XVII. Эпилог

      Я проснулся от того, что мне было слишком жарко. Ладонь, вылезавшую из-под тени дерева, жгло набирающее силы утреннее солнце.       Я привстал на локтях, тут же утопших в мягкой траве, и огляделся: над головой тихо шуршала листва – деревья махали ветвями, приветствуя тихий ветерок; где-то в глубине леса пели птицы, а у земли стрекотали кузнечики. Макушки редких елей тянулись в холодную голубизну неба, и даже огромные хвойные лапы не казались колючими – скорее, родными – и, если бы я мог, побежал бы в их объятия.       Спина почувствовала твёрдый ствол дерева, а ноги вытянулись вперёд. Никаких трупов. Никаких смертей. Никакой крови и никакого неба в её цвет. И даже револьвер не валялся рядом. Неужели это всё было сном? Уголки губ самовольно начали подниматься вверх, а сердце забилось чуть быстрее, но не от страха и тревоги, а от непонятного тёплого чувства, которое всегда появляется, когда смотришь с высоты вдаль или… ждёшь у подъезда и слышишь быстрые шаги любимой. Чувство, что больше нет проблем. Что все твои заботы – ничего не стоящая легко разрешимая вещь, лишь пустые переживания. Когда ты на миг можешь отбросить всё, и в этот миг мир кажется огромным, полным всего, что ещё предстоит увидеть.       Ветер аккуратно гладил меня между ушей, а травинки сминались под ладонями. Я прикрыл глаза и почувствовал, что весь этот кошмар наконец позади. Почувствовал, что наконец счастлив.       Интересно, а что я тут делаю вообще? Забавно… Совсем ничего не помню о вчерашнем дне. Все воспоминания как будто заменил этот кошмар.       Вот бы Мари сейчас была рядом… А, нет, не стоит. Когда твой муж не знает, что делал вчера, валяется невесть где и разговаривает сам с собой – это многое говорит о происходящем в вашей семье. Хе-хе-хе… Благо, я не такой. Хоть что-то нормальное во мне есть.       Я прыжком встал с земли, отчего немного потемнело в глазах, но мне было не до этого: хотелось бегать, смеяться и кувыркаться под солнцем, что я и сделал, выскочив под падающие с неба лучи. Нет. Горячо. Слишком жарко, будто с непривычки. Я запрыгнул под дерево, встряхнувшись, и пружинистой походкой поскакал вперёд, проходясь ладонями по деревьям, появлявшимся на пути. Если я здесь, то дом должен наверняка быть рядом! Но что-то туда пока не хотелось. Мне был нужен воздух, ощущение свободы, спокойствия, счастья.       И так я шёл, размахивая руками, как вдруг уши уловили знакомый тонкий голос, похожий на мурлыканье.       Неужели это…       Я помчался со всех ног. Как же она удивится! Это уж точно. Я возьму и выскочу из-за дерева, как она сама любит делать. Уж точно потом в лес не сунется! Ох, какие же всё-таки ужасные, мерзкие вещи мы делали с ней в том сне… Но я молодец. Даже в бреду подсознания храню верность, ха-ха… Ну, почти… Всё-таки Венда уж слишком на неё похожа.       Завидев виляющий белый хвост, я вцепился когтями в дерево, тормозя ногами, и выглянул из-за ствола. Вот она, живая. Ничего с ней не случилось! Идёт, разговаривает с кем-то. Ладно, стоит повременить со своим злодейским планом, чтобы дураком не посчитали, кто бы то ни был. Но всё-таки интересно, с кем это она…       Я перебежал за другое дерево, меняя позицию. Это далось даже слишком легко, словно ноги не бежали по земле, а парили над ней.       И вот, сейчас этот кто-то покажется моему взгляду… Странно, чего это они оба остановились? Заметили меня? Вот же чёрт.       Рука потянулась, убирая загораживающую взгляд листву. Я увидел серый силуэт с двумя острыми ушами на голове. Он был одет в кофту такого же цвета, что и его шерсть, и спортивные штаны чуть более тёмного оттенка; на спине парня красовалась перекинутая через плечо гитара. Мне показалось, что с расстояния шестидесяти шагов в ободке его сузившихся глаз зависло моё отражение. Я смотрел на себя. И я смотрел на меня.       Мы попятились почти синхронно. А затем тот, что стоял с Вендой, что-то ей крикнул, и они, спотыкаясь, побежали. Я машинально помчался за ними вслед, будто охотник, заприметивший добычу, но только мне стоило выйти на солнце, как меня обдало таким жаром, что каждая шерстинка загорелась от боли. “Нет, я не могу!” – жалобно раздалось в голове.       Подумав, что одежда на мне горит, я лёг и перекатился в тень, но жар всё не проходил. Кровь стучала в сосудах, воздух рвал лёгкие, мысли метались в беспорядке… Мне нужно было разорвать эту чёртову кофту, освободиться от всего, что мешало, что жгло… Но пальцы на груди коснулись только шерсти. Я опустил взгляд и с удивлением обнаружил, что одежды-то на мне и нет, – вместо этого всё моё тело покрывал такой же короткий, что и раньше, но абсолютно чёрный, не отражающий ни капли света жидкий ворс, меняющий свою текстуру под пальцами. Словно нагретая смола, студенистая жижа волнами катилась по предплечьям, стоило поднять руку, – тело плавилось под солнечными лучами, разжижалось, превращалось в капли.       Мне захотелось вывернуться наизнанку, но рвотные позывы уступали место панике, не позволявшей и сглотнуть. Что только что произошло? Кто это был с Вендой? Как это мог быть я, если я здесь…? И… Что со мной…?       То же утро, в той же одежде, в той же обстановке… Неужели… Как это может быть правдой?       Счастье испарилось. Чувство спокойствия вновь вытеснили ужас и тревога. Я прошёл через кошмар наяву. Это был не сон… Я попал в тот день, когда всё началось. И им… и мне только предстоит увидеть смерти, боль, кровь и разрушение. И если есть хоть маленький шанс всё предотвратить…       Я отполз вглубь тени дерева, втыкаясь чужими ладонями в землю, что никак не могла породить это существо, внутри которого был заперт мой разум. Руки, как раскаленный битум, цепляясь за траву, оставляли тонкие черные следы похожие на нити, тело и впрямь таяло на глазах: по груди покатились капли, оставляя узкие струйки, а то, что я принял за “ветер между ушей” оказалось ничем иным, как превращавшаяся в желе голова. Более того, туда, откуда я пришёл, тянулись тёмные, отчетливо видные среди весеннего леса следы.       Словно температура вокруг мешала сосуду поддерживать форму, словно сам сосуд принадлежал месту, где всегда холодно. Как глубины ада, где вечному холоду обречены предатели.       Что же мне делать? На солнце я больше не выйду, иначе превращусь в лужу. Остаётся только ждать заката… Я должен всех предупредить. Ничего мне больше не остаётся, я обязан всех спасти.

***

      Меня разбудил настойчивый, упорный стук в дверь.       “Орен?” – испуганно произнесла я, но он лишь вздохнул во сне. А стук всё продолжался.       Я выползла из объятий любимого мальчика и на цыпочках подошла к двери, вздрогнув от очередного стука. Через зрачок глазка показалась фигура в тёмном капюшоне. Джевин… Он будто почувствовал меня, следившую за ним, и перестал пугать меня, делать больно своим кулакам.       Когда я повернула маленькую ручку замка и потянулась открыть дверь, Джевин опередил меня, толкнув её вперед, и, увидев меня, даже не здороваясь, начал:       – Наконец нашёл тебя. Я думал, тебя унесли к себе. Идём, скорее.       – Что? Куда? – мой голос дрожал. – Что вообще произошло? Ты помнишь хоть что-то? Всё закричали, я так испугалась…       – Слишком много вопросов. Он пришёл, как я и говорил. Мы должны спасаться.       Я задышала часто-часто.       – Он? Вот почему все… Как ты и говорил! Случится что-то настолько страшное… – попыталась повторить его интонацию я.       – Да. Быстрее. Мы спасём всех.       Джевин схватил меня за руку, но я вцепилась в ручку двери, оборачиваясь назад.       – Стой! Пожалуйста… Я не могу без Орена! Нам нужно взять его с собой. Я не хочу, чтобы он пострадал…       В темноте не было видно глаз друга, но мне показалось, что он поник и потупил взгляд.       – Я не говорил, что всё пострадают… – Джевин крепче сжал мои пальцы. – Благодаря тебе и мне мы сможем защитить всех. И Орена тоже.       – И даже тех, кто сделал тебе больно? Ты тоже им поможешь?       Джевин промолчал. Но я была уверена, что он не откажется. Он ведь хороший, хоть и немного странненький!       Я задумалась. Сколько раз Джевин получал за то, что его считали плохим… Редди однажды очень сильно побил этого дурачка за то, что он нарисовал на красном домике свой специальный символ, который должен был сделать хозяина добрее… Джевин всегда говорил правду! Хотя все считали его истории враньём… Но это ведь и правда случилось! И он вместо того, чтобы бросить всех, захотел помочь, спасти. Как хорошо, что именно он знает, как это сделать!       И я могу ему помочь, чтобы весь ужас, о котором он говорил, не случился!                     

