×

Прохладно. Зябко до ломоты в мышцах. Порко дёргается за считанные мгновения до погружения в сон от резкого звонка мобильного, переливающегося стандартными высокими нотами, ударяющими болезненно по голове. Помнит же, что выключал звук, а теперь потирает ушибленный о тумбу локоть, резко подорвавшись от вибрации, с которой телефон затанцевал по предмету мебели. Видимо, кое-кто решил поиздеваться — разбудить в ночь с воскресенья на понедельник, которые с некоторых пор Порко ненавидит. Так, как давно ненавидел стопки пропечатанных бумаг и тяжёлые папки; как растения в массивных вазонах, распиханные по плохо освещённым углам, и... И так, как стал кривить нос, чувствуя запах кофе без примесей, который приходится хлебать только для того, чтобы не вспахивать носом офисный стол.        Он чуть не сбрасывает на пол источник шума, протянув к тому руку, другой потирая горящую от належанности щеку. Щурится в темноте от яркого всполоха экрана, который будто стремится ослепить, и ругается:        — Да блять! — когда за одним, враз умолкнувшим раздражителем, появляется другой в виде зазвучавшего дверного звонка.        Порко поднимается с кровати и выходит в коридор, по пути захватывая футболку, чтоб прикрыть отчего-то прохладные плечи. Не хочет размышлять о том, кто стоит за дверью в желании отхватить по ебальнику, и хлопает ладонью по выключателю, чтобы озарить своим намерениям путь, но ничего не происходит. Прихожая остаётся во мраке. И тишине, ведь на кнопку звонка нажали всего лишь раз.        Циферблат на экране показывает чертыхающемуся парню, что до полуночи остаётся восемь минут, а ровно под ним высвечивается уведомление о пропущенном вызове. Порко щелкает замком, нажимает на дверную ручку и, одновременно со скользнувшим в квартиру сквозняком, пораженно проговаривает шепотом:        — Пик?..        Из дверного проёма повеяло минусовой температурой и влагой, отпечатанной следами от подошв обуви на лестничной клетке. Плохо было видно, но Галлиард различил, как мелкие капли стекают по ткани плаща человека перед ним, и падают на темную плитку. Он обводит взглядом фигуру снизу вверх, медленно, и слышит в ушах писк, напоминающий потуги светодиодной лампы. Которая, в общем-то, сейчас на потолке не горела.        Перед ним стоит Пик, держа в одной руке небольшую спортивную сумку, а в другой что-то, похожее на телефон, с которого капает дождевой водой как с плохо выжатого комка ткани, что не донесли до бельевой верёвки. Она убирает неаккуратным жестом прилипшую ко лбу прядь темных волос, демонстрируя раскрасневшиеся щёки. Слова у Порко не подбираются, на лице наверняка застывает глупое выражение — открытый рот, пляшущий взгляд, брови, передергивающиеся из нахмуренности к приподнятому удивлению. Чего это она мокрая?        Свет издевательски вспыхивает, озаряя прилипшую грязь к пряжке её ботинок и голубой отблеск белков глаз. Вскоре тухнет, как дрянная спичка из отсыревшего коробка, а вдалеке, казалось даже, что будто в тысяче километров отсюда, загрохотал лифт.        — У тебя есть рис? — Галлиард забывает сделать вдох, делая непроизвольный полушаг вперёд, будто в попытке лучше расслышать голос Пик. От которого дрожит что-то в потревоженной грудине. На неё падает свет от экрана его телефона, отчего краснота щек приобретает какой-то сиреневый оттенок. Ближе куда-то к мертвецкому.        Она вопросительно смотрит на него, совершенно не планируя добавлять ещё что-то к своим словам. Например, хоть что-то о том, что она делает на его пороге в такое время, покалеченная дождем, спустя более чем год с момента, как они в последний раз общались наедине.        — Рис? — тупо уточняет он, опуская напряжённые плечи, осознавая, что внезапного гостя бить не придётся. Будто могло вообще захотеться.        Пик шмыгает носом и молчаливо вытягивает вперёд руку со сжатым предметом — телефон, всё таки, олицетворяющий утопленника, вынутого со дна мутной реки, — и тянет губы в неловкой улыбке.        Порко выковыривает из памяти идиотский старый совет о том, как сказочно ловко мелкая белая крупа впитывает лишнюю влагу с техники; забирает ту из ледяных пальцев Пик и, понимая, проверял же, что куску металлопластика ничего не поможет, говорит:        — Заходи уже, что ли...        ... пока сумасшедшая из соседней квартиры не выскочила, чтобы начать орать о том, как на лестнице натоптано.        Девушка убирает руку в карман плаща и сжимает ту в кулак, скользнув взглядом по оголенному участку кожи Порко, неприкрытому из-за не до конца опустившейся по телу футболки. Ступает внутрь, захлопывая за собой тяжёлую дверь.        Оказавшись в темноте, они оба замирают, держась на расстоянии двух ладоней друг от друга. Галлиард всеми силами пытается вспомнить, куда его брат положил бесперебойную лампу, заблокировав экран своего телефона, в последний момент уловив как блеснули глаза напротив. Вспоминает почему-то запах сирени, рассыпающей лепестки по воздуху в мае прошедшего года, и безразмерную сумку из хлопковой ткани, из которой раздражающе торчала тетрадь на спиралях. Тогда он полез целоваться без спросу, сейчас не знает, как спросить хоть о чем-то.        — Там лифт встал, — говорит Пик, выдохнув словно с сожалением. Касается теплым дыханием шеи Порко. Она пытается отвлечься от картинок, вспыхнувших перед широко открытыми глазами, которыми хочется выхватить сейчас силуэт парня. Там он прижимает её к себе, зарываясь носом в волосы у корней за ухом, не позволяя слезть со своих коленей, говорит какую-то пошлую ерунду, опуская руки вниз по спине, проникая ими под пояс шорт, наличие которых в её гардеробе его до придурковатой ухмылки на лице забавляет. От него исходит жар, как будто от разошедшегося лавой вулкана — он обжигает присутствием до того сильно, что становится трудно дышать, и никакие табуны цветов, насыщающие кислородом пространство маленькой кухни, не способны с ним справиться. У неё нет сил отодвинуться, Пик ныряет в это искушение, подставляясь под требующие поцелуи, не боясь увидеть после, как обгоревшая кожа станет слезать слоями.        