Вы трое — диагноз.

Аня не успела понять, что произошло. Всё оборвалось, словно кто-то резко выключил свет и звук, оставив только гул в ушах и темноту под веками. Она пыталась приоткрыть глаза — без толку: веки налились свинцом и отказывались повиноваться. Руки и ноги тоже стали чужими — вялыми, тяжёлыми, будто их вытащили из проруби и забыли растереть. Где-то рядом пробивался голос, хрипловатый, настойчивый. — Аня… очнись… Аня… Звуки искажались, ломались, будто Антон Вячеславович говорил через толщу воды. Она различала только обрывки, а каждое слово уходило вглубь, тонуло, как камень в колодце. Щёки обожгло лёгкое похлопывание, потом ещё одно — чуть крепче. — Ну-ка, Панова, не вздумай помирать под руку, — услышала она сквозь вязкий туман. Резкий запах ударил в нос. Нашатырь. Глаза зажглись слезами сами собой, а сразу за этим прилетела звонкая оплеуха. Не врачебная — человеческая, по-мужски, с душой кто-то из всей души хотел вернуть её на этот свет. Аня дёрнулась, судорожно вдохнула. Мир вмиг окрасился красками: слишком яркими, слишком резкими. Она распахнула глаза, едва не захлебнувшись воздухом. — Жить будет, — сухо бросил Александр Сергеевич, отбрасывая флакон. Голос — ровный, каменный, будто сообщал сводку о погоде. Но пальцы предательски дрожали. Он быстро оглянулся, будто проверял, не заметил ли кто эту слабость. Врачам, особенно на фронте, жалеть не полагалось. Аня попыталась вымолвить что-то, но вместо слов вырвался сиплый кашель. — Тя… — едва слышно. Антон Вячеславович молча сунул ей флягу. Металлический привкус воды застрял на языке, будто она только что укусила ржавый гвоздь. — Пей, не плюйся, — пробормотал он, и уголок губ дёрнулся, выдавая усталость. — Тяпа… где? — наконец выдавила Аня, зажимая виски ладонями. Голова раскалывалась, внутри стоял непрекращающийся звон. Мир вокруг качался, как подвыпивший матрос на берегу. Она пыталась сфокусироваться: лица рядом, суета, кто-то ругался шёпотом, кто-то перевязывал. Всё живое, шумное, настоящее. И среди этого — её панический вопрос, повисший в воздухе. Антон Вячеславович и Александр Сергеевич переглянулись. Молчание длилось секунду, но для Ани оно растянулось в вечность. — Ты сначала сама в себя приди, — хмуро сказал врач, но голос его звучал мягче, чем обычно. Аня слабо покачала головой, не желая принимать этот ответ. — Где он? — повторила она, уже твёрже, хоть и шепотом. Аня оглянулась, и мир вокруг оказался словно просеян через дуршлаг: вещи, лица, мелкие детали — всё рассыпалось на отдельные куски, собирать которые оказалось лень и страшно одновременно. Осколки достали многих мальчишек — кто-то держал руку, залитую кровью, кто-то молчал, стиснув зубы до боли, кто-то, наоборот, всхлипывал, как будто возвращался к детству на глазах у всей роты. Бабай прихрамывал, отползая от канатов; он корчиво скривился так, будто танк ему только что прихлопнул ногу. Кот сидел, опершись на ладонь, лицо у него было белым, глаза мутные — спину зацепило серьёзно, и видно было, что он сейчас будет жаловаться долго и обо всём по порядку. Впрочем, неудивительно: Аня грохнулась на него с высоты так, что любой другой бы уже в лепёшку превратился. Маэстро прижал руки к окровавленным ушам и жался к дереву, как к спасительному столбу — музыка у него, кажется, сейчас была только в голове и очень далеко. И вот Тяпкин. — Здесь я, — прошипело сбоку, тихо, но с такой уверенностью, будто это не шёпот, а флажок над окопом. Аня вздрогнула — от неожиданности и облегчения. Он лежал на носилке в нескольких шагах, ухмыляясь во все тридцать два — ну, тридцать один с половиной, если быть честной. Зуб у него был сколот, то ли сегодня, то ли после какого-нибудь прежнего приключения; характер у него, похоже, тоже был сколот, но всё ещё держался. Нога и рука аккуратно перебинтованы, щёка царапнута. Но главное живой. И этим правом он пользовался со смаком. — Не боитесь, Анна Юрьевна, — проворчал он, — всего-то растяжение. — Взгляд у него был на удивление взрослым — тот самый, который мальчишки примеряют, когда впервые оказываются на волоске от смерти и внезапно понимают, что им это не нравится, но и не смертельно. Аня тяжело выдохнула и, будто по привычке, медленно откинулась назад — прямо на колени Александра Сергеевича. Молча, без лишних церемоний. Как домой: не спрашивая разрешения. — Ой, дураааак... — протянула она, прикрыв глаза. Слово вытекло из неё мягко, как сметана на горячую кашу — с облегчением и чуть-чуть издёвкой. — Панова, ну ты не наглей, — усмехнулся Александр Сергеевич, не шевелясь — держать ногу в одной позе он умел годами. — Мне ещё других лечить. — Но он не стал отдергивать её как вещь; только пробурчал, глядя куда-то поверх голов: — Ну вы поглядите на неё. От работы филонит и других не даёт лечить! Голос его остался строгим и насмешливым, но в нём что-то треснуло. Трещина, из которой вырывался запах человеческого. Может, это было усталость. Может, страх. Аня фыркнула, но всё же поднялась и села, опершись спиной о пенёк. Дерево пахло гарью и сосной, и эта смесь почему-то казалась ей сейчас почти уютной — как запах кухни в доме деда, с запахом гари от пригорелых пирожков. Сергеевич слегка кивнул — такой кивок, в котором и благодарность, и обещание, и вызов сразу — будто он проверял, что Панова хотя бы не упадёт с него снова, и рванул к другим, — деловой, суровый, свой в доску. Но Аня заметила: он был странный. Нет, не сломленный, просто не тот, что вчера. В его глазах мелькнула тревога. Хотя не каждый день увидишь как рядом с детьми только что рванула граната. Не холостая. Настоящая. Кто-то там, на другом конце этого безумия, хотел, чтобы они умерли. Всерьёз. – А чего это я дурак? – голос Тяпы выдернул её из вязких мыслей, как крючком из омутной воды. Он лежал, уставившись в небо. Упрямо. С вызовом. С тем выражением, которое словно кричало: «Не смей меня жалеть. Особенно ты». — А потому что, дорогой мой Тяпкин, — Аня с усилием приподняла бровь, и это движение почему-то оказалось тяжелее, чем все её падения за сегодня. — Сказано тебе было: "Не двигайся!" А