***

                    Я пересчитал их. Тринадцать. Странно, кажется, не все… Неудивительно, что понадобилось несколько минут, просто чтобы понять, кого нет – ведь отсутствовал тот, кто и не присутствовал, по большему счёту, никогда. Дюрпл. Не думаю, что сейчас меня тревожили вопросы его пропажи. Да и то, что он останется в неведении, когда всё случится – вещь невозможная.       Последние лучи солнца убегали за горизонт, освещая небо теми же завораживающими цветами, что приковали мой взгляд и тогда. Знал ли я, думал ли я, что это будет последний закат? Что всё, составлявшее наш мир, кроме запертых в тюрьме деревьев существ и их маленьких домиков, отвернётся от нас, предаст, обречёт на смерть? Но сейчас, когда у меня есть второй шанс, мы обязаны всё исправить. Смертей больше не будет, но будет страх, самый ужасный страх, который я помогу перенести всем, кто был со мной. Что я скажу им? Я всё придумал. У меня получится им помочь. И, главное, я буду рядом с Греем, рядом с собой, чтобы постоянно напоминать ему, то есть себе, о том, что нужно быть сильным, нужно держаться. Потому что…       Мысли прервал окружающий с полным и бесповоротным уходом солнца холод. Грей, за которым я наблюдал из-за дерева, наконец встал и поплёлся за Вендой к столу, где их появление почти никто и не заметил. Что-ж… Пора.       Я скользнул из укрытия и легонько потрусил в сторону, где толпа голосов, сложившись в унисон, уже скандировала одной маленькой девочке прервать жизнь таких же маленьких огоньков на фитиле трёх свечек.       “ЭЙ!” – прокричал я. Все обернулись в мою сторону. На тотчас же замолкших лицах отразился неподдельный испуг. Таннер моментально потянулся к всего несколько часов назад лежавшему в моей руке револьверу. “НЕ СТРЕЛЯЙ!” – продолжил я, – “ОПУСТИ ОРУЖИЕ!”       “ПОСЛУШАЙТЕ МЕНЯ! Я ДОЛЖЕН РАССКАЗАТЬ ВАМ ВСЁ!”       “ИНАЧЕ ВЫ ПЕРЕУБИВАЕТЕ ДРУГ ДРУГА!”       “ДЖЕВИН ОПАСЕН!”       “НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ ЕГО ОДНОГО!”       “ОН ПРЕДАСТ ВСЕХ НАС!”       “ОН ОБРЕЧЁТ НАС И СЕБЯ НА СМЕРТЬ!”       Я бежал в сторону сидящих в ступоре друзей, и на мои слова у них не было совсем никакой реакции, будто никто не понимал моих слов, или же… Просто отказывался их понимать. Но я пойму. Я узнаю самого себя.       Всего за каких-то два прыжка я подбежал к Грею, пролетев, как мне показалось, расстояние в несколько десятков шагов. В ушах стучало, а в груди колотилось. Я стоял к нему вплотную, и не мог выдавить из себя ничего, кроме собственного имени. Потому что я наконец понял, что произошло.       То, чем всё и должно было закончиться. Лишь новым началом бесконечных страданий. И неосознанно протянутая в мою сторону рука никак не могла остановить разрушения вновь созданного мира.       

***

      Ты слишком жесток со мной, Господин.       Она лежала в моих руках. Жизнь покинула её. В моих извинениях совсем не было толку.       В сию минуту он должен принять её тело.       Неиспорченная, невинная, чистая душа. То, что Ему и было нужно. Как чистый холст страдает, когда художник заливает его чернилами, страдала и она, спасая тех, чья внутренняя грязь не оставляла ни единого нетронутого пятнышка. Я был всего лишь кистью в чужих руках.       Я жалел. Всё не должно было так обернуться. Я пытался сдерживать гнев на них, необразованных червей, мелочность и жалость, пороки и грехи которых мне приходилось замаливать бесконечными ночами. Я знал, на что Он способен. Мне совсем никто не верил. Но моей воли оказалось недостаточно.       Гнев… Гневом я лишь водружал большую ношу на бездыханное тело той, при едином виде которой смешивались в бешеном танце целомудрие и похоть, что заставляла уродовать листы бумаги. Я нездоров. Я знаю это.       Ты верила мне. Когда ты шла за мной, твои глаза, свет которых мне пришлось погасить, горели надеждой. Я… Я жалею. Я жалею обо всём.       Отблески огня отразились в лезвии ножа, а затем им на смену пришло сияние мягкой розовой шерсти. Извинения вновь стали бессмысленны. Я изуродовал её. Изуродовал девственную и нетронутую красоту, в отражении глаз которой всегда видел поддержку. Я вновь один. Я не хочу больше этого. Пусть Он приходит. Пусть Он наконец приходит. Когда всё это закончится… Я сделаю всё, что угодно. Я сдамся. Я выйду, подняв руки.       В ответ на мои желания откуда-то из-за спины донеслись шаги. Но эти шаги были для Него слишком тихими, слишком испуганными, слишком нежными. Шаги приближались, становились всё громче, пока вдруг не переросли в резкий визг, что был похож на лопнувшую струну скрипки.       “Джевин…?!”       Я обернулся. Позади меня, отделенный несколькими десятыми метра грязного пола подвала стоял Орен. Каждый миг, проходивший в этой безмолвной тишине, его лицо искажалось, расползалось в ужасной гротескной гримасе. А затем совсем бесшумно возник Таннер с протянутой в мою сторону рукой. И тьма объяла меня, превратившись в смешение красок, звуков и чьих-то невысказанных слов.                     