Она стоит перед Порко в темноте его прихожей, хмыкая себе под нос от осознания, что воображаемый ушат воды, который должен был её окатить с головы до ног, чтобы она пришла в себя, только что воплотился в реальность в виде декабрьского ливня. И, тем не менее, она опять рядом с Галлиардом. Тем не менее, намокший ворот плаща неприятно липнет к шее.        — А вроде поднимается, — отвечает Порко полушепотом, обводя по кругу взглядом обступившие их стены. Слышит вдалеке противный скрип — то ли соседка всё таки открыла дверь своей конуры, то ли правда лифт заскрежетал по тросу по собственной воле. — Пойдём, чай заварю. Попробуем заодно этого калеча откачать.        Он подкидывает её мобильник в воздухе и тут же ловит с глухим хлопком, отступает в бок, но останавливается, ожидая, что Пик врежется из-за темноты в его бок, но нет: она стаскивает плащ, поставив сумку на пол, и клацает кнопкой на фонарике, взятом с верхней ячейки полки для обуви.        — Что? — спрашивает она, замечая его удивленный взгляд, медово блеснувший в желтоватом свете. — Марсель сказал, что у вас бывают проблемы с электричеством в последнее время.        Порко кривит лицо, как делал в детстве, когда не мог отыскать среди разбросанных вещей нужную, и злился, отпинывая всё, что попадется по пути куда-нибудь под кровать. В такие моменты брат любезно, с пригоршней комментариев о его расторопности, помогал ему с этой проблемой, с первого раз вынимая из-под стола комикс или любимую бейсболку, будто заранее знал, где те окажутся. Или внимательно наблюдал за временным бесовством младшего. Душнила.        Показалось, что и Пик здесь окольными путями оказалась, чтобы порядок навести. Неужели Порко проебался где-то снова, и ему приставляют... няньку? Нет уж, для такого дежавю он слишком трезвый и в слишком тихом месте. Со слишком тихой женщиной.        — Может, ты и где лампа на аккумуляторе тоже знаешь?        Он тянет губы в необъяснимой улыбке, что выглядит жуткой в свете фонаря, и Пик незаметно прикусывает губу, прежде чем ответить:        — Подоконник на кухне.        Парень фыркает со смешком, и всё же уходит куда запланировал, пока Фингер быстро разувается и следует за ним, ведь мало ли, что там ещё надо разыскать. В комнате, где хранятся ножи.        Холодильник молчит, электронные часы на одном из шкафчиков отключены, очертания цифр не мигают обычно желтыми значениями. Пик отодвигает стул к батарее, развешивает на спинке плащ, и садится, закинув ногу на ногу и переложив волосы на одну сторону. Странным образом ощущает, как сцепленных в замок рук касается металлически холодный свет от продолговатой лампы, которую Порко разместил на столе, сам в последний момент отвернувшийся к чайнику на плите, чтобы не быть пойманным с поличным. На жадном разглядывании.        То, как она поправила рукава светлой блузки из летящей ткани — слишком лёгкой для той противной мороси, что набирала массивность за окном, переходя от снега к дождю, и обратно, — плавно и уверенно, будто готовилась вести с ним собеседование. То, как даже подкатанные штанины джинсов, явно на размер или два больше нужного, шарудели по полу, что звучало в такт всё тому же природному шуму за окном. То, как её любопытный взгляд в его сторону сменялся безразличным буквально за секунду, и черные зрачки поглощали и без того темную радужку почти полностью. Всё это взбрыкивает у Порко под веками повторно, когда он медленно моргает, выжидательно стоя перед подающим сигналы восхождения на пик температуры чайником. Свист раздается оглушительно, из носика валит пар, оглаживая серебристые детали вытяжки, а Галлиард выдыхает, собравшись с мыслями:        — И часто вы с Марселем встречаетесь выпить кофе и посплетничать о всяком?        Дежавю, и всё тут. Отмахнуться от этого ощущения не выходит, но продлить момент хочется, нечего самому себе врать. Ему бы распробовать хорошенько её реакцию, вспомнить жесты, которыми так сильно увлекся.        Пик разглядывает его спину, прямую линию плеч, и всё ту же золотую цепочку, постоянно намеревающуюся показаться из-под ворота одежды — давай, коснись меня кончиками пальцев, вытащи на свет, любуйся мерцанием. На языке отдается привкус металла, скрежетавший на зубах, когда она прикусывала те переплетения и тянула Порко ближе к себе, впивая ногти в шею, наслаждаясь его хриплыми выдохами. Видит — волосы стали короче, светлые пряди уже не живут собственной жизнью, ловко и грубо укороченные руками барбера.        Пик почему-то вообразила себе, что Порко, открыв дверь, сделает небрежный взмах головой, который часто повторял, сам за собой того не замечая, посмотрит на нее оценивающе и притворится, что её не помнит. Так, шутки ради. А потом нахально затащит за руку внутрь дома, крепко ухватив за запястье, чуть ли не с разворотом, чтобы получилось вписаться спиной ему в грудь, якобы случайно, и подыграть — притвориться, что и года не прошло с их последней встречи.        Она смотрит, как он достает одну лишь чашку, керамическое дно стучит о поверхность стола, когда Порко подходит к тому, тем самым приблизившись к девушке. Останавливается в ожидании ответа на поставленный вопрос. Или с целью сформулировать ещё один.        — Скорее, переписываемся в деловом стиле, — говорит Фингер, выравнивая спину и втягивая носом побольше воздуха, чувствуя одеколон Порко — что-то новое и не такое густое, как она помнила, далёкое от прошлого лета. — Мне кажется, он беспокоился из-за нашего расставания. Завуалированно интересовался моим самочувствием, предлагал помощь с чем-нибудь... Заботливый он у тебя.        Порко вслушивается в её интонации, выискивая в них двойное дно, может, мечтательное ожидание, что он их благословит на что-то.... Чуть не начинает агрессивно качать головой из-за картинок неприличного содержания, возникающих в ней. Уже такой взрослый мальчик, а всё о том же... Марсель бы, будь он здесь, схватился двумя пальцами за переносицу, и тяжко вздохнул, опираясь другой рукой о стол деловито и скрестив ноги в щиколотках, в очередной раз думая, что давно следует прочесть пару статей о генетике.        