Анора лучше, чем Эни

      И вот она, растрёпанная, разбитая, со спущенными трусами и потёкшей тушью, рыдает на плече у этого гопника. Рыдает навзрыд, визжит и почти орёт, так что у самой закладывает уши. Он-то потерпит — и не такое вытерпел; вон, ссадина на щеке, укус на шее. Как его зовут, кстати? Игорь. Дурацкое имя. Означает «воин». Кто ты, воин, блять. Воин, которого zahuyarila — или как там они говорят, otpeezdila — девчонка в два раза меньше его? Хорош warrior, ничего не скажешь. «Анора лучше, чем Эни», -- тут же вспоминает она. — «Это значит гранат, как фрукт, и ещё яркая». Яркий гранат, то есть. Ну да, после конченой истерики посреди секса в машине она гранат и напоминает. Чёрные полосы на красной кожуре, как дорожки потёкшей туши на красных щеках. Красные они от всего — от злости, от бессилия и от стыда. Pathetic, бля. Кто здесь жалкая, так это она. Слезла с него, отпихнула, а тот руки поднял в обороняющемся жесте — видимо, на всякий случай. — У тебя просто чувствительная кожа, — шепчет Игорь, и она вдруг поняла, что произнесла это вслух. — Я же говорил вчера, помнишь? У моей бабушки тоже так… По лестнице поднимется — и уже вся красная, — и тут он осёкся; быстрый взгляд голубых глаз. — Но ты не вся красная, то есть… Ничего такого. Просто покраснела чуть-чуть. — Да заткнись ты, — процедила она в ответ. Щёки сгорели напрочь; салфетки, любезно предложенные Игорем, ни черта не помогают — лицо всё равно грязное. — Не хочешь возвращаться? Внезапно. Эни повернулась и посмотрела на него в упор. Лысый гопник с поразительно голубыми, словно тонкое венецианское стекло в особняке Захаровых, глазами. Глаза добрые, прямо как руки, что гладили её голову пять минут назад, прижимали ласково к своей груди — тёплой, вздымающейся, пахнущей странной смесью дешёвого парфюма, снега с дождём и уютной пушистой собаки. Эни тогда подумала — была б её воля над законами физики, она бы в эту грудь завернулась, и там — она точно знала — ей было бы теплее, чем в подаренной Ваней соболиной шубе. — Может быть, — неуверенно пожала плечами. Потому что стыдно. Потому что обогреватель накрылся прямо перед тем, как она свалила к Ване, и в её комнате наверняка дубак. Потому что не к кому — и тупая сестра, привыкшая жить одна, наверняка не будет рада. — Можешь пожить у меня, если хочешь. Эни смеётся, нет, ржёт в голос, долго и нервно фыркает. — И как ты это себе представляешь? — У меня в комнате поживёшь, а я у бабушки поночую. Она у меня хорошая, вы подружитесь, — снова быстрый взгляд и неуверенная улыбка. — Приставать не буду. Ну, если ты, конечно, сама не захочешь меня это… того… assault, ха-ха. Эни закрывает лицо руками, пытается не смеяться, не показать этому гопнику, что у него смешные шутки, но с треском проваливается. Её плющит так, что она каблуком сметает резиновый коврик под сиденьем — наверняка самопальный — куда-то под само сиденье. Вызывайте санитаров, это всё от пережитого. — А бабушка не скажет, что я проститутка, и что мне не место в вашей семье? — Не скажет, — как отрезал. И снова пялится, в душу заглядывает, пронизывает, словно копается, словно пытается что-то там найти. У Эни нет. Ничего нет, что ему, наверное, надо. А что таким, как он, надо? — А если разрешишь называть тебя Anya, вообще расплывётся! — Нет уж, буду Anora. — Ладно. Всё лучше, чем Эни. Странные всё-таки глаза у этого Игоря. Добрые, наивные, словно у ребёнка. Ребёнка, что выглядывает наружу из-за двери и говорит: «а мамы дома нет», — но на всякий случай держит ручку двери наготове, чтоб захлопнуть в любой момент. И эта дверь как надбровная дуга — так выпирает, чтоб в любой момент спрятать малыша в надёжной крепости. Какая прелесть. Cutie-хуюти. — Поехали тогда, чё стоишь? Машина срывается с места, и никто из них по дороге на Брайтон Бич не вспомнит про два розовых чемодана на крыльце. Так и останутся они там стоять, занесённые снегом, мокрые, не нужные, со всей её старой жизнью внутри.