***

                    Все в сборе. Снова. Я оглядел их – миг, и каждый человек в маленькой темной комнатушке с огромным столом посередине будто раскрыл глаза после долгого, тысячелетнего сна. И, как в прошлые разы, начался привычный бессвязный гомон, где никто никого не мог услышать – не то, чтобы понять.       “Ты…!? Откуда!?”       “Где я!?”       “Вы кто!?”       “Ты что здесь…? Ты что тут делаешь!?”       Кто-то сорвался на крик.       “Ты! Ты! Урод! Ты сломал мне жизнь!”       Я поднял руку, но никто этого, кажется, не заметил. Вместо этого все лишь стали громче.       “Рибби, девочка… Боже, прости меня…” – сквозь шум выступили тихие слова, направленные в сторону сжавшегося на стуле шестнадцатилетнего подростка.       “Э! А я знаю тебя! Это ведь твоему подсосу я дал пизды!?” – резко выругался мужчина атлетического телосложения, обращаясь к кому-то, кто даже не смотрел в его сторону.       “Вы… А как же… Что вы тут делаете?” – черноволосая женщина лет тридцати вздрогнула от неожиданного прикосновения.       “Мы где!?” – парень с наушниками на шее повернулся в сторону тихо сидящего на инвалидном кресле человека. На него же через весь стол своими голубыми глазами, расширившимися почти до размера небольшого блюдца, пялилась стриженная под мальчика девушка.       “ДА ЧТО ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ!?” – не выдержал превратившийся в визг голос. Мальчик-подросток попытался встать из-за стола, но с ужасом заметил, что это у него никак не получится: кресло под ним попросту не хотело никого отпускать.       “Я сплю. Я наверняка просто без сознания. Мне это всё кажется,” – успокаивал себя человек, закрывавший глаза прямо через очки.       “Господа!” – воскликнул я, и всё замолкло, словно каждый онемел. Но взгляды, устремившиеся в мою сторону, говорили больше, чем слова, и я продолжил: – Давайте по очереди, пожалуйста.”       Как вдруг все вновь закричали, стараясь подавить голосами друг друга. Комната напоминала эпицентр взрыва какой-нибудь не совсем большой бомбы, но вдруг, словно время побежало вспять, всё возвратилось к началу, к тишине, к спокойствию, люди замерли, будто замороженные, поставленные на паузу.       “Уточнение, – проговорил я. – В назначенном мною порядке. Точнее, я всего-навсего назову порядок, что указали вы сами… Пожалуй, чтобы не затягивать, я пропущу вступление. Вы и так всё давно знаете.”       Не церемонясь, я указал на девочку-подростка, сжавшуюся под мягким движением моей ладони, словно в её сторону был вытянут пистолет.       – Пожалуй, начнём c тебя, Пинкман. Ребекка… В этот раз ты хотя бы не мучилась, и все манипуляции были после... Впрочем, не имеет значения. Ну… Как и заведено, рассказывай для всех, кто ты и как ты сюда попала.       Она лишь забилась в угол, а все остальные замерли. Потому что я приказал им замереть. Потому что ещё не пришла их очередь говорить. Иначе никто её попросту не услышал бы.       – Я… Я не знаю, кто вы… Мне страшно… Я шла, там машина… И вдруг я здесь! – еле как прошептала она.       – Это тоже не имеет значения. Наверное, я не так выразился. Я хотел бы спросить, не как именно ты тут оказалась… А почему ты сюда попала?       Смятение на лице Рибби превратилось в верного спутника страха. Кажется, в этот раз я перегнул: тут не всегда на светлую голову поймешь, чего от тебя требует незнакомый дядька, не то, что в её положении.       – Ладно уж, помогу тебе… Никогда ты ещё сама не догадывалась. Скажи, например, ты помнишь его? Своего папу? Когда он заходил в твою комнату, и ты вжималась в угол, как сейчас. И когда ты знала, что ничего не сможешь против него сделать.       – Н-нет, не надо… – она вцепилась пальцами в свои светлые волосы. – Откуда в-вы знаете?       – Я знаю не только это. Ещё я знаю, что твой папа сошёл с ума после смерти мамы, так? Не думаю, что те, что окружают тебя, хотят слышать, что он с тобой делал. Но это не твоя вина… Что ты, по его словам, так похожа на свою мать.       Мне стоило начинать переходить к делу, потому что от пустого глумления никогда нет никаких эффектов, кроме нервных срывов, один из которых разворачивался прямо сейчас. Бывает. Не рассчитал. Значит, процесс затянется.       – Нет, пожалуйста, хва… Хватит! Я не хочу об этом думать...! – всхлипнула она. – Кто вы? Почему вы всё знаете??       – Помнишь тот день? Когда всё случилось? Когда ты нашла нового друга? Загадочного… Оттого и интересного. Способного спасти тебя из твоего кошмара. Во всяком случае, как думала ты сама.       Рибби ничего не ответила, и тогда я обвел взглядом остальных, почувствовав на себе несколько взоров, полных чистого страха и такой же чистоты ненависти. И только один из этих взоров знал, что будет дальше.       – И ты всё ему рассказала. Про свою жизнь. И про отца. И о том, что никто не поможет тебе, даже если ты позвонишь в полицию…       – У п-папы… У него… У него были друзья там! – вцепилась она в случайную фразу, отчаянно пытаясь прервать поток моих слов. – И если бы я позвонила, и он бы узнал… Он… – девочка взглянула на того, кто готов был сжечь меня дотла своими глазами.       Наверное, ему сейчас стоило дать право голоса. Что я и сделал.       – Итак, офицер Танир. Уважаемый человек! Ответьте мне односложно, знали ли вы обо всём, что происходило в доме маленькой девочки по имени Рибби? Знали ли вы, что творил ваш дружок, когда был свободен от того, чтобы возиться с машинами, в том числе и с вашей?       – Пошёл к чертям! – процедил он, обнаружив, что речь вернулась к нему, и затрясся от бессильной ярости.       – Ну-ну! Не выражайтесь при детях. Это во-первых. А во-вторых, я попросил ответить односложно. Знали ли вы, что…       – Не знал! – перебил он. – Знал бы, шею свернул ему!       – Спасибо за ответ… Снова молчите пока, ещё нескоро, но дойдёт и до вас… – я вновь повернулся к девочке. – Что же до тебя… Я помог тебе достаточно. Теперь ты можешь продолжить сама. Ну… Что же сделал твой друг? Точнее, что же сделала ты?       – Я… Я попросила его помочь… Помочь избавить меня от всего… – пришедшее с опозданием понимание, что она здесь не одна, что вокруг полно взрослых людей, и что рядом есть хоть одно знакомое лицо, дало ей ложное чувство защищённости: теперь она, хоть и закрываясь руками, смотрела в мою сторону. – И я рассказала… Я… Я не могу…       – Рассказала, когда твой любимый папа снова пойдёт напиваться до состояния трупа. Рассказала, когда к тебе можно прийти. Показала, где в твоём доме можно очень удобно спрятаться. Показала, где…       – Хватит! Хватит…! – воскликнула она.       – Ребекка, скажи мне, была ли закрыта дверь? На твоём окне висели решётки? Ты сама возвращалась каждый день. Ты сама выбирала вновь и вновь проходить через одно и то же. И вместо того, чтобы перегрызть тонюсенький поводок, ты воспользовалась чужими руками, чтобы убить того, кто этот поводок держал… Ты никогда не задавалась вопросом, что отличает тебя от него…?       – Я… не знаю…       – Хорошо, что ты так и не узнала, в чём же загадка твоего столь любезного и неприхотливого друга. Но об этом знает следующий в очереди… – я вдруг осознал, что она так и не услышит рассказчика, идущего после неё, но решил промолчать. – Ну… Скажи, долго ли продлилась твоя свобода?       –…       – Молчишь. Понятно. Тяжело говорить о том месте, где собирались такие же дети, как ты. Сломленные и разбитые. Я до сих пор не понимаю почему вы, люди, называете детские тюрьмы приютами.       – Мне… Я…       – И вот мы снова здесь. Что ты помнишь последним? Как сама сказала несколькими минутами ранее…       – М… а…       – Яркий свет фар. Ты уже сама не понимала, как оказалась на дороге. Но ты думала, что поступаешь верно.       Она перестала рыдать и широко раскрыла мокрые глаза на меня. Перекошенная челюсть слишком выбивалась из картины её миловидного лица. И если у того парня были собственные мотивы и причины задушить пьяного спящего человека, то, пожалуй, это лицо стало поводом для его действий. Лицо… Забавно. Последние секунды его можно таковым назвать.       – Кажется, ты всё поняла. Но своё понимание ты не использовала ни тогда, ни сейчас. Гляди-ка. Да на тебе лица нет!       