Какое же дело Пик до его брата? Такое, что она уже и не рада, что подписалась когда-то на авантюру вправить раздолбаю мозги. Тянуло, нечего самой себе врать, ко всякого рода реакциям, отраженным на полюбившемся мужском лице.        — Больше надоедливый, — бросает ей Порко и кивает на пустую чашку. — Зёленый, да?        Не ждёт ответа, берет с полки справа над головой девушки коробочку и, зачерпнув оттуда заварку чайной ложкой, которую вертел до этого меж пальцев, бросает ту в аккуратную посудину без витиеватых рисунков по бокам. Он накрывает чашку практически плоским блюдцем после залитого кипятка, вот так, по-спартански изящно и с отпечатком усталости на лице.        Пик сказала об их расставании так, словно было о чем переживать, и они оба заранее не знали, чем всё кончится. Собственно, чем? Тем, что от их внутренних трепыханий сейчас почти запустилось электричество по проводке, вот-вот готовое прийти на помощь тоскующему в темной шахте лифту? Тот всё же встал, а Порко упёрся боком в стол, сложив руки на груди, и уставился свысока на Фингер.        — Чем могу помочь?        «Девять один один, слушаю. Что у вас случилось?», раздается у Пик в голове, всем известная, заезженная фраза оператора. И голос Порко совершенно не клеится на такую роль. Слишком уж вызывающий, даже зазывающий. Схлестнуться по ерунде, к примеру. Ему этого хочется. Ему такого, видно, не хватает.        — Ну, — начинает девушка, мазнув взглядом по прозрачной банке для круп, где задыхался в рисе её телефон, последний набранный номер на котором остался без ответа. Глубоко вздыхает, выпуская воздух из надутых щек. — Мне теперь жить негде.        «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети...», звучит в голове Порко фраза, двигаясь горизонтальной линией ярко-красных слов перед глазами. Сумка, ливень, заявочки. Что случилось, Пик?        — Я продала квартиру, но... опоздала немного со сроками собственного переезда. Пришлось, вот, впопыхах... — она разводит руками, рассеянно-виновато разглядывая что-то у Порко на футболке. Возможно, сердце, что стало виднеться снаружи из-за ускорившегося ритма.        — А номер Марселя у тебя на быстром наборе в экстренных случаях, получается? — вопросов у него много, изо рта вываливаются самые конченые. Пролетает мимо вариант ответа «решила начать в жизни новый этап», но так её нахождение в непосредственной близости к Галлиарду останется без объяснения.        Порко выравнивается и почесывает руку выше локтя, задирая край короткого рукава. Думает, что к чаю предложить нечего. Ну, кроме своего зубоскальства.        — Он сказал, что ты ему лицо разобьешь, если узнаешь, что я в беду попала.        Парень приподнимает неверяще брови, почти любуясь, как Пик откидывается на спинку стула, складывая руки на груди и вытягивая ноги словно от усталости, лишь волей пары недостающих сантиметров не касается его ступней своими.        Ему становится смешно от этой формулировки, описывающей его как зверюгу неуравновешенную. Смеётся далеко отсюда Марсель, сваливший из города по каким-то особо важным делам, и оставивший его разбираться с хер пойми чем. Или с самим собой.        — Я про тебя ни разу не спрашивал, — Порко говорит честно, хоть от слова «беда» что-то мерзкое расползается вдоль позвоночника. А Пик не показывает и капли обиды, это подстёгивает добавить: — Но, похоже, Марсель знает меня как облупленного.        Краснеть не краснеет, заикаться не заикается, но чувствует, что выглядит... позорно? Уязвимо. Ему это не нравится. Быть просто бессовестным намного приятнее.        — Не хочу казаться всезнающей, но для меня ты тоже не особая загадка, — хмыкает Пик, и Порко не сдерживается. Прыскает громким смешком, от которого и реанимационное освещение как будто становится на пару тонов теплее.        Вот уж откровение — не про него выражение «хорошие парни на дороге не валяются». Он лишь валяет дурака.        — Ладно уж, — он стирает ладонью с лица дурацкое, наглое выражение. — Если серьезно, то чего так получилось? Реально не к кому больше пойти было?        Поднимать со дна сознаний детали было сложно, ведь они толком не говорили в конце того августа, когда поставили точку. Взлет гормонов, контрастов, несовместимых стихий... Кто теперь разберёт, что их толкало навстречу друг другу. Жара накалывала нервы, подогревала кровь, раздевала без рук и кусала рваными поцелуями сквозь многочисленные грозы. Поэтичная страсть из второсортного женского романа, над которыми Пик подшучивала, называя Порко паршивцем, живого места на ней не оставляющего.        Они оба не думали, вот уж действительно беда, что на одних химических реакциях ничего не построишь, но и оборвать тросы, тянущие бетонные блоки, означало отхватить по башке тяжелыми последствиями, равными тому, чтобы слезть с чего-то, крепко возносящего к сиреневым небесам.        Чистый кайф привел Галлиарда в замешательство, когда в какой-то момент дошло, что Пик с него не получает ничего достойного. Она шептала в подушки под наплывом похоти, выводила символы на его высоко вздымающейся после секса груди, обхватывала руками со спины, пока капли в душе били по разгруженной голове, говорила... говорила, чтобы не уходил и оставался подольше. А его душило, а его морило от этого, будто спал всегда днём, повернувшись на солнечную сторону, на горячей до подступающей тошноты подушке, стирая снова и снова пот с лица, затекающий в уши. Хоть никто его насильно и не держал, и ничего не требовал.        