ты что сделал? На ругань сил не было. Совсем. Было только желание завернуться в одеяло из тишины и просидеть так минут тридцать… или лет тридцать. — Так откуда я мог знать, что это граната? — искренне удивился он. Аня медленно повернула голову и посмотрела на него так, будто взвешивала — убить сразу или всё же подождать до вечера. — А слова: "ТУТ ГРАНАТА" ты, значит, воспринял как: "Вставай и пляши"? Голос у неё был усталый, почти ленивый. Но за этой усталостью чувствовалась вся тяжесть последних минут. Не злость даже — горечь. Тяпа замолчал. Глаза упрямо блеснули, но взгляд он опустил. И стало ясно: понял. Осознал. Был неправ. И хотя Аня не добивала его упрёками — ему это и не требовалось. Сам себя он уже мысленно оттаскал за уши так, как она бы не сумела. Но радости от того, что они остались живы, Аня не чувствовала. Совсем. Ни крошки. Душа её была сейчас как фронтовая шинель: вымокшая, местами прожжённая, но всё ещё на ней, всё ещё греет — хотя бы из упрямства. В голове крутилась только одна мысль. Она была права. Не сумасшедшая, не "переутомлённая барышня", как вчера снисходительно подумал Вячеславович, глядя на неё с тем ласковым выражением, будто она бредила от усталости. Нет. Не мальчишка бегал за ней ночью среди деревьев. Не детская шалость. Не самодеятельность. И уж точно не дурацкий переполох. Мужик. Взрослый. С холодной рукой, которая не дрогнет. С глазами, в которых не отражается ничего, кроме задачи. Он смотрел на неё, как палач на жертву, и не пришёл той ночью, оставив за собой «подарок». Не цветы, не записку. А гранату. В детский лагерь. Детям. Тем, у кого уже и так половина жизней поломана пулей, голодом или сиротством. Тем, кто спит, словно на краю ямы. Аня едва не закричала. Не от страха — от злости. От звериной, гулкой злости на того, кто решился. На взрослого человека, который когда-то, возможно, давал присягу, ел с чужой руки хлеб и называл себя солдатом. А теперь вот — заложил растяжку среди мальчишек. Словно заразу разбрасывал. Месть? Но за что? За то, что они живы? За то, что дети? Аня чувствовала, как в ней поднимается не крик, а рев лавины. Она знала, что если откроет рот — это сметёт всё вокруг. И что теперь делать с этой правдой? Подойти к Вячеславовичу и сказать: «А я говорила»? Показать всем, что его вчерашняя уверенность, будто ей померещилось, — ничего не стоила? Нет. Это было бы слишком мелко для такого ужаса. Он и сам понял. Она видела это. В его взгляде уже что-то переломилось, тяжёлое и неостановимое, как камни, катящиеся с горы. Аня стояла, и в груди всё кипело. Не оттого, что ей повезло. Не оттого, что сама осталась цела. Оттого, что кому-то бы не повезло, если бы она не полезла, не заорала, не рванула вверх по этим чёртовым канатам, как проклятая Она опустила взгляд на ладони. Кожа содрана в кровь, мелкие занозы впились в пальцы, руки перепачканы землёй и чужой кровью. Но всё равно полезла. Потому что нельзя было иначе. Потому что врач не спрашивает — «могу» или «не могу». На щеке почувствовалась влага. Не слёзы — кровь. С ушей пошла тонкой дорожкой. И не у неё одной: Тяпа тоже сидел, скривившись, прижимал ладонями голову, морщась от звона. Аня попробовала встать. Сначала ничего — потом ногу пронзила боль так, что в глазах потемнело. Она цокнула сквозь зубы: ну вот, колени ещё прежние царапины не отпустили, а уже новые в придачу. Стояла с трудом, чуть водило, но — стояла. Врач же. Раз врач, значит, надо. Надо помочь тем, кому хуже. Она уже шагнула к детям, пытаясь разглядеть, у кого какие раны, когда прямо перед ней вырос Антон Вячеславович. Громадный, мрачный, словно вырос из земли. Загородил дорогу и неожиданно положил руки ей на плечи. — Давай-ка, Анька, — сказал негромко, почти мягко. — Я тебя домой отведу, а? Он даже попытался улыбнуться. Но улыбка вышла деревянная, натянутая — челюсти у него были сжаты, но он всё равно делает вид, что расслаблен. — Да что вы, Антон Вячеславович, — фыркнула Аня и смахнула пыль с пальто. — Я в порядке. — В порядке… — повторил он и положил ладонь ей на плечо уже серьёзнее. — Давай, пойдем. — Голос был другой — твёрдый, решительный. Как будто приказ. Аня нахмурилась. Странный он был, этот Вишневецкий. Не поднимал взгляда, будто боялся встретиться с её глазами. А рука на плече сжалась крепче: не больно, но так, что уже не рыпнешься. — Если вы забыли, я врач, — в упор сказала Аня, прищурившись. — А значит, обязана лечить этих детей. Для пущего эффекта так и хотелось топнуть ногой, но ноги и так едва держали. Куда уж тут топать. Поэтому Панова решила убить взглядом. Взглядом, который, впрочем, на Антона Вячеславовича действовал, как на бронетранспортёр — красиво, но бесполезно. — Анечка… — вдруг выдохнул он. Ласковое, непривычное «Анечка» резануло её сильнее, чем любая ругань. Он глянул куда-то вверх, словно искал ответ в сером небе, и тихо добавил: — Не надо оно тебе. Я по-хорошему прошу. Иди домой, поспи. И не думай об… Аня, до этого пребывавшая в лёгком культурном шоке от «Анечки», резко выпрямилась. Ей надоело. Надоело не понимать, что происходит. Надоело, что её держат за спиной от чего-то важного. Она шагнула в сторону — резко, решительно. Он успел схватить её за локоть, но поздно. Аня уже видела. На носилки укладывали два бездыханных тела. Двое мальчишек, которых она ещё утром видела за завтраком. Смеялись, тянули хлеб друг у друга из миски, спорили из-за какого-то пустяка. Первому было лет четырнадцать. Кудрявые рыжие волосы, лицо будто поцелованное солнцем — россыпь веснушек на щеках. Глаза ярко-зелёные, распахнутые — и в них застыло выражение шока, обиды и… удивления. Как будто он так и не понял, за что. Второй был младше. Загорелый, с тёмными волосами. Его глаза были закрыты, будто кто-то постарался уберечь от зрелища мира, который оказался к нему слишком жесток. Оба лежали в луже собственной крови. Их зацепило осколками. Одного — в сердце. Другого — в голову. Аня вцепилась в локоть Вячеславовича, сама не заметив, как. Воздух стал густым, как грязь, его приходилось буквально продавливать грудью. И