Глава четвертая. Приговор любви

      Гермиона открыла глаза и села в постели. В ушах до сих пор звучали громкие голоса волшебников, а в носу оставался запах чесночной похлёбки. Девушка осмотрела стену, на которой висели опустевшие картины, словно то, что было нарисовано на них, поспешило отсюда уйти, дабы не видеть это помещение или тех, кто в нём находился. Глубоко вдохнув, она почувствовала запах пряного зелья, что защекотал ей нос, и, резко развернулась в противоположную сторону, к окну, что было закрыто чёрной портьерой. А там, в углу, на стуле, закинув голову — дремал Теодор.       — Тео! — не сдерживаясь, она громко произнесла его имя, и он в эту же секунду открыл глаза.       Значит, пока она спала, он был рядом с нею?! От этой мысли Гермиона улыбнулась, но улыбка быстро исчезла с её лица, когда пришла другая мысль: а где они находятся и почему она пришла сюда не по своей воле?       — Где мы? И что происходит, Тео? Зачем нужно было меня затаскивать в постель таким образом, — но шутка не удалась, голос дрогнул, а он не улыбнулся.       Теодор встал, подошёл к кровати, сел и взял её за руку. Блуждающим взглядом искал что-то на её лице, гладил её пальцы, а потом поднёс её руку к лицу и коснулся носом её кожи, закрывая глаза и вдыхая её запах...       — Ты по-прежнему пахнешь апельсиновым какао...       От его прежнего голоса Гермиона словно забылась и ладонью коснулась его жёстких, кудрявых волос. Она гладила кудряшки как и всегда: медленно накручивая их на палец, отпуская и снова накручивая... Но это длилось недолго и она остановила привычное движение.       — Посмотри на меня! Где мы находимся? Объясни мне всё, что происходит. Тео, я задыхаюсь от волнения, несмотря на то, что я счастлива, что ты рядом.       — Неужели непонятно, — сухо обронил он, несмотря ей в глаза.       — Непонятно, — еле сдерживаясь проговорила она.       — А что тут непонятного? Я ушёл и даже попросил за это прощение. Неужели ты не понимаешь, что мне тоже тяжело было уйти? Но я ушёл! Я не мог не уйти.       Всё, что она хотела спросить и сказать, больше не имело никакого значения. Оно повисло в воздухе так же, как и её ладонь над его головою, словно она обожглась. Всё же отпустила руку, сжимая пальцы, а он поднял голову и теперь Гермиона видела его горящей, будто бы синим пламенем, глаза.       — Ты же говорил, что любишь меня?       — А я любил и люблю, и это не поменялось.       — Ну тогда что поменялось, Тео?       — Неужели ты не понимаешь? Ты же умная, Гермиона!? Разве непонятно, что поменялось всё и мои чувства почти не играют никакого значения. Он вернулся...       — Кто он? — она перебила его, чувствуя как слова застревают в горле.       — Мой отец жив, а это значит, что жив и тот мир, который я считал разрушенным.       Она не могла не понимать о чём он говорит, и осознавала это и раньше, но сердце не давало ей покоя, заставляя думать о нём и пойти за ним, ведь она знала с самого начала, что обречена. Гермиона облизала пересохшие губы, продолжая смотреть ему в глаза.       — И что теперь будет со мной?       Тео перехватил её руку, поднеся её к своим губам и оставляя невесомое прикосновение на её разгорячённой коже.       — Я не позволю причинить тебе вред, — сказал он.       — Правда? — её губы растянулись в искажённой от боли улыбке, что проколола её сердце. — Тео, твой отец Пожиратель смерти и эти люди... Я же видела и запомнила с кем ты был в баре «Дикий волк», кажется так он называется... Ничего не кончилось, верно? Всё начинается сначала, но Волан-де-морт мёртв, слышишь, Тео? Он мёртв!       Она схватил его пальцами за запястье, сжимая его.       — Это не имеет значения, — тихо сказал он. — Он мёртв, а отец жив и мы живы, а значит живо всё, во что он верит. В нас течёт чистая кровь, — громко проговорил он, от чего она вздрогнула.       Чувствовала как напряглась его рука, но продолжала её сжимать.       — Значит моя грязная кровь прольётся и никто не сохранит мне жизнь, — сглатывая скопившуюся во рту слюну, сказала она.       — Нет, я сохраню её! Я попрошу отца и он не откажет мне.       Гермиона покачала головой.       — Ты совершенно не понимаешь во что ты ввязываешься. То, за что они борются — противоречит тому, что говоришь сейчас ты. Моя жизнь обречена!       — Не говори так!       — Они не знают пощады, у них отсутствует жалость, их чувства...       — Они? — Он приподнял бровь, выдёргивая руку и вставая с кровати. — Здесь правильно говорить я. А я сохраню тебе жизнь, потому что люблю.       — Я не понимаю тебя.       — С тобой ничего не случится, но ты должна исчезнуть. Для любой из сторон пропасть навсегда. Ты должна перестать существовать...       Гермиона хотела ответить, но он прислонил указательный палец к губам, и она понимала, что он просит её помолчать. И она покорно молчала, несмотря на то, что каждое его слово причиняло ей боль, словно нож, который он всадил ей в сердце и продолжал поворачивать его. Всё было кончено, но она ждала, что хоть что-то изменится. Что Теодор передумает, обнимет и расцелует её , а потом они вернутся в свой Лондонский дом, в свою тишину и уют, наполненный ароматом какао с нотами апельсина, но он продолжил:       — Я спрячу тебя здесь, где-нибудь на окраине Румынии. Ты будешь жить, а я буду тебя любить. Мы не сможем жить вместе, но я буду приходить как можно чаще. Любимая, не волнуйся, всё будет так же, как было у нас: свой дом и наша любовь.       Она помотала головой, отводя взгляд.       — Ничего не будет...       В этот момент постучали и она увидела как Теодор выпрямился и уже пристально смотрел на дверь. Винтовая, бронзовая ручка нагнулась и через секунду в комнату вошёл мистер Нотт старший. Он закрыл за собой дверь и сразу же устремил взгляд на Гермиону. Его синие глаза горели таким же пламенем, как и у его сына, только было в нём нечто звериное. Его седые волосы были убраны в хвост. Он остался стоять возле закрытой двери, пристально смотря на неё.       — Мисс Грейнджер, ну и зачем же вы пожаловали в нашу скромную обитель? Неужели вам наскучила ваша спокойная и сладкая жизнь в Британии? Неужели захотелось острых ощущений?       — Я пришла за Теодором!       — Что означает ваше «пришла за...»? Неужели, вы полагаете, что он покинет меня и уйдёт с вами?       — Мы любим друг друга, — голос предательски дрогнул.       Гермиона резко откинула покрывало и встала, вдруг осознавая, что не одета. Она коснулась ладонями тонкой ткани в которую была облачена и посмотрела на босые стопы, но старшей Нотт не дрогнул, и его взгляд не прошёлся по ней. Мужчина продолжал смотреть ей в глаза, заставляя её щеки покраснеть. И в этот момент её плеч коснулось жёсткое покрывало, это Теодор закрыл её от пристального взгляда отца, вставая рядом.       — Отец, не трогай её. Я хочу, чтобы она жила! — в его голосе прозвучали прежние знакомые ей ноты и она видела как мистер Нотт перевёл взгляд на сына, и почувствовала как пальцы Теодора сжали её плечо, притягивая к себе. — Я спрячу её и никто не будет знать, что она жива, разумеется кроме меня и тебя.       — Зачем тебе это?       — Когда всё, что имело для нас значение перестало существовать, появилась она и не отвергла меня, а наоборот приняла...       Он говорил отцу о том, как она спасла его от гибели, как удержала в этом мире от неверного шага. Теодор говорил много, но он не сказал отцу что любит её, а продолжал говорить о чём-то другом... Гермиона уже не слушала, а смотрела то на него, то на его отца и на то внимание с которым он смотрел на своего сына.       — Я хочу, чтобы она жила — как память о том, что мы победили.       Эта фраза была приговором для всего, ради чего они боролись. Гермиона чувствовала как в глазах появляются слёзы, но она не будет плакать. Она сама виновата, ведь она сама сюда пришла. Это она поверила ему и её любовь привела её к погибели. И вот сейчас она стоит на краю и только он решает толкнёт её вниз или нет.       — Пусть живёт, — сказал Теренс и ушёл, а Теодор остался рядом с ней, продолжая сжимать её плечо.       Он развернул её, притягивая к себе, а его губы принялись истязать её пересушенные. Девушка больше не могла сдерживать слёзы и чувствовала как они хлынули по щекам, и теперь он целовал её солёные губы, а она принимала этот поцелуй, отвечая. Гермиона больше не чувствовала того шоколадного вкуса с апельсиновым оттенком, не ощущала той теплоты и любви, а его пальцы стали словно металлические и причиняли боль. Его губы мучили её, а сердце ныло. И слёзы продолжали течь... Тот, кого она любила — оказался предателем, который сохранил ей жизнь во имя их победы, как насмешку. Они! Это те, кто должны был исчезнуть навсегда, вместе с гибелью Волан-де-морта, но они живы, вопреки всему — живы!       Гермиона наконец оттолкнула его, стирая ладонью с губ его поцелуй.       — Тео, опомнись! Ещё не поздно всё изменить. Ты меня слышишь? — Она схватила его за запястье. — Неужели ты не понимаешь, что всё это приведёт к смертям, и снова начнётся война?       И вдруг, он засмеялся, и его смех пронзил её. Она разжала пальцы, отпуская его, и отпрянула.       — Что смешного я сказала?       — Гермиона, не глупи! Уже скоро я буду коронован, а ты останешься жива и будешь ждать меня. Ты всегда будешь ждать меня, каждый день и ночь! Я буду приходить к тебе, не обещаю, что буду часто приходить, но я никогда тебя не оставлю! Потому что я тебя люблю, — он снова оказался рядом, погладил её по плечу, заглядывая в глаза.       Гермиона была поражена.       — Ты будешь коронован? Но что это означает?       Его губы растянулись в победоносной улыбке, что испугало её ещё больше.       — Только чистокровные волшебники имеют право быть коронованы, и никто больше. Только в них течёт истинная кровь. — Он снова отпустил её, развернулся и подошёл к окну. Вытащил волшебную палочку и взмахнул ею: тяжёлые шторы двинулись и пустили свет, отчего Гермиона зажмурилась. — В Средневековье чистокровные волшебники были коронованы и правили магическим миром. За ними было первое и последнее слово. Они являлись хранителями многих артефактов и магических фолиантов. Это они писали законы. А потом всё изменилось. И теперь миром правит Министерство магии и подобные шайки магов, где разнокровие приветствуется. Чистота больше не привилегия. Но именно в Ноттах течёт «Королевская кровь». И очень скоро я буду коронован, и мы наведём порядок.       — А значит прольёте грязную кровь, что течёт и во мне! Тео, ты вообще слышишь себя? Какой ужас ты говоришь!       — Я слышу! Но я не хочу слушать твои уговоры. Я знаю как тебе было сложно и помню сколько боли и страданий ты испытала, знаю твой путь. И знаю, что ты бы никогда не смирилась с новой властью, если бы этой властью был бы не я. Ты должна помнить и знать только одно, что я люблю тебя. И я благодарен тебе за то, что ты была рядом и сделала меня сильнее. Не думал, что когда-нибудь смогу прикоснуться к тебе, что это вообще возможно. Поверил в то, что отец мёртв и решил попробовать другую жизнь на вкус. И я не жалею о случившемся, но моё место здесь — рядом с отцом. Моё законное место в этом мире именно такое.       Он развернулся и его взгляд стал чужим и в нём плескался синий огонь.       Гермиона больше не видела своего Теодора, словно его кто-то заменил.       — Пожалуйста, милая, не сделай никакой глупости и тогда ты будешь жить. — Он подошёл к ней и коснулся её щеки пальцами. — Не плачь, ну пожалуйста. — Он погладил её по голове, обхватил затылок ладонью и притянул к себе, оставляя на лбу влажный след. — Приду к полуночи. Ты можешь пока поспать, тебе необходимо поспать, Гермиона. — И пошёл к выходу, но остановился около двери. — Ты не сомневайся в том, что я тебя люблю. Иначе тебя уже бы не было.       Он ушёл, а в воздухе остались его слова, подобно яду отравляющему её душу. Гермиона закрыла глаза, упала на кровать и прикрыла ладонями лицо. Слёз больше не было.