Пик существовала в своем личном вакууме из домашних растений и книг в непримечательных обложках, в который проникал Порко песчаным вихрем, кружа в демоническом танце. Три месяца к ряду. И, будто к назначенному времени, что было ему несвойственно, пришёл к ее двери и поскребся, как раненая зверушка, заприметив светящееся окошко посреди пустыря. Помялся на месте, почесал ухо, и сдержался, чтобы не провести кончиками пальцев по её щеке, ведь понимал, что одно касание — пиши пропало, и опять по новой: цветочные обои, нити перемешанной слюны, горящий красным бонсай. Он бросил едва ли не подбадривающе, что ей без него будет лучше, спокойнее, конструктивнее... А последнее, блять, что ещё такое? И она — ожидаемо — не закатила скандал, не вмазала пощечину, хоть Порко даже просил, дабы самому убедиться, что всё делает правильно. Не пустила слезу, по-актерски, защитно, обхватив себя руками. Пик просто продемонстрировала ему ту тонкую улыбку, от которой чесалось всё как от ломки, да сказала, чтобы больше к ней не подходил. Тем более, раз сам предложил.        Любовь живёт три года, а летний роман длится немногим больше девяноста дней. Говорят, что после точки частенько следует запятая. Но судьба ли. Судьба ли?..        — Почему же? — склоняет голову набок Фингер. Видит, что Порко слегка расслабился, и уже не такими натянутыми движениями стал вытаскивать распустившиеся чайные листья из её чашки, мельком поглядывая на неё. — Меня позвала к себе Хитч.        — Хитч? — отодвигая наконец стул и для себя, повторяет знакомое имя Галлиард. Плюхается на сидение в момент, когда резко загорается свет.        — Ага, — волосы торчат как попало, правая ладонь сжала коленку, а плечи вздрогнули. Пик моргает и сразу же щурится, как подвальная кошка, другого не видевшая. — У неё в общежитии хроническая текучка. Слабачки одни, говорит, заселяются, — она тихо посмеивается и Порко тяжело сглатывает, заправляясь звуком полюбившегося голоса. — Подожди, ты помнишь её, что ли?        — Ну да, — он ведёт плечом, пододвигая к ней чашку с растворившимся сахаром. Удивление Пик, конечно, объяснимо, учитывая его навыки в запоминании женских имён... и лиц. Хотя в данные секунды больше смахивало на то, что она забавляется. — Это же та, что ещё реже меня появлялась на парах. Вроде как.        Если он не ошибается, то они неоднократно с Дрейс пересекались в злачных местах, украшая даже низкосортные заведения своей яркой аурой праздника и обаяния, которую вливали людям в уши и распыляли в лицо. Привлекательная она, яркая и безупречно лёгкая в отношении к жизни, справедливая в своей терминологии, раздаваемой направо и налево — «бродяга любви» звучит почти как комплимент, украшает получше пресловутого «кобелины». Напрягся бы посильнее, то вспомнил бы, испытали они друг на друге свои навыки обольщения или нет, но как-то что-то...        — Обидно будет, если не уживемся, — пространно сообщает Пик, отпивая из чашки бурды, пахнущей, по мнению Порко, скошенной травой на заднем дворе дома, где жил он ещё в детстве. — Хитч умеет отвлекать от разного рода переживаний. По меньшее мере, узнаю это наверняка, пока не найду что-то более уединённое.        Галлиард кладет локти на стол, создавая себе подставку из рук, и помещает на неё подбородок. Оглядывает темно-зеленый женский плащ, скукоженно пригревшийся у батареи; длинные ногти Пик, окрашенные в темно-синий, отбрасывающие тень на бок белой чашки; размытый взгляд из-под полуприкрытых век, которым его неторопливо сканируют.        Лифт подавал признаки жизни ещё минуты полторы, после чего свет снова погас.        — Так ты не ответила, — бормочет Порко, догнав последнее сказанное в уме.        — На что?        — Почему пришла ко мне.        — К твоему дому ехать ближе, чем к общежитию, — немного поразмыслив над чаем, сказала Фингер.        — Но ты же явно пешком пошла...        — Мне нравится снегопад.        — Больше похоже на дождь.        — Отрезвляет.        — От чего?        — От глупых решений.        — Часто принимаешь такие?        Пик отводит взгляд, отставляя чашку на подоконник, и задерживает его на чахлом кактусе, одиноко стоящем на невзрачной полке рядом с балконной дверью. Порко незаметно улыбается в сложенные руки, осознавая, что поймал свою гостью на чём-то, не до конца озвученном. Задумывается, какие стечения обстоятельств столкнули её с Хитч Дрейс и шумными компаниями, вваливающимися в маленькие комнаты без приглашения и давящими всплеском многогранных эмоций на хрупкие стены, пережившие разные истории. Вспоминает, как тихо и спокойно было внутри собственной головы, когда он поднимался за ней по ступенькам, неся в руках пакет с землёй для многочисленных растений. Порко любопытно, какие из воспоминаний привели её к нему. Почему заставили стушеваться?        — Свеч у тебя совсем нет, — констатирует Пик, жалостливо оглядывая иссушенную землю в горшке. По взгляду заметно — пощупать хочет, а там и вовсе под дождь выставить, чтоб поморисило, отрезвляя.        Темно было, раздражающе белая лампа лежала между ними шлагбаумом, попадая объемным лучом в потолок.        — Если бы и были, то от геморроя, разве что, — выдает Порко сквозь смешок, принимая смену темы. — Ещё полгода такой работы, и они точно понадобятся.        Девушка упирает щеку в ладонь, расположив локоть на холодном подоконнике, повернувшись боком. За серыми стеклами виднеется стена дождя, периодически освещаемая фарами проезжающих мимо автомобилей. Пик представляет, как могла запросто застрять в лифте, расположись нужная ей квартира хотя бы на пару этажей выше первого. Как едва успела бы отправить сообщение, пока не села на мель сеть, и потом слышала, как Порко ломится, расчехляя неподвижные металлические двери — порывистый и буйный, счесал бы к чертовой матери агрессивные свои руки, умеющие в нужный момент быть... дружелюбными? И его, такого вот, в классический костюм и в удавку однотонного галстука, на вертящийся стул и к кофейному автомату, где коллеги в тесных юбках пригрели местечко для «поболтать»?        — Тц-тц-тц... — Пик смотрит на то, как мерцают у Галлиарда глаза, замечая в них прежнее озорство. И мешки усталости под ними совсем не под стать его комментариям — запри зверя в клетке и он откусит себе от скуки и дури хвост. Запри младшего Галлиарда в офисе, и рано или поздно он сожрёт упаковку скрепок, разодрав себе пасть и глотку до кровавых язв. — И вот так Марсель нашел на тебя управу?        — Рассмешила, — бормочет он, потираясь носом о свое предплечье, перебирает пальцами по локтю. Балдеет от зрительного контакта, пусть и блеклого. — Внедрение в муравейник компании, где мой отец большая шишка, было делом плановым. Неплохо отвлекаюсь, пока привыкаю.        — От чего же? Отвлекаешься, — расплывается улыбкой. Кошка, поглаженная против шерсти, та, что знает всё наперед.        — От переживаний.        Их то было не много, но крепко застрявших в грудине, где-то на подъездах к пищеводу, по которому струился алкоголь янтарного оттенка. Папки хлопали на чистый стол, как Пик медленно хлопала перед ним бесцельно ресницами. Кофе журчал в кружку, напоминая о клочке от пакета молока. Марсель его хлопал нервически по плечу, представляя коллективу, а он думал, что кончился, не предприняв попытку задавить в себе бойцовское нутро. И чуть не обкончался, получив в подарок от откровенно увлеченной коллеги долбанный кактус. Какое-то, блять, извращённое дежавю.        Но папки не похожи на потасканные книги из старой библиотеки, а кровь во рту от драки ощущалась вкуснее того кофе, что приходилось пить. И нечего говорить о юбке, что он с напускным энтузиазмом задирал, не чувствуя отпора плотной джинсы. Человек привыкает ко всему, вот и Порко привык: дрочиться с бумагами за рабочим столом и пару раз в неделю дрочиться с железом в спортзале, чтобы выпустить пар. Тяжело было, тяжёлым глазам напротив под стать.        — Стало быть, и не выпиваешь теперь?        — Вода тоже очень вкусная, — он бы и выпил, да проку ноль. За другого рода дозой таскаться оказалось веселее.        Порко поднимается с места, массивно потягиваясь, — так что хруст шейных позвонков раздается в тишине выстрелом. Берет с полки коробок спичек, вытаскивает из-за вазона с кактусом сигаретную пачку, словно заначку, спрятанную от братца. Возможно, так оно и было.        Он щелкает ручкой балконной двери, распахивая ту и запуская в помещение прохладу, проникающую сквозь небольшие щели. Проникающую в лёгкие вместе с горьким вкусом первой затяжки, пока сжатая тремя пальцами спичка от нескольких лёгких взмахов тухнет и отбрасывается прямо в чашку с осевшими на дно мелкими чаинками.        — Ты не против? — внезапно спрашивает Порко, ловя Пик на том, как она отслеживает каждое его движение, непроизвольно поглаживая своё колено. Не догадывается, как ей нравится его игнорирование существования зажигалок.        Воспоминания были сильнее настоящего, поглощали её рассудительный ум, отправляя обратно в июль, в комнату с закрытыми жалюзи и высокими цветами по углам с опрысканными листьями, с которых скатывались тонкие струи воды с примесью лекарства, и капали на пол. Раздетый Порко, сидящий на её кровати, громко пыхтел, чувствуя на себе её губы; подрагивающей рукой убирал падающие на лицо ещё длинные пряди. Он сдерживался как мог, чтобы не комментировать охрипшим голосом то, как оказывается, широко Пик может открывать рот. Из него рвались стоны, кадык ходил ходуном, мышцы на животе проступали, позволяя каплям пота неравномерно растекаться и поблескивать в наглых солнечных бликах, бесстыдно заглядывающим к ним. Она помогала себе рукой, пока каждый влажный звук подпитывался его мычанием от удовольствия. Выпуская сейчас дым в потолок, он запрокидывал голову точно так же, как делал это в тот летний вечер, пытаясь отдышаться, пока Пик вытирала губы и глядела на него заслезившимися глазами. От сидения на полу у неё онемели ноги, а сердце стучало как ненормальное от шумных реакций Галлиарда.        — Нет, — отвечает спокойно, сглатывая непрошенную слюну. Он спрашивает, раздражает ли её его курение в помещении, а она хочет перехватить сигарету и разделить с ним следующую затяжку. — Это же твой дом.        Пик старается встать не резко, медленно спустив одну ногу с другой и, склонив голову, убирает волосы за горящие уши. Проходит к раковине, чудом не напоровшись на стол, и набирает в стакан воду, чувствуя прожигающий взгляд между лопаток. Порко мерещится, что прозрачный дым вплетается в черные волосы, мешается с тягучими духами Фингер, напоминающими едва жевреющий костёр в глубине забытого леса, подпитанный сушеными цветениями жасмина или ещё чем расщепляюще сладким и пряным, от чего кружится голова. И он пошатывается, сжав сигарету в зубах, прикидывая, где успел поднабраться таких сравнений. Ясно где, хоть солнце предательски не светит.        — Пик, — обращается он к её затылку, не замечая, как девушка передёргивает плечами, разворачиваясь к нему со стаканом в руках. — У тебя был кто-то?        Был кто-то любимый? Временный? Желанный? Не он?        Галлиард хочет казаться беспечным, не вовлечённым, опирается поясницей о подоконник и сбрасывает пепел в чашку, где ещё недавно остывала зелёная безвкусная жижа. Но у него напряжена челюсть и в глазах танцует что-то... что-то, чего Пик ни у кого другого не видела. Она отпивает холодную воду, возрождая в памяти, как пробовала кисло-сладкое красное вино из идеально прозрачного бокала, сидя близко к мужчине, с которым познакомила её Хитч. То окрашивало щеки в розовый, ослабляло запястья, украшало голос собеседника приятной негой. Общаться было нетрудно, как и позволять усаживать в такси, ощущая липкий от напитка поцелуй, застывший на губах, который она даже рефлекторно не слизала, — так и вернулась домой с обветренной кожей, умывала лицо, смотрела в зеркало на безразличное выражение, растерявшее добрую улыбку.        