тут она впервые ощутила: злость, боль, страх — всё это детский лепет по сравнению с тем холодом, который поднимался сейчас изнутри. Холод понимания. Панова застыла, будто её корни вросли в землю. В ушах всё ещё звенело, но теперь этот звон тонул в куда более оглушающей тишине. Двое мальчишек. Всего лишь дети. Ещё утром они жевали кашу, спорили о чём-то глупом, смеялись над чьей-то шуткой… и вот теперь — неподвижные тела, залитые собственной кровью. У кого-то сердце вырвало вместе с куском жизни, у кого-то голову пробило так, что не оставило ни шанса. «Не может быть…» — мысль билась в голове, как птица о стекло. Но была. Слишком реальна. Ноги предательски подкосились, и Аня наверняка рухнула бы прямо рядом с носилками, если бы чьи-то крепкие руки не подхватили её на лету. Антон Вячеславович прижал её к себе так словно хотел спрятать от того, что оставалось за его спиной. Слёзы побежали сами собой. Лицо оставалось каменным, словно у гипсовой маски, но изнутри всё рвалось, бурлило, жгло. Панова прижала щеку к груди начальника, потому что смотреть туда, где ещё недавно были живые глаза, она просто не могла. — Господи… — прошептала она, и голос дрожал, будто натянутая струна. — Разве так можно? Это же дети… Лицо Вишневецкого оставалось непроницаемым. Его взгляд, твёрдый и холодный, скользнул в сторону, на секунду задержался на фигуре Александра Сергеевича, накрывающего мальчишек брезентом. Антон только сильнее прижал девушку к себе, опуская ладонь на её макушку. — Идём домой, Аннушка, — тихо, но так, что спорить не оставалось сил. Он кивнул кому-то из бойцов, мол, сейчас вернусь. А потом, не спрашивая согласия, подхватил Аню на руки. Для неё он в тот миг был словно стена, за которую можно было спрятаться. Её тело едва отзывалось на движения, словно стало чужим. В домике он осторожно уложил её на кровать, укрыл одеялом, словно ребёнка. Она не сопротивлялась, просто повернулась на бок, свернувшись в позу эмбриона. — Мне уйти надо, — неловко сказал Антон, и даже сам услышал, как слова звучат будто чужими. — Вернусь скоро. Ты тут отдыхай… Он говорил с заминками, выбирал выражения, будто не знал, с какой стороны к ней подойти. Панова молчала. Она даже не повела плечом. Лишь смотрела в стену, и этот пустой взгляд пугал сильнее слёз. Вишневецкий тяжело вздохнул, провёл ладонью по её спине. Голос стал мягким, но в нём звучала сталь: — Смотри мне, Анька, без глупостей. Мне двоих хватило. Он задержался в дверях, бросил последний взгляд на неподвижную фигуру девушки. Ему хотелось что-то добавить — утешить, пошутить, пообещать, что завтра всё будет лучше. Но завтра могло не быть, и он это знал. Дверь захлопнулась. И только тогда Аня позволила себе разломаться. Тело задрожало, дыхание сорвалось на всхлипы. Она плакала так, как давно не плакала: громко, рвано, с замираниями, когда не хватало воздуха. Она была врачом, и должна бы привыкнуть. Должна бы уметь. Но не умела. И привыкать не собиралась. Потому что если привыкнешь — перестанешь быть человеком.

***

— И давно она такая? — голос дяди Паши выдернул Вишневецкого из тягучих мыслей. Антон поднял голову и посмотрел туда же, куда и Паша. Впрочем, это было излишне: в лагере была всего одна женщина, и промахнуться было невозможно. Анна сидела на табуретке чуть в стороне, ссутулившись, как будто плечи её придавило чем-то невидимым. Лицо — камень, без тени выражения. Взгляд прикован к мальчишкам, которые возились с оружием, учились разбирать и собирать автоматы. Рядом, как положено, дежурил Александр Сергеевич: врачебный надзор был необходим, слишком уж легко подростки умудрялись калечиться на ровном месте. У Сергеевича вид был собранный, уверенный, он следил, готовый вмешаться. А у Пановой — будто выключенный. Смотрит, но не видит. — После взрыва такая, — устало произнёс Антон, сцепив пальцы в замок. — Всё ещё? — брови дяди Паши поползли вверх. — Так две недели прошло уже. Вишневецкий скосил на него взгляд, короткий, тяжёлый: — Думаешь, четырнадцати дней хватит, чтобы выбросить из головы вид мёртвых детей? Дядя Паша почесал затылок, хмыкнул. — У них получилось же, — кивнул он на мальчишек. Те, смеясь и переговариваясь, перекидывались шутками, кто быстрее соберёт. Живые, шумные, ребяческие. Словно и не хоронили недавно своих товарищей. Словно никто рядом с ними не падал лицом в землю. Забыли? Или сделали вид, что забыли. А может, просто не захотели помнить. Антон криво усмехнулся, но усмешка вышла горькая, безрадостная. Он замолчал на секунду, словно подбирал слова. — Она не такая, как они, — произнёс наконец твёрдо. — И не такая, как мы. Дядя Паша вскинул бровь, хотел что-то добавить, но передумал. Потому что в голосе Вишневецкого было что-то такое, что спорить не хотелось. Тем временем Александр Сергеевич внимательно следил за парнями, время от времени что-то помечая в потрёпанном блокноте. Он, может, и не замечал, но губы его едва шевелились — будто проговаривал мысли вполголоса, чтобы не потерять нить. Иногда взгляд сам собой скользил в сторону Пановы. Она сидела неподвижно, будто статуя, и даже ветер не решался тронуть её волосы. — У Бондаренко растяжение, — вдруг сказал он, не поднимая головы. — Вечером перевязку нужно будет поменять. Ответа не последовало. Он обернулся — Аня всё так же сидела, глядя куда-то мимо ребят. Пустой взгляд, усталые глаза. Александр Сергеевич прочистил горло, чуть громче, чем следовало: — Перевязку, говорю, поменять нужно у Игоря Бондаренко. — Что? — Панова моргнула, как будто вынырнула из глубокой воды. Голос глухой, севший. — У Бондаренко. Растяжение. Вечером перевязку сделай. Она нахмурилась, всмотрелась в строй мальчишек. — У какого Бондаренко? Это который? Александр Сергеевич выдохнул, потер переносицу. Взгляд у него стал тяжелее. — Тому, которому ты утром перевязку делала, — спокойно напомнил он. — И вчера. И позавчера. Аня не ответила. Только чуть прищурилась, будто пыталась вспомнить, но воспоминание ускользало. Сергеевич смотрел на неё с сожалением. Он понял. Не то чтобы имени — она даже лица не помнит. И это было