкой, от которой в детстве у неё переставало щемить сердце.   — Папа… — сорвалось с её губ почти беззвучно.   Рядом с ним стоял волк. Тот самый, чья душа сливалась с её. Тот, кого она однажды уже видела — в своих снах, в самых глубоких страхах. Тот, кого она теперь принимала… как часть себя. И всё вернулось. Как будто на неё обрушился целый океан — воспоминаний, чувств, боли, света, теней. Каждое слово, каждое прикосновение, каждая ночь в дороге, каждый взгляд Геральта, смех Цири, строгость Весемира, звон мечей, сражения, крики.   И смерть. И любовь. И страх. Её голова затрещала от перенапряжения. Боль стала невыносимой. Она вскрикнула, схватилась за висок, а затем — за плечо, потому что раны начали снова кровоточить. Кровь лилась густо, падала на камни, на пол, оставляя за ней следы. Она пошатнулась, ударилась о стол, потом о стену, металась по комнате, словно загнанный зверь, словно её сжигало изнутри. Геральт, испугавшийся сначала, замер… а потом кинулся к ней. Не думая. Не рассуждая. Он поймал её, когда она в панике отшатнулась, прижимая руки к вискам. Он обнял её крепко, так, будто собирал по кускам.   — Бриана! Я здесь. Я с тобой! — шептал он ей в волосы, крепко прижимая к груди.   Она кричала. Громко. Хрипло. Больно.   А потом… ослабла. Всё тело, сжавшееся от боли, расслабилось.   Она обмякла в его руках, как сломанный цветок, впитавший в себя всю бурю мира.   И повисла тишина.   Только ветер за окном всё ещё нёс с собой отголоски далёкого воя волка.