Её держали за руку другие мужчины, перебирая пальцами костяшки, склоняясь над ухом, говоря комплименты, а Пик не могла отсечь от себя чувство, что всё это незачем и невпопад. Остекленевшими глазами смотрела на чужие шевелящиеся губы, быстро или с нарочито томными громкими паузами рассказывающие ей что-то, но видела лишь путы вен на загорелых предплечьях и круглые ногти, что впечатывались однажды в её разведённые бёдра, в комнате, где Порко каких-то полчаса назад ударился локтем о тумбу. Расслабиться было сложно, ведь мимо закрытой, но незапертой двери несколько раз проходился Марсель, говоря с кем-то по телефону, и её сердце замирало, из груди рвались нервические смешки. Порко опалял внутреннюю сторону бёдер своим: «не шуми», оставляя в противовес мелкие укусы, слизывал их горячим языком, растягивая процесс. Пик хныкала и забывала полнее вдохнуть, выгибаясь и пряча раскрасневшееся лицо в ладонях, слыша старания Галлиарда и отдаленный гул микроволновки, кажется. Она старше его на несерьёзные год и три месяца, а чувствовала себя совращённой малолеткой, пойманной на лобызании под одеялом, которого, впрочем, тогда и близко не наблюдалось. Воздух был влажным, у Порко блестели глаза и лицо пониже, бесстыжие ладони поднимались вверх, от коленей Пик к талии, чтобы успокоить тело, запаковать себе в подарок душу. У неё стекленели глаза, болел эфемерно давно прикушенный в порыве чувств большой палец, а улыбаться потенциальным партнёрам становилось невыносимо душно. За прошедшие год и три месяца.        — Да, — она допивает воду тремя жадными глотками и чуть не роняет стакан, ставя его на край тумбы, но тут же пододвигая.        — Понятно, — притвориться не получается, доля злобы проскакивает в этой реакции, и окурок шипит на дне чашки, когда Порко отталкивается от подоконника и, под несколько раз устрашающе мигнувший свет, подходит к Фингер. Запихивает руки в карманы штанов и немного откидывает голову, глядя на неё свысока, скрипя незримо зубами. Палится. — Понравилось?        — Что? — она приподнимает брови, обнимает себя одной рукой. Выдерживает взгляд.        — Быть с кем-то ещё.        — Это опыт.        — Это не ответ на вопрос.        — А я не на собеседовании, Покко, — не обращение, выстрел на поражение.        К ней в голову ему не забраться, пусть будет раздевать снова и снова, обыскивать на наличие оружия, ощупывать родинки на спине, чтобы волей случая напороться на голый факт. Но не судьба. Сколько бы раз не держалась она за его плечи, Порко не раз и не два будет сомневаться, считать, что держат его лишь за идиота. И почему-то... почему-то неприятно становилось от предположения, что поступает она так с кем-то ещё. Как по сценарию: растворяется в толпе, говорит пространные фразы, вертит в пальцах пятиконечные соцветия сирени, и кормит шоколадками, прокладывая путь к ошейнику на цепи.        Пик не нравится то, как он смотрит. Осуждающе. Ослеплённый ревностью, вшитой на подкорку, не знающий, что подобраться к ней так близко, как ему, никому не удалось. Что третьего из тех, с кем ходила на парочку свиданий, она оттолкнула от себя ударом ноги в солнечное сплетение, когда после «нет», тот продолжил стаскивать лямку лифчика с её плеча и целовать ключицу, слюнявя точки, где так долго заживали метки Галлиарда. Она убегала по лестнице в незнакомой, хорошо освещенной многоэтажке, ругаясь на только-только вымытые ступеньки, скользящие под неудобными туфлями, на свой затуманенный разум, что в последний момент напомнил о приобретенном, всё таки, перцовом баллончике, который применила против не Порко.        Если Пик и сделала вывод о том, что наглость и грубость её покоряют, то в скором времени оказалось, что это касается только одного человека. Судьба хохотала громко, как Хитч хохочет над отчаянными и бессмысленными поступками её воздыхателей, дарящих конфеты в розовых упаковках с сиреневыми блёстками, и плюшевых зверей с бантами на огромных головах. Пик же, вместо дула пистолета, тычет в лоб зверю прохладные ладони, и играет с ним в догонялки, давая откровенную фору.        — Но детишки всё равно несут тебе деньги за беседы о литературе, — хмыкает Порко, продолжая выводить её на разговор.        — Я уже с ними не занимаюсь, — качает Фингер головой.        — Чего так?        — Устала.        — И давно?        — Полгода как.        Она отворачивается, сосредотачивается на негорящей лампочке на холодильнике, ощущая, как тяжёлый выдох притрагивается к ткани блузки.        — Продавать имущество легче, чем найти другую работу? — он удивляется как-то по-родительски, вскидывая бесцельно руку между ними. — Марсель, сама говоришь, помощь предлагает. Ты бы отлично смотрелась в нашем офисе, кстати говоря.        — Вместо тебя что ли? — Пик не сдерживает смешок, и снова качает головой, обращая взгляд обратно к Галлиарду. — Я и так хотела сделать это сразу после того, как отец умер. А решилась, когда...        — Когда я съебался, — перебивает, корча понимающую физиономию. С глаз долой, из сердца вон. Что-то вроде.        — Впопыхах, — пожимает плечами, не озвучивая, что Порко не при чем, всё равно он останется при своем мнении. Он не знал ни её отца, ни её прошлого толком. И, пусть в той квартире расцветали их общие воспоминания меж листьев полчища комнатных обитателей, избавление от того, что её мучает — не его дело. Только если мучителем не окажется он сам.        — Тем не менее, ты здесь, — тихо произносит Галлиард после паузы и, едва не добавляя «наконец-то», хватает её за запястье, тянет на себя.        — Мыши плакали, кололись, но продолжали грызть кактус... — будто зачитывая строки из книги, кивает Пик, приникая к груди парня. Вдыхает поглубже, проводя руками по его спине и ощущая, как безропотно он проникает своими под её блузку, к горячей коже — мальчик, не наигравшийся с пластилином.        Порко пахнет жадностью, крепкими сигаретами и неожиданным выбором, к которому Фингер пришла за пару секунд, бросая в сумку немногочисленные вещи. Он обхватывает её руками до хруста костей, с трудом отпустив запястье, словно освободив из металла наручников, выдыхает в шею и не сдерживается, говоря:        — Моё.        