уже плохо. Очень плохо. — В общем… вот, бери бумаги, — Александр Сергеевич протянул ей несколько листов, сложенных вчетверо. — Там отмечено, когда перевязки делались в последний раз. И где не забудь — когда надо делать дальше. Аня взяла бумаги так, будто они весили с добрый пуд. Медленно развернула, прочитала пару строк, провела пальцем по неровным записям. Каждое слово — как гвоздь в виске. — Хорошо, — наконец тихо сказала она, аккуратно сложив листы обратно. Закуталась сильнее в своё пальто, будто холод пробрался под кожу и теперь жил там. Потом кивнула — коротко, механически, как солдат на докладе. Александр Сергеевич посмотрел на неё сверху вниз и сдержал вздох. Хотел что-то сказать — вроде: «Отдохни, Панова. Хватит пока с тебя этих перевязок и крови», – но не сказал. Слова тут бы всё равно не легли. Только лишний раз ранили. Он пожал плечами, сунул карандаш за ухо и махнул рукой: – Ладно, оставь пока. Остальное я сам разберу. Она и не спорила. Только снова уставилась куда-то в пустоту – туда, где больше ничего не было. Когда тренировка закончилась и настало время обеда, Аня в столовую не пошла. Она просто осталась сидеть на месте, пока вокруг шум, смех и шаги не растаяли вдалеке. Потом медленно поднялась, отряхнула с колен сухую пыль и побрела куда глаза глядят. Горы. Они здесь повсюду. Молчат, смотрят сверху вниз, будто надсмотрщики. В них не разгуляешься — каждый шаг то вверх, то вниз, то в никуда. И всё же Ане всегда было интересно: а что там, внизу? Нет, она, конечно, не дурочка. Прекрасно понимала, что там — война. Что где-то ниже, за этими хребтами, стоят свои, советские. Те самые, что вроде бы за Родину. И что за всем этим лагерем, где детей учат стрелять, тоже кто-то стоит. Не просто командиры — власть. Настоящая. Холодная. С лицами, которых никто не видел, но все чувствовали. Но всё равно… иногда хотелось просто взять и спуститься. Или, если уж совсем честно, — сбежать. Бежать, пока ноги держат, пока дыхание не сорвётся. Бежать, пока не останется ничего — ни звания, ни приказов, ни памяти. Глупость, конечно. Во-первых, горы окружены. И хоть военные вокруг — их, советские, те, что должны защищать, — выстрелят не моргнув. Приказ есть приказ. Сбежал — значит, предатель. А у предателей всегда одна дорога. Пуля. В лоб. Без пафоса. Без суда. Во-вторых — она ведь Аня. А у Ани талант: оступиться там, где ровно, и ободрать колено о воздух. Она и на прямой дорожке ухитряется свернуть себе ногу, а уж со склона... Да, с её удачей горы не прощают. Раз-два — и привет, камни, снег, сосульки, вечная память докторше Панове, героически скатившейся в бездну. Аня усмехнулась. Усмешка вышла сухой, будто потрескавшаяся земля. Да, сбежать бы. Только куда? От кого? И главное — зачем? Она подняла голову — перед ней снова те же вершины. Молчаливые, серые, словно застывшие свидетели всего, что здесь творится. И от этого молчания хотелось выть. Вдруг где-то совсем рядом хрустнула ветка. Панова замерла, будто окаменела. Сердце мгновенно упало в пятки, дыхание перехватило. Вот и всё,— мелькнула мысль. Приплыла. Сейчас уберут — тихо, без шума, сбросят вниз с этих гор. Шаги становились всё ближе. Кто-то действительно шёл за ней. Не дожидаясь, когда этот кто-то подойдёт, Аня рванула со всех ног. Она не помнила, чтобы когда-то в жизни так бежала. Сердце колотилось, как бешеное, а холодный воздух обжигал лёгкие. Но самое страшное — за спиной тоже послышался топот. Не один — двое? Нет, трое! Паника захлестнула, ноги подкашивались, но она всё равно неслась вперёд, пока наконец не услышала знакомый голос: — Анна Юрьевна, вы куда рванули-то?! Аня резко обернулась — и облегчённо выдохнула. Не убийца. Не засада. Перед ней стояли Маэстро, Кот и Тяпа. Все трое смотрели на неё по-разному. Тяпа откровенно давился от смеха, наслаждаясь произведённым эффектом. Маэстро и Кот сдерживали улыбки, но без суровости — просто наблюдали за ней, как за забавным, но живым существом, неожиданно вспугнутым Они ожидали чего угодно. Что она вспыхнет, накричит, пошлёт их ко всем чертям. Или, может, засмеётся — мол, напугали, молодцы. Но не этого. Аня просто посмотрела на них — коротко, отрешённо, как на пустое место — и развернулась. Без слов и эмоций. Медленно, но уверенно пошла дальше, будто и не слышала их вовсе. От этого взгляда троим вдруг стало не по себе. Даже Тяпа перестал ухмыляться. В воздухе повисла какая-то ледяная тишина, будто все звуки вокруг притихли, уступая место глухому ощущению тревоги. — Так… чё, назад пойдём? — первым нарушил молчание Тяпкин, почесав затылок. — Или пусть сама бродит? Маэстро молча смотрел на него, потом на Кота. — Да подожди ты, — тихо сказал Чернов. — Не нравится мне это. Пойдём за ней. Он говорил спокойно, но в голосе проскользнуло беспокойство. Кот уже давно подозревал, что с докторшей что-то не так. С того самого дня, как дядя Паша приказал ему сходить к ней — дескать, «пусть глянет твою спину, раз уж умудрился с каната навернуться». Тогда Анна Юрьевна была как тень. Смотрела сквозь него, отвечала односложно, будто её здесь и не было. Движения — чёткие, выверенные, механические. Ни улыбки, ни взгляда. Даже когда он, как обычно, пустился в шутки — не дрогнул ни один мускул на её лице. Он тогда списал это на усталость. Ну, мало ли — война, нервы, начальство у неё не подарок. Но потом стало понятно: дело не просто в усталости. На завтраках её не было. На тренировках появлялась редко, и даже если приходила — стояла в стороне, будто присутствовала телом, но не душой. А иногда и вовсе пропадала в своём медпункте — или дома. — Может, она того… с головой чего, — вполголоса сказал Тяпа, переглянувшись с Маэстро. — Ну, поехала немного. От всего этого. — Не неси чепухи, — отрезал Кот, но без злости. — Просто ей хреново. Маэстро кивнул. — Ты говорил за ней гнался кто-то, вот и боится наверное. Они пошли за ней. Не торопясь, на расстоянии, чтобы не спугнуть. Земля тихо хрустела под сапогами, ветер доносил запах дыма от лагерной кухни и далёкие голоса — кто-то смеялся, кто-то ругался, всё как обычно. А вот вокруг Ани будто звуков не было вовсе. Она шла, закутавшись в пальто, ссутулившись, глядя под ноги, будто каждый шаг давался ей через силу. — Эй, докторша! — позвал Тяпа, но она даже не обернулась. Кот сжал губы, обменялся взглядом с Маэстро и ускорил шаг. — Анна Юрьевна, стойте, — сказал он уже мягче, почти спокойно, без командных ноток. — Мы просто спросить хотели… вы чего такая хмурая? Она остановилась, но не сразу. Постояла пару секунд, будто собираясь с мыслями, потом медленно повернула голову. — Всё в порядке, — тихо произнесла она, не мигая. — Вернитесь в лагерь. И снова пошла. — Да чтоб тебя, — пробормотал Тяпа, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Я же говорил, не всё у неё ладно. Маэстро посмотрел на него таким взглядом, будто пожалел о каждом своём шаге, сделанном вслед за этими двоими. Вот сидел бы сейчас себе в палатке, бренчал на своей раздолбанной гитаре, и никто бы ему мозги не пилил. Но нет же — совесть, зараза, не дала. Он глубоко вздохнул, поправил ремень через плечо и буркнул: — Угу, зато теперь приключений захотелось. Сидел спокойно — теперь докторшу спасаем. — Да брось, — Кот хмыкнул. — Всё равно бы пошёл. Любопытство бы сожрало. Маэстро скривился, но спорить не стал. В этом Кот был прав. Докторша… она ведь странная. После той гранаты, что разорвалась совсем рядом, будто из неё душу вырвали и обратно вставили — но уже не ту. Живёт, дышит, ходит, лечит, а в глазах — пусто. Он не мог сказать, что раньше она была весёлой. Но раньше в ней хоть что-то было — тепло, раздражение, жизнь, наконец. А теперь будто пепел остался. — Может, её к озеру отвести? — вдруг сказал Кот. — А что? Развеется. Воздух, вода, горы. Тяпа моментально обиделся, стянул шапку и нахмурился. — Это вообще-то наше место! — возмутился он, уперев руки в бока. — Наше с тобой, понял? А ты туда докторшу притащить собрался?! — Твоё место — это где еду дают, — не выдержал Маэстро, хмыкнув. — Очень смешно, — буркнул Тяпа, пнув камешек с таким видом, будто тот во всём виноват. — Мы там плаваем. И разговариваем. Мужики, понимаешь? А ты хочешь туда… её. — Её, — спокойно подтвердил Кот, чуть прищурившись. — Потому что “мужики” у нас вечно болтают, как бабы, а докторша хотя бы молчать умеет. Маэстро прыснул, но тут же прикрыл рот ладонью. — Ну всё, теперь точно получишь по шее, — сказал он сквозь смех. Кот усмехнулся. — Из этого “нашего” места, между прочим, они воду берут. Вон, дядя Паша каждые три дня с баллонами туда таскается. Георгий Николаевич его даже на машине подвозит. Так что не такое уж оно и секретное, Тяпа. Тот, кажется, хотел что-то возразить, но передумал. Только нахмурился ещё сильнее, засунул руки в карманы и фыркнул: — Всё равно. Мы там души отводим. А с ней как? Она же… ну… странная. Сидеть молча, как пень? Весело, капец. Кот покачал головой. — Иногда с человеком лучше помолчать, чем пытаться разговорить. Маэстро посмотрел на него, потом на Тяпу, потом на удаляющуюся фигуру Пановой. — Знаете, парни, — сказал он, наконец. — Может, вы и правы оба. Только если ей сейчас никто слова не скажет — потом только дурка. Как пить дать кукухой поедет. Он снял перчатки, сунул их в карман и пошёл за Аней. Кот переглянулся с Тяпой, вздохнул и пошёл следом. Тяпа остался стоять пару секунд, потом буркнул: — Вот же… блин, гуманисты нашлись. И поплёлся за ними. Аня уже собиралась свернуть и вернуться обратно — в домик, где можно закрыть дверь на замок и спрятаться под одеялом. Конечно, она понимала, что допроса у Вишневецкого не избежать, но ей нужно было хотя бы немного пройтись. Однако стоило ей только повернуть, чтобы сделать шаг, как кто-то быстро подхватил её под локоть и почти силой потащил в другую сторону. — Как погодка, Анна Юрьевна? Не холодно? — Кот сжал её локоть крепче. — Ты что творишь, дуралей?! — рыкнула Аня, пытаясь вырваться. — А ну пусти меня, живо! Какая наглость! — мелькнуло у неё в голове, но сказать она не успела: второй локоть уже оказался в других руках. Маэстро держал её чуть мягче, но от этого Ане стало только тревожнее. — Эй! — возмутилась Аня, дёргаясь, как кошка, которую силком тащат мыться. — Совсем с ума сошли?! Пусти, кому сказала! Кот и Маэстро обменялись взглядами — упрямо, но с лёгкой ухмылкой, будто им дико забавно, что докторша наконец проявила хоть какие-то эмоции. — Тихо, тихо, Анна Юрьевна, — с наигранной серьёзностью сказал Кот, продолжая тащить её вперёд. — Мы вас не похищаем. Мы вас… сопровождаем. В профилактических целях. — В профилактических целях?! — Аня рванулась ещё раз, но без толку: Кот держал железной хваткой, а Маэстро прикрыл тыл. — Вы что, оба с ума посходили?! — По-моему, она недооценивает наши благие намерения, — заметил Маэстро, глядя вперёд с самым невинным выражением лица. — А я ведь гитару оставил ради этого геройского поступка. — Геройского?! — Аня зло фыркнула. — Вы двое идиоты! — Трое, — откуда-то сбоку раздался голос Тяпы. Он появился, как всегда, внезапно, словно из-под земли вырос. — Не благодарите, я тоже в спасательном отряде. Аня застонала. — Господи… только не ты. — А я что? — Тяпа сделал обиженное лицо. — Я, между прочим, самый безобидный из нас троих. — Это спорно, — буркнул Маэстро. — После твоего последнего инцидента с гранатой я до сих пор на звук хлопка вздрагиваю. — Так я же не знал, что она серьёзно! — возмутился Тяпа. — А ты сам близко стоял, кто тебе виноват? — Господи, — Аня закатила глаза и попыталась вырваться. — Выпустите меня сейчас же, пока я не рассказала все Антону Вячеславовичу! Кот при этом даже не остановился. — Анна Юрьевна, — сказал он, будто разговаривает с ребёнком, — мы, знаете ли, искренне беспокоимся за ваше душевное состояние. Вот и решили: прогулка пойдёт на пользу. — К озеру, — вставил Тяпа. — Куда?! — Аня резко дёрнула головой. — Я туда не пойду! — Поздно, — ухмыльнулся Кот. — Мы уже идём. — Кот, — предупредительно сказал Маэстро, — ты, кажется, перебарщиваешь. — Да я просто забочусь о её психическом здоровье, — спокойно ответил тот. — Пускай на воду посмотрит, успокоится. — А