Электричество больше не мигает, даря умиротворённый мрак, разбавленный светодиодной лампой, обосновавшейся на столе. За входной дверью слышатся шаркающие шаги и какое-то ворчание, сопровождаемое звуками мокрой тряпки, падающей на пол — соседка нашла, чем себя развлечь, принарядившись в налобный фонарь.        Галлиард, прикрыв глаза, считает свои вдохи и выдохи, как будто стремится усмирить паническую атаку, в который раз за вечер — выключенные часы уже показывали бы второй час ночи, — вспомнив один из летних дней, когда он взял ключи от машины брата, и потащил Пик к реке в нескольких десятках километров от города. Жара стояла, естественно, невыносимая, а подол светло-красного платья Пик постоянно поднимался от ветра, жадно залетающего в распахнутые окна, и парень откровенно веселился от дерганных движений на пассажирском сидении, совершающих попытку скрыть исцарапанные ноги.        Из салона они вывалились лишь под вечер, потому что Порко сильно увлекся: покрасневшим от стыда лицом Фингер, когда усадил её на себя сверху, отбросив платье куда-то назад, едва не порвав тонкую бретельку; её сбитым дыханием, переходящим в негромкие стоны, когда стал напористо проникать в неё пальцами; её помутневшим взглядом, когда выспрашивал, каким ему с ней быть, хрипло и низко в уголок приоткрытых губ.        Он увлёкся поцелуями с языком, влажно контрастирующими с шелестом сухой травы, в которой кое-где проглядывались мелкие блекло-фиолетовые цветы. Втягивал порывисто светлую кожу зубами и запах влажной глины носом совсем рядом.        Они увлеклись друг другом и чуть не съехали с невысокого обрыва в воду, случайно задев ручник. Порко расхохотался от вида перепуганной Пик, чья рука запуталась в ремне безопасности, и того, как непривычно она завизжала — впервые. Он получил удар в плечо и вздохи: «Покко, Покко, Покко...», а после услышал отличительный всплеск, с которым Фингер нырнула на глубину в стрекочущих цикадами сумерках, лишь жутким своим взглядом пообещав вернуться.        — Что будешь делать со своим локальным ботаническим садом? — бормочет, касаясь губами её шеи.        — Не знаю точно, — помедлив, отвечает она, гладит Порко размеренно по волосам. Ждет мурчания. — Часть новым владельцам оставлю, часть перевезу, как получится, к Хитч. Хотелось бы... — прерывается, размышляя, стоит ли подкидывать ещё вариант. — Возьмёшь кого-нибудь?        — А я себе уже сорвал цветочек, — он отрывается от Пик, чтобы продемонстрировать самодовольную бессовестную улыбку, и получить снисходительный взгляд в ответ. Тц-тц-тц.        — Ты что-то там про офис говорил. На твоём столе местечка не найдется? — И, прежде, чем Галлиард выдаст ответ, не уступающий в гениальности предыдущему: — Так, ладно, забудь.        — Я бы с радостью забыл дорогу на ту работу, — говорит он, устало нахмурившись, задержав руки крепко сомкнутыми на талии Пик. — Мне там тесно, душно, и все время хочется кого-то ударить.        — Чем бы ты тогда занялся?        — Пошел бы в армию, — не раздумывая, ляпает Галлиард, вяло пожимает плечами.        — А в казармах разве просторно и свежо?        — Не-а, просто драки выглядят менее убого.        Пик хмыкает. Порко ей вторит. Никто не пытается превратить разговор во что-то адекватное, через время они скорее вспомнят только касания, что невзначай дарили друг другу, полутона голосов, и взгляды. Взгляды, взгляды, взгляды.        — Ты бы отлично смотрелся в форме, — отмечает девушка, даже не пытаясь то представлять.        — И не только в ней, — бесстыжий парень в кожаной куртке лез из него, как хрущи из нор в расцвет майских дней. И это вынуждало прикрывать лицо рукой, то ли от смущения, то ли от... чего-то ещё.        Порко отпускает её, отступая на шаг и бросая взгляд на неработающие часы. Сует руку в карман, чтобы проверить, насколько давно кончилось детское время, и высчитать, как сильно у него будет звенеть в ушах по пробуждению из-за утерянных бесценных часов сна.        «1:17»        И ниже уведомление о пропущенном вызове.        «От: Пикми»        Он кладет телефон на стол и трёт глаза раскрытыми ладонями, под веками начинают мерцать блики. Каша в голове густеет, кровь медленно плывет по венам, ожидая, пока впрыснут пару миллиграммов окситоцина.        — Может, доставку закажем? А то из съедобного есть только вот этот рис, — тычет большим пальцем в сторону прозрачной банки, где чудо техники Пик всё ещё задыхается под напором мелкой крупы. — Или ты после шести не ешь?        — Из нас двоих ты вечно голодный, Порко, — она проходит мимо Галлиарда, к сожалению обоих не задевая плечом, чтобы забрать сумку из прихожей. Раз притащилась с вещами, то и гостевать надо на полную.        — Не настолько, чтобы есть омлет в твоём исполнении, — громко сообщает он ей.        — Долго будешь меня этим попрекать? — беззлобно отвечает, наощупь разделяя спутавшиеся тканевые ручки.        — Не бойся, как минимум, куриных яиц дома нет, — разошелся уж, разошелся. А Пик виду не подаёт, пряча зардевшиеся щеки за волосами. Ставит сумку на стул с плащом и растёгивет молнию, чтобы для сна одежду подобрать поуютнее.        — О, снова эта хуйня, — тянет Порко и, подойдя к ней ближе, заглядывает в окно. Захлопывает балконную дверь, напроветривался.        — Какая? — откликается Фингер, вытянув серый свитер.        — Снег, — парень поворачивает к ней голову в ответе и: — Э-э-э, нет уж. Вот это вот от меня убери подальше.        Мышиный оттенок и длина вещи наносили ему практически физический вред своим видом. Он надеялся, что этот кусок уродства погиб посредством зажевывания барабаном стиральной машинки, ожогом от утюга или ещё каким-то случайным образом, типа нечаянно упавших на него откуда-нибудь ножниц.        — Порко, я же не заставляю тебя его надевать, — высказывает Пик логичную мысль, хоть и знает прекрасно, что раздраконит его этим сильнее. Не хорошая девочка.        — У меня в комнате лежит футболка, чистая. Возьми её, а то мне страшно представить, что ещё за ужасы ты там, — указывает на раскрытую сумку, — припасла.        — И что, насильно снимешь, если я это надену? — она улыбается, не особенно борясь за свои права, когда парень вырывает шерстяное изделие из её рук.        — Нарываешься, — говорит он Пик в спину, когда она уже уходит в коридор, растворяясь в темноте.        — Как прыщ? — долетает до его слуха вместе со смешком. Слишком уж ей весело, несмотря на положение вещей.        — Как жертва кактуса, — отвечает беззвучно, самому себе.        Подушка по левую сторону смята, так, будто кто-то обнимал её одной рукой, упираясь щекой за миллиметр от тонкого уголка. Одеяло спихнуто в сторону и свисает по краю, касаясь незадернутых штор, открывающих вид на окно, за которым дождь действительно потихоньку превращается в мелкий колючий снег.        Пик держится за верхнюю пуговицу блузки, глядя на бледно-зеленую рубашку, валяющуюся в углу, и отчётливо представляет, как Порко ту снимает, злостно отбрасывая в сторону, загруженный тем, что ему не по душе, и забывая прихватить что-то из домашней одежды, отправляется в душ, чтобы смыть выгрызший благоразумие день. Он неряшлив, и в то же время поразительно собран — с волей в кулаке и горстью ругательств на языке, слишком яростно врывающийся к ней в голову перед сном и каждый раз при виде всего, что схоже с золотом. Врывается на расстоянии, опаляет своей бесхитростностью и лукаво вздёрнутым уголком губ.        Она слышит — не раз, и не два, — что таких сотни, если не тысячи, как тех маршрутных автобусов, прибывающих каждые десять минут. Пик слышит, но всегда выбирает ходить пешком. Что-то испытывает к Порко — не раз, и не два, — закрывая глаза по ночам и вспоминая о всяком, спрятанном за неплотными шторами в пыльной, жаркой комнате, где испытывал он разное к ней. Она стоит в этой же комнате, чувствуя сирень — то кондиционер для постельного белья, чувствуя дым — то табак, расползшийся по стенам от открытой балконной двери, чувствуя...        — Есть проблема, — голос Галлиарда, материализовавшегося прямо за своей спиной.        Пик оборачивается вместе с выползающей из петли пуговицей у воротника. Сталкивается со взглядом Порко, который держит фонарик вертикально, отчего свет попадает на его лицо — расслабленные пухлые губы, глаза цвета терпкого алкоголя, приподнятый подбородок. Он стоит в одних штанах, и ей должно быть прохладно от такого зрелища. Зябко до ломоты мышц его оголённых плеч. Но нет, совсем на то не похоже.        — Какая? — Пик замечает на периферии, покоящуюся на спинке стула, обещанную футболку. И не дёргается, чтобы ту взять. — Свет отключили?        Порко качает головой, этот натянутый цирк им обоим, должно быть, осточертел, но остановиться было сложно.        — Марсель свою комнату запирает, так что тебе здесь спать придётся, — он смотрит на окно, к которому липнут комья снежинок, всё собой затемняя. — А ещё постельного нет, всё в стирке.        — А это чем плохо? — недоумевает Пик, ещё раз оглядываясь на примятую подушку.        — Ну, я там сегодня уже лежал, но с утра только поменял, в принципе...        — Ты на что-то намекаешь?        — Нет, просто так говорю.        — Считаешь, я тебя брезгую?        — Не то, чтобы...        Порко не двигается с места, без причины начиная вертеть фонарик, прокручивая его между пальцев как шариковую ручку, отчего блики теплого медового оттенка смазано скачут по потолку, мебели и... Пик, расстегнувшую ещё одну пуговицу. Он пытается играть роль хорошего мальчика, прошибаемого любой неловкостью, считающего себя отталкивающим и непривлекательным. Пик в это не верит. Пик всё наперед знает.        — Твоему брату есть что прятать, а? — спрашивает она у его ребер, проступающих под кожей на каждом новом вдохе. Руки застывают на третьей пуговице, за которой виднеется фрагмент белья.        — Хентай под кроватью прячет, — с показушным вздохом отвечает Порко, не планирующий удалятся из комнаты. Растерял образ, так и не превратившись. — Наверное.        Фингер вскидывает голову и скидывает с себя блузку, не глядя, куда та падает. В мыслях плавится лава, по телу без очередности скачет пульсация, дыхание вспарывает лёгкие, вот-вот оттуда выкатится мягкий синтетический наполнитель.        — А ты под кроватью монстров не держишь, Покко?        Галлиард делает крошечный шаг к ней навстречу, роняя на пол включенный фонарик, который с глухим звуком падает и катится под стул.        — Мои монстры всегда со мной, тебя же предупреждали.        Выражение его лица нечитаемо, согнутые костяшки притрагиваются к животу Пик и тянутся выше, к ложбинке груди, выше, в выемку между ключиц. Кончиками пальцев он оглаживает шею, надавливая на жадно бьющуюся жилку.        Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети...        Она тянется к нему сама, хватая за плечи, сталкивается открытым ртом с его, порывисто целуя, даря всполохи кислорода. Ногти впиваются в широкую спину, когда Порко бросает её в мягкость кровати, придавливая собой, рычит по-дурацки, раскрасневшийся, на непослушную пуговицу большеватых джинсов, стягивая те так, будто ненавидел на равных с серым мешковатым свитером. Без намека на размеренность раздвигает ей ноги, прижимается стояком, вырывая на волю порывистый вдох.        Пожалуйста, отправьте смс или наберите номер позднее...        Он целует её грубо, толкаясь меж губ языком, до клацанья зубов, прерываясь на укусы, припадающие на подбородок. Не ощущает длинных ногтей, вонзившихся в шею по линии позвоночника, когда стал грубее толкаться, не отрывая взгляда от её мутных глаз, отблескивающих в ответ буйному снегопаду. Не ощущает выступившей там крови, что вот-вот зашипит. Сжимает руку чуть ниже шеи, считает-теряет слова, долетающие до уха таким желающим быть им услышанным голосом.        Девять один один не удостоится. Девять один один не справится. И лифт загрохочет по этажами по себе сам, когда зябкий снегопад под утро нового понедельника кончится.