может, наоборот, — пробормотала Аня, — возьму и утоплюсь вам назло. Тяпа прыснул от смеха, но, увидев Котов взгляд, сделал вид, что закашлялся. — Кхм… да, вода, значит… чистая. Полезная. Аня наконец перестала вырываться — не потому что смирилась, а потому что устала. Всё внутри было выжжено, и на крик уже не осталось сил. Только шаги по каменистой тропе, шуршание ветра и редкие, нарочито бодрые комментарии троицы, которые будто специально пытались заполнить эту тягучую тишину. — Ладно, допустим, — сказала она после долгого молчания, глядя прямо перед собой. — Допустим, вы меня не похищаете. Но зачем, скажите, мне ваше озеро? Кот пожал плечами. — А вы там просто посидите. Посмотрите как водичка бежит. Восстановите жизненную энергию. Маэстро хмыкнул. — Это он сейчас философом прикинулся. А вообще просто хочет, чтобы вы перестали на него смотреть, как на пустое место. Кот бросил в его сторону камешек, но промахнулся. Аня же впервые за долгое время позволила уголкам губ чуть дрогнуть. — Вы трое — диагноз. — Это комплимент? — спросил Тяпа с надеждой. — Нет. Медицинское заключение, — ответила она сухо, но уже без злости. Все трое всё так же продолжали вести её под руки — как будто она была не врачом, а хрупкой девицей из пансиона. Это Ане, естественно, быстро надоело. — Может, вы меня уже отпустите? — раздражённо фыркнула она, дёрнув локтем. — Обещаю, бежать не буду. Сама дойду, честное слово. — Да кто ж вас знает, Анна Юрьевна, — хмыкнул Кот, не ослабляя хватки. — Вы женщина решительная. Сейчас возьмёте да и сиганёте куда-нибудь. А в горах, знаете ли, опасно. Нам потом что, без врача помирать? — Единственного, — добавил Маэстро, глядя вперёд. — А чего это единственного? — прищурилась Аня. — А Александр Сергеевич вам кто тогда? Маэстро усмехнулся и наконец отпустил её руку — смысла держать уже не было, они почти дошли. Озеро блестело впереди между деревьями, тихое и холодное, будто отрезанное от остального мира. — У Пушкина, — сказал он, — рука тяжёлая. Лечит так, что потом неделю вздрагиваешь при слове “перевязка”. Ну и… не особо он нас жалует. — Пушкин? — переспросила Аня, моргнув. — Так вот какая у него фамилия. А он мне не говорил. Кот прыснул со смеху. — Да нет же, Анна Юрьевна, — сказал он, глядя на неё с видом учителя, объясняющего что-то особо тугодумному ученику. — Пушкин — потому что Александр Сергеевич. Это прозвище его. Тяпа, который до этого шагал чуть позади, усмехнулся и вставил своё: — А фамилия у него вообще царская. Романов он. Парни перекинулись ещё парой колких фраз, перебивая друг друга. Аня в это время рассматривала озеро. Оно и правда было удивительно красивым — гладкая, как стекло, поверхность воды отражала небо, а вокруг стояли зелёные деревья, трава, будто лето ещё не ушло. Всё это казалось неправдоподобным — слишком живым и мирным на фоне войны. Аня не помнила, чтобы когда-то видела такую красоту. Она даже шагнула ближе, зачарованная видом, но тут же почувствовала, как сильная рука резко потянула её назад. – Ты чего? – удивлённо обернулась она и только теперь заметила, что стояла на самом краю обрыва. Внизу мерцала вода — падать было не слишком высоко, но явно не хотелось проверять, насколько она холодная. – Так вы, выходит, и правда утопиться хотите, Анна Юрьевна? – усмехнулся Кот, отпуская её руку и садясь под дерево. – Только сразу предупреждаю — за вами я не прыгну. Холодно. – Дуралей ты, Чернов, – буркнула Аня, тоже опускаясь рядом. Они сидели на корнях старой ивы, раскинувшей ветви прямо над водой. С обрыва виднелся небольшой водопад, и в шуме падающей воды было что-то странно успокаивающее. Аня вдохнула глубже — и впервые за долгое время ощутила, что действительно дышит. Тяпа всё не унимался — перекидывался фразами с Маэстро, который уже выглядел так, будто с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. Устал он, видно, от нескончаемого потока мальчишечьих вопросов, но всё же отвечал. Оно и понятно — Тяпкин был самый младший среди них, всего четырнадцать, и рот у него не закрывался ни на минуту. Кот тем временем возился в карманах, что-то ища, и Аня наблюдала за ним краем глаза. Ей было безразлично, что он там ищет — но любопытство всё равно зудело. – Тяпа, хватит трепаться, – наконец сказал Чернов, выпрямляясь. – Расчехляйся давай. Он вывалил на колени содержимое своих карманов — несколько бутербродов, аккуратно завёрнутых в бумагу. Аня подняла бровь. И на кой он их сюда притащил? Едва она успела открыть рот, как послышалось довольное кряхтение Тяпы. Она повернулась — и опешила. Под мальчишечьей курткой что-то торчало, и вот теперь он извлёк оттуда банку. С компотом. – Стесняюсь спросить... а… – начала было Аня, но не успела договорить: Кот без тени стеснения сунул ей в рот бутерброд. – Приятного аппетита, Анна Юрьевна, – усмехнулся он. Аня возмущённо округлила глаза, собираясь высказать всё, что думает об этой наглости. Но едва язык почувствовал свежий хлеб с толстым слоем сливочного масла, как злость испарилась. Она вдруг осознала, насколько голодна. Последние дни ела кое-как, а чаще вовсе ничего — иногда Антону Вячеславовичу удавалось всучить ей плитку шоколада или кружку чая, и на том всё. – А вам компот наливать, Анна Юрьевна? – выглянул из-за Маэстро Тяпа, с банкой в руках. – Тяп, ну ты дурак? – отозвался за неё Кот, цокнув языком и протягивая по бутерброду Маэстро и самому мальчишке. – Конечно наливай. – Но у нас только три стаканчика! – возмутился Тяпа, закинул в рот кусок хлеба и сердито посмотрел на Чернова. – Мы вообще-то на неё не рассчитывали. Пикник на троих договаривались! Аня не вмешивалась — только тихо жевала, наблюдая за ними. Маэстро тоже молчал, лишь с лёгкой усмешкой переводя взгляд с одного на другого. – Ну так ты в стаканы налей, а сам из банки пей, – лениво бросил Кот. – А чего это я из банки? – возмутился Тяпа, но уже откручивал крышку. – Потому что я ей свой бутерброд отдал! – Чернов смотрел на него так, будто готов был стукнуть чем-нибудь тяжёлым. – А кто тебя просил отдавать-то? – не унимался Тяпа, с глухим плюх ставя банку на землю. Маэстро усмехнулся, качнув головой, а Аня, сама не замечая, чуть улыбнулась. – Не нужно, Тяп, я не хочу, – Аня мягко улыбнулась и, сама не замечая, потрепала мальчишку по волосам. Тяпа будто завис. Он смотрел на неё так, словно не верил, что эта женщина — взрослая, строгая, «докторша» — вот так просто прикоснулась к нему по-доброму. От непривычки даже дыхание сбилось. Среди взрослых мало кто вообще с ними, пацанами, разговаривал нормально. Обычно — приказ, окрик, холодное «отойди». А тут — тепло, да ещё и улыбка. Он заморгал, отводя взгляд, чтобы скрыть внезапное смущение. – Да я ничего… ну просто… – пробормотал он, заливаясь румянцем. – Да и что значит «не хочу»? А вы хотите, Анна Юрьевна, хотите! Он поспешно налил ей стакан доверху, пролив немного на траву, и протянул с видом человека, готового отдать хоть всю банку. – Это я… так, Кота позлить… – добавил Тяпа, не поднимая глаз. Маэстро и Кот переглянулись, оба сдерживая улыбку. – Я поняла, поняла, – хмыкнула Аня, принимая стакан. Компот оказался вишнёвым, тёплым и чуть кисловатым, без плавающих ягод — на удивление чистым. Она сделала маленький глоток, и сердце на миг защемило от воспоминаний. Похожий компот когда-то варил её дедушка. Тоже вишнёвый, густой, ароматный. Только у него всегда был особенный вкус — летний что-ли. Дед шутил, что добавляет секретный ингредиент, но так и не рассказал какой. Теперь этот секрет навсегда остался вместе с ним. – Мы всё понимаем, Анна Юрьевна, – сказал Маэстро, пригубив из стакана и не глядя прямо, – но пора вам завязывать с этим. Его голос прозвучал спокойно, без нажима, но в нём было что-то твёрдое. Аня подняла на него взгляд — растерянный, чуть сердитый. Она не ожидала, что кто-то из них осмелится ей такое сказать. Пару секунд между ними повисла тишина — вязкая, как туман над водой. Её улыбка медленно сошла с лица, будто кто-то выключил свет. «С этим?» — эхом отозвалось у неё в голове. С чем именно? С болью? С виной? С тем, что она до сих пор видит их лица, когда закрывает глаза? Она медленно отвернулась, глядя на гладь озера. Ветер качал ивовые ветви, и листья мягко касались воды, будто кто-то шептал: “Пора отпустить.” Аня жевала бутерброд, не чувствуя вкуса. – Шкода и Ржавый… хорошие пацаны были, – вдруг тихо сказал Тяпа. Его голос дрогнул, и он опустил голову. – Но это уже в прошлом. Нечего вам душу ворошить, Анна Юрьевна. Маэстро коротко взглянул на него — с удивлением и уважением. Мелкий редко говорил по делу, а тут будто взрослым стал. Аня с трудом сглотнула. Слова мальчика ударили сильнее, чем могла ожидать. Теперь она впервые услышала их клички — Шкода и Ржавый. Рыжий — это, конечно, Ржавый. Значит, смуглый — Шкода. И где-то внутри боль обожгла сильнее, чем раньше. Ведь теперь у мертвых появились имена. Панова взглянула на Маэстро, потом на Тяпу. Её глаза были прозрачные, будто стеклянные — без жизни, без тени эмоций. – Может… может вы правы, – тихо протянула она, слабо пожав плечами. – Всё случилось так, как должно было случиться. Маэстро, расслабленно державший стакан, чуть не поперхнулся компотом. Он не ожидал, что его фраза так повернётся. Аня говорила спокойно, но от её тона мороз шёл по коже. – Ржавый и Шкода… просто первые. – Она хмыкнула, не глядя ни на кого. – За ними пойдут следующие. Маэстро застыл. Даже Тяпа перестал шевелиться, будто слова Анны превратили его в камень. Кот поднял голову, не веря, что слышит это вслух. – Анна Юрьевна… – начал было Тяпа, но голос его дрогнул и сорвался. Панова повернулась к ним. Смотрела прямо, спокойно — взглядом человека, который уже всё понял и потому не боится. – Вы все умрёте, – сказала она ровно, почти ласково. – И я умру. Ветер стих. Где-то капнула вода — тихо, как будто само озеро затаило дыхание. Маэстро впервые не нашёлся, что ответить. Кот отвёл взгляд, сжав губы, будто ему дали пощёчину. А Тяпа просто сидел, растерянно теребя банку из-под компота, не зная, куда деть руки. В словах Анны не было злости. Только усталость. Только правда, в которую никто не хотел верить. Тишина повисла между ними тяжёлой простынёй. И даже птицы, казалось, притихли, боясь потревожить это спокойствие. Аня попыталась встать, но зацепилась за корень и плюхнулась обратно, в последний момент успев притормозить руками. Благо пальто не запачкала. Кот только дёрнулся было к ней, но Аня отбросила его руку. — Пойду руки вымою, — тихо сказала она, рассматривая измазанные землёй ладони. Кот смотрел ей вслед — узкая спина, прямая. Она спускалась к воде медленно, осторожно, выбирая, куда ставить ногу. Когда Аня отошла достаточно далеко, Кот резко обернулся и, не говоря ни слова, влепил Тяпе подзатыльник. — За что?! — зашипел Тяпкин, почесав макушку. — За дело, — рявкнул Кот. — Ты какого чёрта вообще рот раскрыл? Голос его дрожал не от злости — от досады. Всё пошло не так. Ой, как не так. — А что я сделал-то? — возмутился Тяпа. — Это вообще-то Маэстро первый начал! Левин стоял чуть в стороне, мрачно сдвинув брови. Начал — да. Но добил всё равно Тяпа. — Она же женщина, — тихо выдохнул Чернов, глядя куда-то в землю. — С ними по-другому надо. — А мне почём знать, как с ними надо?! — взорвался Тяпкин, беспомощно разведя руками. От его голоса отдавало подростковой обидой, и на миг всем стало неловко — будто каждый понимал, что сегодня перегнули. Только вот исправлять уже поздно. Но Кот всё же решил попытать удачу. Сидеть сложа руки — было не в его характере. Он поднялся, пнул носком валявшуюся ветку и побрёл за докторшей, ругаясь сквозь зубы. Склон был скользкий, и, пару раз оступившись, он едва не навернулся, тихо шипя под нос отборный русский мат. Внизу пахло сыростью и прошлым дождём. Вода в озере была прозрачная, тихая, будто устала течь. Аня присела на корточки у самой кромки и опустила руки в воду. Просто опустила — не пытаясь смыть грязь, не шевеля пальцами. Казалось, она слушала, как ледяные струйки бегут по коже, как что-то внутри неё медленно успокаивается. Кот остановился в нескольких шагах, растерянно потоптался. Хотел было что-то сказать, но язык не повернулся. Вздохнул, цокнул языком и, чертыхнувшись про себя, тоже присел рядом. — Вы… простите нас, — наконец выдохнул он, не глядя на неё. — Мы не специально. Просто… дураки все. Аня не ответила. Смотрела в воду — как будто видела там что-то своё. Что-то, чего он никогда не поймёт. Чернов помолчал, потом осторожно потянулся и взял её ладони в свои. Холодные, хрупкие. Осторожно, как чужое стекло, он стал отмывать их от грязи, стирая засохшую землю большими пальцами. Делал это медленно, сосредоточенно — будто в этом действии была вся его вина. Аня перевела на него взгляд. Долго и без выражения, но глаза её были живые — тёплые, усталые. — Зачем ты извиняешься? — тихо спросила она. Голос звучал глухо, будто из-под воды. — Ты мне ничего не говорил. Он всё так же молчал, глядя на её руки. — Да и извиняться не за что, — добавила она чуть тише, почти шёпотом. Кот сжал её пальцы сильнее, как будто хотел возразить — но не смог. Только провёл большим пальцем по её запястью и выдохнул: — Может, и не за что… но всё равно хреново. Аня не улыбалась. Она чуть закусила губу и задумалась. Мысли роились, тяжёлые, вязкие, как болотная тина. Может, ну его — всё это? Смысл цепляться за жизнь, если всё равно конец? Сегодня живы, а завтра — кто знает. Может, немцы прорвутся, может, их всех расстреляют к утру. А может, Антон Вячеславович наконец поймёт, что ошибся в ней… и сам поставит точку. Вода шевелилась у её колен, отражая мутное небо. В этой неподвижности было что-то жутко правильное — тишина, в которой можно раствориться и перестать думать. — Я понимаю, вам сложно. Вы же всё-таки женщина, — спокойно, почти мягко сказал Кот. Аня резко вскинула голову, не ожидая, что он нарушит её тишину, — и больно ударилась лбом о его подбородок. Оба зашипели, синхронно, будто репетировали. — Ох ты ж... чёрт, — сквозь зубы выдохнул Чернов, хватаясь за лицо. Аня тут же прижала ладони к голове, чувствуя, как боль пульсирует где-то под кожей. Её волосы чуть прилипли к щекам, вода с пальцев скатывалась по подбородку. Кот, не думая, положил свои ладони поверх её рук, будто пытаясь проверить — цела ли. И вдруг… засмеялся. Тихо, как-то тепло, искренне. — Ещё чуть-чуть — и выбьете мне зуб, Анна Юрьевна, — сказал он с улыбкой. — Война войной, а вы опаснее фронта. Аня чуть нахмурилась, но уголки её губ дрогнули. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, всё ещё морщась от боли. Удар пришёлся знатно, но слова Кота задели сильнее, чем столкновение. Он пожал плечами и чуть опустил взгляд — будто боялся, что опять скажет глупость. — Да просто… — начал он, подбирая слова, — вы, женщины, другие. Не такие, как мы. Ранимые, но... я не хочу сказать слабые. Чувствуете больше, глубже. Только это ведь и ломает. Он помолчал, подбирая камешек с земли, прокатил его между пальцев и швырнул в воду. Круги пошли по глади, расползаясь медленно, точно от слов, которым не хватило конца. — С вами надо… — Кот вздохнул, подбирая выражение, — ласковей. По-человечески. А у нас, сами видите, не получается. Не для ваших глаз всё это было. Аня молчала. Смотрела, как расходятся круги, как от её отражения остаётся только бледное пятно. Может, он и не понимал до конца, о чём говорит, но говорил искренне — и это вдруг стало важнее любых извинений. Она тихо выдохнула: — Поздно уже… ласковей. Чернов хотел что-то ответить, но не смог. Только кивнул, будто соглашаясь, и отвёл взгляд на озеро. Там, где вода стекала с её пальцев, уже не было грязи — только красноватые прожилки, похожие на следы чего-то, что не смывается просто так. — Вы же всё равно не поняли, да? — Чернов прищурился, глядя куда-то вверх, туда, где в небе редкие облака медленно плыли над лесом. Улыбка у него была легкая, почти мальчишеская — слишком спокойная для того, что творилось в его глазах. Он говорил беззаботно, будто всё понял про Анну Юрьевну, до самого дна, и теперь просто подводил черту. Аня не отвечала. Ветер трепал пряди у её лица, запах воды и сырой земли смешивался с дымом костра. Ей вдруг стало холодно. — Жить не хотите, наверное... — протянул Кот, будто между делом. Он сказал это тихо, даже не упрёком, а как факт. И прежде чем она успела что-то сказать, резко поднялся, отряхнул колени и протянул руку. — Пойдёмте, отведу вас домой. Он стоял над ней — в тени, но Аня чувствовала, что он улыбается. Чуть устало, чуть слишком уверенно. Она секунду колебалась, потом всё же вложила ладонь в его. Тёплую, сильную. Он рывком поднял её на ноги и не отпустил руку, ведя наверх по склону. Её ботинки скользили, пальто цеплялось за ветви, но Кот не оглядывался — шагал уверенно, будто знал дорогу наизусть. Аня шла за ним, чувствуя, как странное беспокойство поднимается где-то в груди. В его взгляде, в движениях, даже в походке было что-то неуловимо другое — как будто он уже что-то решил. Когда они поднялись, Тяпа и Маэстро уже ждали наверху. Тяпа, заметив их, торопливо засунул банку обратно под куртку — будто хотел спрятать улики. Маэстро стоял чуть в стороне, курил, не говоря ни слова. Все казались какими-то… настороженными. Аня подошла к самому краю обрыва. Перед ней лежалао озеро — большое, холодное, будто жила земли. Небо над водой было всё в золоте заката. Она вдохнула глубже — запах осени, мокрого песка, дыма, жизни. Может, действительно — в последний раз. — Анна Юрьевна, — вдруг заговорил Кот позади, — помните, я говорил, что с женщинами надо по-другому? Она не обернулась, просто слегка усмехнулась. — Склерозом не страдаю, Чернов. Ты мне это минуту назад сказал. — Так вот... — он сделал шаг ближе, — бывают исключения. — Исключения? — переспросила она, чуть повернув голову, но не глядя прямо. — Да. Например, если женщина совсем с ума сошла. В его голосе не было ни злости, ни насмешки. Просто ровная тишина, от которой пробежал холод по спине. Аня медленно обернулась. — Простите меня, пожалуйста, Анна Юрьевна, — спокойно произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — За что это?.. — спросила она растерянно, брови чуть дрогнули. — За это. Сказал он — и столкнул Анечку с обрыва.