Как в замедленном действии она коснулась лба ладонью. Кожа послушно отделилась и упала ей на колено, обнажая кровавую кашу, из-под которой белел череп. В полном ужасе, не веря в реальность происходящего, она завопила с такой силой, что сидевшие подле неё оглохли, но это, к сожалению, никак не помогло, а, скорее, лишь всё усугубило – рот Ребекки облепили отслаивающиеся красно-бежевые лохмотья. А когда отпали и веки, и единственное, что она могла делать – наблюдать за своим преображением, визг превратился в однотонный высокий звук, который продолжался, пока в её лёгких не кончился воздух. Хлюпая кровью из переносицы, она упала на стол, и краем уха я услышал, как кого-то рвёт.       Глаза, полные страха, ненависти и отвращения смотрели на меня со всех сторон. Я лишь пожал плечами.       – Девин! – как ни в чём не бывало обратился я к парню, который даже сейчас не расставался с капюшоном кофты. Привычный предмет одежды служил для него не тем, что скрывает от дождя – скорее, скрывая именно то, что и пряталось под тканью от окружающего мира.       Он не повернулся в мою сторону. “Я был и есть здесь…” – раздалось из темноты.       – Согласись. Трудно признавать, что ты всю свою жизнь был неправ.       – Моя неправота лишь частична… – еле слышно прошептал он. – Сие место есть проявление того, что ждало меня, но не в том виде, что ожидалось мне…       – Ты забираешь мою работу быть загадочным. Тем более, в таком исполнении, что на твои слова мы тратим большую часть времени.       – Я повинуюсь вам, и если вы желаете моего молчания…       Я брезгливо замахал рукой и сморщился.       – Если раньше это было слышать хотя бы забавно, то теперь совсем противно. До тошноты противно, правда. Столько времени прошло… А ты всё ещё пустое место без своей воли.       Девин замер, не успев закрыть рот. Стало видно, что своими словами я сбил его с выполнения привычного алгоритма.       – Это очень удобно, правда, – продолжил я. – Скидывать всё, что бы ты ни делал, на высшую волю и её желания.       – Почему вы не направили меня на истинный путь…? – последовал закономерный вопрос, который только и можно было услышать от человека с промытой головой.       – Потому что… Погоди, я должен был направить…? На какой-то там путь? Ты всё ещё меня с кем-то путаешь… Пойми, мы с тобой похожи. Я тоже не имею собственной воли. Я тоже был создан там, где каждому при рождении уже отведена роль. Я тоже беспрекословно выполняю то, что мне прикажут родители. Моя жизнь скучна и неизменна… Правда вот, до тех моментов, пока я не оказываюсь здесь. Но про меня слушать не стоит, всё же я не такой, как вы, и мы говорим вообще-то про тебя. Ты – тот, кто не умеет сомневаться. Даже если тебя просто не научили, ты не хотел этого сам.       – Грех лежит в сомнении о вере, – отрезал он.       – Вере… Рассказал бы ты другому, что делал ты, что делали и твои родители, что делали вообще все в вашей милой группе любителей хмурых дяденек с цилиндрами на головах и к чему это привело, – я демонстративно огляделся, невзначай зацепившись взором за парня в лёгкой рубашке и с прямоугольными очками на носу, прежде чем снова обратиться к Девину, – у того бы глаза на лоб полезли.       Выпад не произвел никакой реакции. Я откинулся подальше в кресле и, закинув ногу на ногу, облокотился о мягкие подлокотники.       – Ты безнадёжен, – спокойно сказал я, – совершенно безнадёжен. Что там цель твоего существования заключалась в попытках сойти с ума и свести с ума окружающих, что здесь. Так ещё и ярче стало всё происходить. То книги порвёт, потому что “ересь”, то убьет кого-то, потому что “еретик”. Пусть там ты, как и любой другой человек, не заслужил стать простым именем в списке сопутствующего ущерба полицейского штурма, но тут… Возвращайся. Тебе здесь ещё очень и очень долго.       Дыхание Девина оборвалось звенящим хрипом, и он с грохотом обрушился на стол. Из провалившегося внутрь лба побежала алая жидкость, рисуя почти идеальный круг на тёмной деревянной поверхности. Я чувствовал по взглядам сидящих: если бы они могли встать и побежать прямо сейчас, это бы сделало как минимум семьдесят процентов собравшихся. Жалко, что никто толком и отодвинуться-то не мог от лежащего поблизости мешка с кровью, что уже прекратил выполнять свои функции.       – Ну что… Помогло тебе твоё божество…? Что-ж, мне, пожалуй, стоило спросить это чуть раньше. Запишу это в свои следующие вопросы.       Я поднял взгляд и посмотрел на следующего по списку человека. “Браун!” – воскликнул я, и курносый смуглый парень вздрогнул от своего имени.       – Что-то ты вялый сегодня. Хотя… В этой пьесе твоя роль получилась второстепенной. Убийство просто для массовки… – я вдруг, сам того не желая, переключился на какой-то противный тон общения, что обычно можно увидеть у шпаны, желающей стащить у первого встречного мобильник. – Да ну-у-у…! Ничего не напоминает?       – Как… как она там…? – жалобно спросил он, вернув меня на прежние рельсы.       – Кто? Мама? Прости, но всё также безутешна. Её просто заставили замолчать. Всё равно никто не поверит матери дурачка. Ты сам должен это знать…       В нём будто бы что-то переломалось: всего за долю секунды его взор перестал смотреть в мою сторону, направляясь куда-то в стену, мне за спину, старательно минуя тёмный силуэт тела, старавшегося своей полужидкой материей вернуть фокус Брауна.       – Я всё понял… Где я и что случилось с теми, кто говорил до меня. И последнее, что было до того, как я тут оказался… – промолвил он упавшим голосом. – Когда… простите… Когда… лицо… О-ох! За что вы так… с ней?       – Соглашусь, с Ребеккой вышло ужасно, мерзко, душераздирающе. Но я не контролирую то, как кто умирает, и была б моя воля, вы бы все спокойно засыпали, прежде чем отправиться вновь… Ты сам понимаешь, что тебя ждёт участь получше, и до конца нашего с тобой разговора никто тебя не тронет. Так что давай пока продолжим… что ты там хотел сказать, “когда”?       Он с трудом сдерживался от, как мне показалось, подступавшей истерики, но всё же продолжил:       – Когда вы… Ха-ах… Я… И я понял. Я почувствовал себя легче… Пусть… пусть я умру сейчас. Я подумал, маме станет лучше без меня. Но… Всё не так? Я ошибся, когда подумал, что ей будет хорошо? Верно? И поэтому… Я оказался тут…? Да…?? Чтобы как-то извиниться? Чтобы как-нибудь отмотать время?       – Я вновь убеждаюсь, что ты парень не тупой, как считают многие, – прервал его беспорядочный поток мыслей я. – Но ты странный. Это правда. И дело даже не в том, что люди называют “атипичным аутизмом”…       Брауна вновь передёрнуло, когда он услышал фразу, что смогла сломать жизнь не только ему, но и единственному любимому им человеку. Я попытался успокоить его:       – Что-ж! Ты, как видишь, снова взволнован, но тебя не тревожит очередной приступ. И они не будут тревожить тебя в этой комнате, просто чтобы нам было удобнее общаться… Поэтому, продолжим. Рассказывай.       – Рас… сказывать… что? Свою жизнь…? Или то, в чём я… где я… сделал не то? Поступил не так… потому что… Ох…       Капли пота, стекающие по его лбу и вискам, стали видны невооружённым взглядом: Браун прекрасно понимал, что я потребовал, но язык парня попросту отказывался поворачиваться во рту.       – Хорошо… Браун, ты ведь знаешь притчу о пастушке и волках?       – Где… где мальчик… – сразу откликнулся он, – постоянно кричал о волках… а потом, когда они и правда пришли, никто ему не поверил…?       – Ага. Знаешь, что я подумал? Что-то такое есть и в тебе.       Он наконец перестал глядеть в пустоту и посмотрел туда, откуда доносился мой голос. Мне стало приятно, когда я почувствовал на себе его взор.       – Почему…?       – Ну, послушай следующее… – ответил я. – Пусть волки – твоя болезнь. Волки показывались тебе лишь иногда. Но вёл ты себя так, будто они рядом постоянно… Ты замечал когда-либо, что люди, скажем так, со “странностями”… пытаются показать себя как можно более нормальными? А Браун у нас – исключение. Назовёшь его идиотом, он и будет вести себя, как идиот. Назовёшь его клоуном, и он покажет тебе цирк. А всё ради чего? Ради того, чтобы чувствовать себя принятым? Принятым в чужих насмешках… Без разницы, что будут делать остальные, но ты продолжишь себя унижать. Ты будешь говорить себе: “Я странный. Да, я очень странный. Посмотрите на меня и посмейтесь.” Ты хотел быть частью общества, найти друзей… Но делал это будто бы задом наперёд.       – Вы знаете меня лучше меня… Простите, что я такой, – всхлипнул он.       – Какой такой? Посмотри. Несмотря на свои вспышки, ты столько всего добился… Сколько раз ты слышал за спиной завистливый шёпот о том, как “этот дебил учится лучше всех”? А когда ты поступил в университет только на своём энтузиазме? Спустить это всё в трубу, просто чтобы… Чтобы что? Быть забавным дурачком в чужих глазах? Следовать чужим мыслям о себе? Зачем…? Зачем, Браун?       – Я не знаю… – раздался шёпот.       – А теперь ответь. Помогло ли это чужое принятие тебе? Помогло ли подыгрывание дурачком во славу собственной болезни и чужим желаниям видеть тебя таким?       Опустив лицо на ладони, он замотал головой.       – Всего несколькими минутами ранее он стоял перед тобой. Наглая, противная морда, говорящая тебе в лицо: “Вот ты и доигрался, отсталый”. Ты опустил взгляд и увидел на его штанине красное расплывающееся пятно, но тебя это уже, нежели секунду ранее, не тревожило. Единственное, что крутилось в твоей голове – “как он смог с такой лёгкостью выхватить из моей руки нож?” и “зачем я вообще на это решился?”. Но почему же ты не думал, что все твои прошлые действия и привели к тому, что ты оказался в этом воняющем хлоркой туалете, где всё и должно было разрешиться?       – Я… я устал. Я очень устал. Я хотел его только напугать. Я думал, что если я покажу ему, что способен на такое… Меня наконец станут воспринимать всерьёз…       – Жертвы, что становятся охотниками, есть только в фильмах и книгах, Браун, – сделал вывод я, словно изображая из себя самого умного. – Своим же поступком ты сделал обратное. “Ненормальный напал на человека с ножом в туалете и умер вследствие самообороны,” – то, что подумали остальные. Этого ты хотел? Хотел, чтобы твоя мама потеряла единственное, ради чего жила все твои девятнадцать лет, воспитывая тебя в одиночестве? Плача по ночам у твоей кровати в детстве? Отрывая от себя последнее, чтобы отдать тебе? – распалился я.       – Не хотел… Хватит, пожалуйста…       – Не хотел. Поэтому, пожалуйста. Ты способен на большее. Я верю в это. Воспользуйся наконец шансом всё исправить, пусть не для мамы, а для себя. Ты не какой-то неправильный только из-за того, что твоя болезнь выпирает клином из головы, когда тебя переполняют эмоции… Поэтому не делай её основой своей личности. Ведь в тебе есть множество других качеств, которыми можно гордиться… Ты понимаешь, о чём я, Браун?       – Д-да… – робко произнёс он.       – Запомни это. Прощай. Надеюсь, это последний раз, когда мы видимся.       Одна за одной на его груди начали растягиваться глубокие раны, разливавшиеся потоками тёмной крови по аккуратно выглаженной бежевой футболке. Браун успел лишь судорожно вдохнуть, прежде чем замер на кресле с неестественно вылупленными глазами. Да… Примерно в таком состоянии и увидела его мать в последний раз. Жалко её. Вот она точно не заслужила всего того, что с ней приключилось. Бедная женщина… Надеюсь, не натворит глупостей после, чтобы не оказаться у моих так называемых коллег. В конце концов, на момент доставки сюда последнего, с ней всё было нормально… Умеют же люди как-то привыкать к постоянной боли, и за это я их ценю.       Что-ж! Впереди ещё столько старых историй, поданных в новой обёртке. Поэтому…       – Эй, Симон! Заскучал? – повернулся я к блондину с красивыми янтарными глазами. Он, так и не сводя с меня глаз с того момента, как все замолкли, напрягся, понимая, что его ждёт. Честно, мне всегда хочется пропустить именно Симона, сразу послав на ещё один круг, но всё же, я тут чтобы направить, а не чтобы наказать. Пусть своим наказанием занимается он сам.       – Да…? – спросил он и показал белоснежные зубы в нервной улыбке.       – Что “да”? За что сидим тут?       – Э-э-э… – на его лице проступила искренняя гримаса задумчивости. – Ну…       – Давай я за тебя сегодня, – сказал я, превращаясь в прокурора. – Ты фиговый врач с дипломом стоматолога, который купил тебе папашка, чтобы ты за огромные деньги калечил челюсти пациентов. Как обычно превышая скорость, двигаясь на “какой-то там концерт”, ты нарвался на офицера полиции – я почувствовал, как кто-то в комнате бесшумно, почти победоносно, хмыкнул, – и присел за злостное лихачество, от которого вышеупомянутый папаша отказался тебя отмазывать. В тюрьме тебя убило шальной пулей во время подавления мятежа. Вот и всё!       Он шумно сглотнул, подняв брови. В любом другом случае Симон начал бы кидаться оскорблениями в ответ на обвинения сразу же, начиная с первого слова, но не при мне. Кажется, из всех, кого он встречал за всю свою короткую жизнь, он боялся лишь меня.       – Есть дополнения? – спросил я. – Или ты прямо сейчас примешь мои слова, сказав: “Да, я самовлюблённый дурак, не умеющий жить, но я обязательно научусь”?       – Подождите… Е-есть вопрос…! Вы ведь знаете сто процентов! Х-хах! Папа всегда говорил, что я… его будущее, даже если… такое. Почему он, ну… не разобрался тогда? Всегда ведь разбирался, когда я попадал…       – Ох-х… – протянул я. – И из всего, что ты мог спросить, ты задаёшь мне вопрос, почему папочка вдруг повёл себя не так, как ты хотел? Да будь я твоим отцом, я бы перед твоим носом дверь захлопнул после первой же твоей пакости. Но что-ж, раз это может помочь тебе исправиться, пожалуй, я должен удовлетворить твоё любопытство. Твой папа вспомнил себя в твоём возрасте. И, знаешь… Он был куда хуже, в разы хуже, чем ты о нём мог бы подумать.       Я выдержал паузу, чтобы слова закрепились в светлой, но лишь из-за волос, голове, а затем продолжил:       – Вот представь ситуацию. Идёт женщина, кстати, неслучайная для одного из собравшихся здесь. Идёт, идёт себе с покупками, спешит к своему сыну и мужу. Зависает в своих мыслях о делах, что нужно сделать, и переходит по пешеходному переходу на зелёный свет, не смотря по сторонам. Бах! – я ударил по столу, напугав как минимум четырёх человек, включая Симона. – Пакеты на земле, как и она сама. Из машины с виноватым лицом выбегает похожий на тебя придурок, трясёт женщину за плечо. А всё, поздно! Нет больше мамы у маленького мальчика. Деньги всё прикрыли, учитывая, что твой дед был таким же, как твой папа для тебя… Но память осталась. Я не знаю, чем ты вообще мог разочаровать своего отца, кроме этого, однако, видишь, нашёл! И я считаю, заслуженно.       Симон опять сидел с широко раскрытыми глазами, что мне казалось слишком забавной реакцией на слова о том, как твой родственник убил человека.       – Но… почему он мне никогда об этом не рассказывал?       – Не знаю, честно. Есть разные причины. Может быть, не хотел, чтобы его образ идеального человека в твоих глазах пошатнулся. Может, не хотел, чтобы ты повторял такое, зная, что вот от убийства, в отличие от твоего деда, он точно отмазать не сможет. Думаю, я могу понять его опасения. Ты мог бы стать таким же…       – Но… я ведь никого не убивал! И не убил бы!       – Что, правда!? Ха! Опыт показывает, что ты буквально за еду убил бы! Причём убил бы друга, не кого-нибудь там постороннего! В общем, с тобой всё ясно. Не успел отмотать срок в тюрьме по вполне объяснимой причине, так отмотаешь его здесь. Чувствую, что с тобой придётся долго возиться… Да я и так уже долго вожусь!       – Что…?       – Знаешь… У всех такие истории, что задевают за живое. Некоторым из вас я даже начал сопереживать. Надеяться, что у вас получится. Некоторым, но… не тебе. О тебе буквально нечего сказать! Никаких слов не лезет, кроме как сынок богатого дяди, что был воспитан любить себя любимого… Эх, ты. Если тебе больше нечего сказать, то мне тоже.       – А… Можно ещё вопрос…? – вдруг воспрянул он. – А вы кто вообще?       – Иногда я чувствую себя воспитателем детского сада.       Как и полагалось, на его теле появилось два пулевых отверстия: одно расплылось у груди, прямо под сердцем, отчего Симон, задыхаясь от внезапной боли, потянулся ладонью правой руки, чтобы пережать выбегающую из образовавшейся дыры кровь; но вдруг выросло и второе: попытка хоть как-то продлить своё существование была оборвана простреленным черепом, и бледные руки безжизненно опустились к полу. Пожалуй, наравне с Девином и Таниром, самая быстрая, не вызывающая мучений смерть. Да и сам человек, не особенно заслуживающий этой смерти. Подонок, идущий по головам, но не больше…       Всё же я не какой-нибудь судья, что имеет на весах жизни и смерти людей, поэтому не мне решать, кому внезапно умереть – более того, не уверен, что этот эфемерный судья вообще существует. Кто там следующий…? Ах, да… Всё продолжаю удивляться её интересному имени. Я резко сбавил пыл, потому что разговор предстоял не с таким уж простым, как могло показаться на первый взгляд, человеком.       – Венера, твоя очередь… – тихо проговорил я, повернувшись к женщине с грустными, заплаканными, усталыми глазами. Её чёрные волосы, с самого начала аккуратно уложенные, превратились во что-то похожее на голову швабры, которой только что помыли пол. Мужчина, сидящий рядом с ней, как через прицел уставился на меня зелёными, как и у самой Венеры, глазами. – Я понимаю, что для тебя это всё без надобности… И мне жаль, что я всё ещё вижу тебя здесь. Что вижу здесь вообще…       – Я должна буду снова прожить свою жизнь? – перебила она меня. – Простите… Не думайте, что я жалуюсь. Я… я готова. Через что бы мне не пришлось снова пройти…       – Ох, нет-нет! – воскликнул я. – Считай, что это просто возможность для вас всех исправить себя… Извини. “Исправить себя” – это не та фраза. Я имел в виду, скорее, исправить то качество в себе, из-за которого ты тут оказалась.       Обведя взглядом мёртвых и тяжело, прерывисто выдохнув, она, вздрогнув, вновь посмотрела на меня.       – Скажите, пожалуйста… Что я должна изменить? Как мне стать лучше? Что я должна делать…?       – И даже сейчас ты и занимаешься тем, за что мы тебя не отпускаем. Вот этот твой вопрос… Что ты должна изменить в себе. Ты прогибаешься, стараешься быть хорошей, слишком хорошей для всех и каждого, в особенности для тех, кого ты должна любить, даже если тебе кажется иначе. Это и довело тебя до двух стаканов.       – Может… вы и правы. Я уже и не знаю сама… Хороший человек после того, что я сделала? Это ведь смешно…       – Ты слышала разговор с Брауном. Важно исправить не сам поступок, а что именно к нему привело. Ты всё ещё веришь, что все люди хорошие, даже после него. Забрав собственную жизнь, ты лишь подтвердила это. Но всё ведь могло сложиться иначе… Тебе, именно тебе не подходит такая концовка.       – Не думаю, что я могла как-то что-нибудь изменить… – ответила она с выражением полного смирения. – Если такова моя судьба, то что же я могу? Вы… вы ведь всё должны знать сами. И, как вы говорите, исправить… Как вы говорили другим, до меня. Сколько времени я уже здесь…?       – Много.       – Вот… видите… значит, так и должно быть…       – Что должно? Ну вот что, скажи мне? Это похоже на какую-то… Стену, которую ты построила, пытаясь защититься от всех. Что Девин нашёл в религии. Что Браун – в притворстве. А ты – в судьбе. С каждым разом думая, что так и должно быть, когда что-то происходило вопреки твоим желаниям. Мне жаль тебя. Очень жаль… Жаль, что жизнь довела тебя до таких мыслей. Жаль, что тебе приходится жить с улыбкой на лице, когда всё рушится, когда раскрашенные в синяки руки приходится закатывать рукавами. Жаль… что ты настолько убеждена в своей судьбе, что не можешь думать иначе. И поэтому не можешь получить заслуженное за всю жизнь спокойствие…       – Я понимаю, что от меня требуется. Перестать быть такой доверчивой, такой безотказной, перестать пускать людей на свою шею. Я слышала это слишком много раз… Как видите, я не слишком сильная для такого. Простите меня. Но я не могу.       – В таком случае остаётся только ждать. С правильным окружением люди меняются, пусть на это и уходит достаточно времени. Я вижу правильного человека рядом с тобой. Как бы всё сложилось, если бы вы были рядом с самого начала? Он бы не превращал твои слабости в то, чем можно пользоваться, а ты бы ежедневно меняла повязки на его так и не затянувшихся ранах. Всё же… Когда-нибудь ты больше не будешь инстинктивно закрываться руками, видя перед собой алкоголь, не будешь бояться смотреть в глаза людям в форме, ожидая увидеть в них равнодушие и холод, не будешь молчать, когда тебя спросят, что случилось, движимая единственным страхом, лишь бы он не узнал. Когда-нибудь…       – Я не верю в это, извините. Но я пробуду здесь столько, сколько потребуется.       – Я сказал всё, что мог. Сегодня ты не намерена меня слушать. Мне жаль, Вер.       – Зачем вам меня жалеть? – искренне спросила она. – Разве я плохо живу? Если бы я могла вернуться… Я бы не решилась на… такое. И… и пусть лучше мне будет плохо, чем я сделаю так же кому-то другому. Хи-хи…       – Но мы вновь возвращаемся к самому началу. Разве твоя вера не довела тебя до убийства?       – Я… наверное, я просто не могу ценить то, что имею. У меня было всё… Я поддалась какому-то ужасному, эгоистичному желанию… И если я была способна на такое, это значит, что я никогда не смогу стать хорошим человеком. Простите, что трачу ваше время.       Она – не такой человек, что казался противным, с которым тут же хотелось бросить общаться, накричать и забыть, но диалоги с ней, пусть и нечастые, могли изнурить. Это стоило завершать прямо сейчас: все слова, что я хотел, были уже повторены, и хоть какой-то толк наверняка имели. Доказывать ей что-то дальше уже попросту не несло смысла.       – Посмотрим, что будет дальше. И посмотрим, сколько раз тебе ещё понадобится.       Пожалуй, она выбрала худший из способов умереть, лишь бы пройти через то, что прошёл нерадивый муж по её вине. Метиловый и этиловый спирты смертельны – пусть первый и убивает быстрее, благодаря второму гниют и те, кто рядом, живя в одном аду вместе с тем, кто решил убить себя. Поняв, что мужчина, что существует рядом с ней, достаточно упорно движется к этаноловой смерти, она решила лишь ускорить процесс. Ему стало плохо следующим вечером, и она лишь могла смотреть, как медленно угасает на полу их общей квартиры, задыхаясь в собственной рвоте, некогда статный, важный на своём месте, что для его коллег, что для неё, человек. После того, как муж перестал двигаться, она не почувствовала облегчения: наоборот, внутренности словно загорелись обжигающим пламенем, стиравшим все надежды, что Венера несла в себе долгие годы. И этот пожар был потушен тем же, что днём ранее плескалось в протянутом тяжёлой руке стакане.       Розоватая пена лежала на её застывших губах, а взгляд опустился на стол. Мужчина, теперь сжимая её руку в своей ладони, всё тем же неумолимым взглядом смотрел на меня. Хорошо, что они рядом и будут рядом хотя бы здесь. Плохо, что не встретили друг друга во время своей юности… Может, тогда им бы не пришлось пройти то, что они прошли. Или нет… Кто знает?       Следующий, пожалуй, был слишком напуган, чтобы хоть что-то говорить. Оно и понятно: самый младший здесь… Всего четырнадцать лет, даже меньше, чем Ребекке. Попасть в комнату, полную незнакомых взрослых, где какой-то голос из темноты оскорбляет всех подряд, когда всего минутой назад ты, наверное, в первый раз за жизнь проявил хоть какую-то храбрость, лишь чтобы оказаться за неё жестоко наказанным. Всё же, вместе с рассказом этого мальчика начнётся завязка одной ужасной истории, в которую втянуло всех пока что ещё живых участников нашей беседы.       – Скайлер? – позвал я. – Ты тут с нами вообще?       В ответ я услышал только молчание. Впрочем, как и ожидалось.       – Скайлер, послушай… я понимаю, что всё, что происходит здесь – страшно, дико и ужасно. Но если бы ты остался там, тебе бы и так пришлось это пережить. И вообще, если ты возомнил себя храбрецом, то почему трусишь сейчас? Разве не ожидал ты увидеть что-то подобное, когда вбегал в рванувшее здание? Искорёженные трупы людей, я имею в виду.       Он лишь залез на кресло с ногами и прижался лицом к коленям, скрывая от меня свои когда-то светящиеся от счастья голубые глаза, став ещё более похожим на маленький, дрожащий комочек.       – Скай…       – Отпустите меня, пожалуйста… – прошептал он. – Я сделаю всё, что вам нужно… Пожалуйста, верните меня. Я хочу увидеть маму…       – К сожалению, этого я сделать не могу. Да и если бы мог, согласись, не хочется возвращаться в продырявленное арматурой и сплющенное бетоном тело. Вот скажи мне, зачем тебе нужна была эта твоя суицидальная миссия? Зачем? Стоило ли оно того…? Стоили ли те кадры твоей минуты славы жизни…?       – Я хотел быть нужным… Я хотел быть полезным… – начал он дрожащими от поступающих слёз словами, но, словно поняв, что сделал что-то не то, перешёл на быстрый шёпот: – Я… хотел доказать, что могу быть, как и все… Что я не обуза…       – Стой! Стой-стой… Ты уверен? Я не твой учитель, чтобы после двойки у доски тебе объясняться, почему уроки невыучены, – прервал его мой голос. – Ты сам-то веришь, во что говоришь? Может, твои ожидания были чуть более выше? Может, ты хотел не совсем принятия…? Посмотри, как люди борются за то, чтобы их приняли, в конце концов… Выстраивают всю свою жизнь вокруг убеждения о том, что надо другим услуживать, или, вон, вообще на других с ножами кидаются! Что-то в тебе я такого не заметил.       Со мной опять решили сыграть в молчанку, и мне это совсем не понравилось. Говорить придётся… Придётся всё понимать, переживать раз за разом, прорезать себя из камня. В конце концов, всучивают сюда только тех детей, что в будущем попортили бы жизнь и себе, и другим. Как не жаль тебе маленькое существо перед тобой, никогда не знаешь, не видишь ли перед собой человека, готовящегося стать новым тираном… Ладно, что-то я преувеличиваю. Всё же “не помог выжить, хотя мог” не равняется “убил тысячи”.       – Хорошо, давай представим вот такую ситуацию, – зашёл я с другой стороны. – Вот представь: летит себе спокойно самолёт. В нём сидят пассажиры, думают, как они будут рады встретиться с семьями. И тут из кабины раздаются выстрелы, всё кричат, пугаются: самолёт оказывается захвачен террористами… Но вот, какая удача! Оказывается, что один из пассажиров – пилот в отставке, который с лёгкостью может заменить погибший экипаж и благополучно посадить самолёт в ближайшем аэропорту. Звуков борьбы в кабине уже не слышно и оказывается, что умирающий командир каким-то образом смог смертельно ранить двух террористов, стащив у одного пистолет. Путь открыт… Но затесавшийся среди пассажиров пилот берёт в руки фотоаппарат, проходит к носу самолёта и начинает всё фотографировать, пока судно, отклонившееся от курса, куда-нибудь не падает. Напоминает ли тебе эта история что-то?       – Простите… – пропищал он, как сдувшийся шарик.       – А зачем тебе передо мной прощения просить? Прощение бы тебе пришлось попросить у тех, кого завалило так же, как и тебя, благодаря твоим неясным и несвоевременным желаниям. А если бы все те люди, пробегавшие около тебя, знали, что ты в этом торговом центре как в родном доме? Что ты знаешь все выходы лучше, чем любой другой посетитель?       Скайлер уже не смотрел в мою сторону, отвернувшись, плача от стыда. Именно этого я и добивался. Чем больнее бьёт кнут, тем слаще будет казаться пряник. Ха-ха, смешно я подумал.       – Так и что? Хотел ли ты просто стать как другие? Или, может быть, хотел, чтобы эти другие тебя заметили? Скажи честно. Я прав? Хотел ли ты того, чтобы стать знаменитым? Известным? Чтобы все прочитали газету, увидели надпись “Скайлер, младший редактор, смог запечатлеть кадры из самого пекла событий”, и сразу бы подумали: “Ого”? Хотел ли ты этого? Просто ответь, да или нет.       – Я… д-да… – еле выдавил он.       – Ну вот, видишь. А теперь подумай. Если бы ты всё же вывел людей… Представь статью: “Школьник-герой во время сегодняшних ужасных событий спас несколько десятков человек”. Ну как, звучит? Даже отчим бы тобой гордился. Как ты мечтал, наконец исчезло бы “ты здесь только потому, что твоя мать за меня вышла”. Ха! Так…? Окажись на твоём месте другой... Он, может, выбрал бы спасти всех, бесстрашно ринуться в огонь. Может, сбежать от страха – и это будет понятным, не каждый день здание под боком взрывается. Но то, что выбрал ты, Скайлер, я не понимаю. Никто не понял бы.       – Простите. Пожалуйста, простите. Я исправлюсь… Я обещаю… Я исправлюсь. Я не буду больше ничего хотеть. Я исправлюсь. Я сделаю всё… – понесло его. А затем он закричал, что есть силы. Девушке, что сидела слева от Скайлера и гладила его по голове и спине в попытках успокоить, даже пришлось зажмуриться. Но вдруг скучавший рядом мужчина, бесшумно что-то рявкнув, отвесил юнцу бесполезный и грубый, однако эффективный подзатыльник, тут же прекративший растянувшийся вопль. Скайлер отпрянул, сел и сжал лоб руками так, будто пытался раздавить себе череп, покачиваясь из стороны в сторону, то и дело вжимаясь в кресло. С него достаточно. Словно подытожив, я произнёс:       – Ты пообещал, Скай. Веди себя хорошо и не прикрывай страхом свои поступки. Представь, если бы у тебя была еда, пока другие умирали с голоду, но ты, что-то выдумав себе как отговорку, оставил всё себе. Хотя… Тебе и представлять-то не нужно. Прощай! До следующего раза.       Откуда-то из потолка словно раздался выстрел, и в эту же секунду в комнате взвизгнул воздух – через миг этот взвизг сменился чавкнувшим, мясным, но при этом столь звонким звуком, будто разбили арбуз: заостренный кусок арматуры с хирургической точностью прошил затылок Скайлера, выйдя спереди через глазницу, встретив своей конечной точкой тёмное дерево стола. Как по трубочке, кровь, стекая с прута, рисовала на гладкой поверхности лужу, куда легли момент назад державшие голову руки.       – Ебать… – оживившись, тихо произнёс Редрих, удивлённый то ли увиденному, то ли внезапно приобретённой возможности говорить. Он был одним из тех, кто не боялся меня, воспринимая происходящее как бред, а не что-то реальное. – Пиздец… мозги наружу…       – А ты будто лучше! Тоже почти человеку мозги из головы выбил, – обратился я к нему, и его лицо, больше похожее на неотёсанную глыбу с двухдневной щетиной, повернулось ко мне, излучая чистую ненависть.       – Ты кто вообще, уёба? – закричал он. – Ещё одного ёбнул! Сидишь, пиздишь что-то своё в темноте… И ни хуя по делу! Ни хуя! Или чё, типа, мы должны что понять из твоей тупой хуйни, какие мы на самом деле дебилы?       – Именно так! – радостно ответил я. – Должны понять! Иначе так и останетесь здесь… Правда, ты понял не совсем так. Неправ – ещё не означает “дебил”. Ты ведь не дебил, хотя тоже неправ…       – Я!? Я-я!? – заикнулся он от злости. – Я неправ!? С хуя ли это!? Да я легко ещё с ним! Было бы у меня что, кроме рук, я бы его башку на части разъебал!       – Так, а что ж ты сам закончил на ручке тогда? Если был прав. Те, кто считают себя правыми, не делают так…       – Да эти мудилы сами бы меня повесили… Не разобравшись ни в чём!       – То есть это они не разобрались? А не умалишённый линчеватель, который пошёл махать своими кулаками налево и направо? – я сложил руки на груди и, пусть он и не видел этого, этот жест, кажется, не только раздражал его больше всего, но и придавал моим словам большей уверенности. – А ты всё же герой, ничего не скажешь. Только такие герои, как ты, никогда не расценивают вес собственных поступков… Пока последствия не заявятся.       – Гондон, да ты кто такой на хуй? – вскинул руки Ред. – Сука, дай мне только встать…! Я, блядь… Я, на хуй…!       Как бы ни было забавно слушать поток матерной брани, выворачивающейся в двухэтажные конструкции, всё же, для общего дела, стоило закрыть этот на первый взгляд бесконечный водопад. Благо, детей рядом уже не наблюдалось… А то раньше им приходилось наслушиваться.       – Замолчи. Если ты не говоришь по делу и используешь свою возможность говорить только для криков, значит, моя очередь, – проговорил я, наблюдая за тем, как он раскрывает и закрывает рот, как рыба, пытаясь что-то произнести. – Начнём заново… Ты – Редрих Шварц, осуждённый за убийство с особой жестокостью, закончивший жизнь самоубийством. Я – твой, если угодно, надзиратель, и у тебя здесь нет совершенно никакой власти над своим телом, кроме действий для нужд коммуникации. Ты попал сюда, потому что совершил вышесказанное. Я знаю всё о тебе и твоей жизни, и, если ты не будешь общаться со мной нормально, просто сразу умрёшь – и всё. Так что слушай. Я даю тебе ещё одну возможность начать свой рассказ… И, пожалуй, начнёшь ты его с того, как расскажешь, знаешь ли ты этого человека или нет.       Весь свет полуосвещенной комнаты словно собрался над парнем, сидевшем в чересчур яркой для этого места оранжевой кофте прямо напротив Реда. Совсем ещё мальчик по сравнению с этим огромным, как гора, мужиком сжался до размера палочки, на которой еле-еле могли удержаться дешёвые, чёрные наушники.       – С-сука… Даже перед тем, как окочуриться, мусора не отстают… – прошептал Редрих, смотря в мою сторону с таким видом, будто делает величайшее в своей жизни одолжение, отвечая на мой вопрос. – Я знаю этого… Конечно знаю. Этот крышевал того, которого я ёбнул. Такой же пидор. Была б сейчас возможность, и этого бы…       – А ты хоть знаешь человека, прежде чем говорить такое? – перебил я. – Что он лично тебе сделал?       – Ты меня не видишь, что ли? Сделал мне, ага… – Ред замер, обдумывая что-то. – Мне. Сделал он мне… Они сделали… Тем, что выебали, блядь, её всколькиром. Хуесосы ёбаные. Всем бы поотрубал… Если б не посадили. Суки…       – Ты не ответил на мой первый вопрос. Ты знаешь точно, делал ли он что-нибудь? Помогал ли? Конечно, все мы детективы, кидаться обвинениями в кого ни попадя. Ломать жизни тех, кого ни попадя, используя эти обвинения как доказательства вины. Конечно, можно обвинить человека во всех грехах, потом сжечь его на костре за эти грехи, а совесть останется чиста. И в разы хуже, когда это сожжение происходит на чужом костре…       – Все мы умники, попиздеть о чём ни попадя, – передразнил он. – Что ты этим хочешь сказать, умник?       – Я тебя хочу ещё раз спросить. Знаешь ли ты, что на самом деле сделал человек, чтобы хотеть его убить?       – Он – главный той компашки, где один или куча уёбищ изнасиловали Ви, – голос Реда словно наехал на кочку, споткнувшись об имя сестры. – Если кто заслуживает сдохнуть, так это он. И остальные тоже…       – Как понимаешь, если он здесь, то тоже натворил всякого… Но к Веронике он не имеет никакого отношения. Более того, ни о её, ни о твоём существовании он не знал, пока ты не убил басиста их группы. Кстати, привет, Грег! Угадай, почему Ореан так внезапно пригласил тебя тогда! – крикнул я в сторону места, соседнего с тем, над которым пару секунд назад висел невидимый прожектор, а затем вновь обратился к Реду. – И, знаешь, что? Да даже тот парень, которого ты грохнул, был невиновен, пусть и не без греха…       – А если бы твою сестру выебали, ты бы что сказал!? Мудозвон, блядь! – воскликнул Редрих.       – А если бы у бабушки был хуй, то она была бы дедушкой, – не выдержал я, тут же расширив его глаза до предела. Эту фразу он в прошлый раз сказал мне сам, и я всё ждал момента её использовать. – Никто ничего с твоей сестрой не делал. Тебе наврали, дядя.       – Пиздобольство! – взревел он. – Не лезь в чужую жопу, гнида! Не лезь! Туда! Куда! Не звали! Пиздобол!       – Нет, это правда! Он был её парнем. Они очень сильно поссорились, он накричал на неё, сказал, что больше не хочет знать и видеть. Сказал, что лучше найдёт себе другую, чем будет продолжать так жить. Сказал, что твоя Ви травит ему жизнь… Думаю, судя по тому, как воспитан ты, можно понять, почему. И такой глупый повод… Подростки, что хочешь. Начали свои разборки с того, что хотел он, чтобы она стрижку поменяла…       – Хорош пиздеть! Ты не знаешь Ви! Как у тебя вообще рот раскрылся на неё пиздеть, сука? Сука, да если б я мог, я бы прикрыл его тебе! Тварь!       –…и вот, чтобы отомстить ему, – как ни в чем не бывало продолжил я, – она пришли и поплакала тебе. Вот, такие-то мальчики напали. Вот, что со мной сделали… Вот, как мне плохо, как хочу умереть от этого… А ты заводишься с пол-оборота. Тебе только дай повод кулаки почесать. Спросил, нашёл, убил в переулке, даже несмотря на свидетелей вокруг, даже не дав пацану выговориться. И теперь герой. Теперь сидишь и с пеной у рта в меня словами кидаешься. Ну, кидайся дальше.       Я ожидал, что сейчас произойдёт взрыв, но вместо этого раздалась лишь тишина. И эту тишину прервало единственное: “Я убью и тебя”. Он попытался подняться на кресле, потянулся руками в мою сторону, оскалившись, и вдруг гулко свалился на стол. Причиной этому стала тоненькая верёвочка, вылезшая откуда-то из-под его ног и обвившая жилистую шею. Чувствуя, как шнурок затягивается, Редрих начал кричать маты и проклятия в воздух, лишая свои лёгкие уже через миг столь необходимого воздуха. Секунды шли, а давление всё росло: я видел, как пульсируют его вены, пытаясь протолкнуть кровь к лысой голове; смотрел, как от напряжения краснеют лопнувшими сосудами глаза; слушал его прерывистое дыхание… И именно тогда, когда я понял, что единственное ему оставшееся – слушать в полном смирении, я заговорил:       – Строишь из себя невесть что. Как подросток, начитавшийся рассказов, думаешь, будто герой, способный на всё… Главное, как она по вечерам уходила, так всё равно. Как раз к нему и уходила, кстати… А только слёзки, так сразу рвать всех и всё подряд. Можешь ведь, силы-то есть! Не брат, а воскресный дядюшка… Ты у нас ещё один неисправимый. Мне жаль Венеру, что ей придётся быть с такими, как ты… И пусть ты этого не просил, но вот мой совет, Ред. Не лезь туда, куда не знаешь. Не будь героем для тех, кому ты удобен… Большой дядька, а манипулировать тобой легче, чем ребёнком. Многое о тебе говорит, знаешь ли. Ещё увидимся... А потом, когда-нибудь через невероятное количество времени, может, если она не достанется кому другому, ещё и с твоей сестрой. Семейка, убивающая людей…       – Су… ка… – еле выдавил он.       А затем послышался тихий хруст, и наконец, хотя бы на пару мгновений, в комнате стало спокойно.       Мы двигались дальше, а за столом оставалось всё меньше человек; и если раньше в комнате преобладал страх, то теперь же он начал сражаться за первенство с хладнокровием или даже безразличием. Пришло время взяться за того, кто привык всю свою жизнь объяснять с точки зрения логики, поэтому сейчас, если бы был компьютером, мог бы задымиться от вычислений.       – Кларк Вейер, – произнёс я, – всё хорошо?       – Галлюцинация вступила со мной в разговор. Это… нехорошо, – озабоченно ответил он и поправил пальцем очки.       – Разве галлюцинации могут так хорошо передавать эмоции и чужие мысли? Разве может твой мозг с точностью воспроизводить те вещи, что ты никогда в жизни не видел?       – Тогда я знаю. Это эксперимент правительства. Вы похитили меня и пытаетесь сломить мою волю. Ох, и зачем я только с вами связался… Но у вас ничего не выйдет! Я говорю вам, ничего не выйдет! Меня ведь наверняка станут искать!       – К сожалению или к счастью, я никак не связан с теми людьми… Уверяю тебя, они будут наказаны. Но наказать придётся и тебя.       – Я… меня? Я же сказал, что это стратагема! Информационный удар! Хотите, чтобы я испугался и сам себя закопал. Не выйдет… Я не знаю, чем вы меня накачали, но учитывая, что мои ноги ватные, а вокруг голоса и какие-то трупы, смею предположить, что это хлинуклидил-бензилат… Вы ведь знаете, что это военное преступление? Или что я могу умереть сейчас?       – Разве ты чувствуешь спутанность сознания? – усмехнулся я. – Если не знать магии, мир кажется химией. Или как там говорят… В любом случае, верить тебе или не верить – твоё решение. Как видишь, человек до тебя не верил… Думаю, мои следующие слова лишь закрепят твоё мнение о том, что ты сейчас под веществами, а я – дознаватель, который привиделся тебе существом выше твоего понимания. Но ты сначала послушай…       – Они мне так же сказали… просто сначала послушать. Все так говорят. А потом перед пистолетом оказываешься.       – Очень удобная позиция, Кларк. “Я просто выполнял приказы, потому что боялся, что меня убьют”. Так и что, помогло? Помогло тебе выжить?       – Вы снова пытаетесь меня запутать, закидать всем подряд…       – Семнадцать ударов кувалдой. Ты не потерял сознание, и тебя не похитили. Ты умер, Вейер. Мертвее мёртвого.       Он лишь рассмеялся в ответ.       – И вы думаете, что я, человек с двумя высшими, окажусь настолько тупым, чтобы поверить? Я настолько умер, что прямо сейчас сижу здесь… Или это намёк на то, как вы… х-ха-ха, какие гуманные методы утилизации… – он вновь поправил очки, и на этот раз его руки дрожали достаточно, чтобы их тремор был виден невооружённым глазом.       – Я понимаю. Город, в котором ты, да и вы все жили, настолько гнилой, что первое, что приходит на ум в такой ситуации – это допрос, и не важно, кого: правительства ли или кого похуже. Люди или то, что от них осталось… которых ты видишь – такие же, как и ты. Тоже жили так, как считали правильным, занимали разные места и, увы, внезапно встретили свою кончину… Но кое-что не отпускает их в бескрайние просторы собственного счастья. К примеру, убившие с сотню людей непосредственно собственными взрывами и ещё в восемь так раз больше последствиями этих взрывов бомбы. Интересно, кто бы их мог создать собственными руками…? Да ещё так чётко: чтобы не пищали в рамках, чтобы крошили бетон, как чёрствый хлеб, чтобы без запинок выполняли свою функцию. Пожалуй, достаточно умный человек с двумя высшими образованиями.       – Я ни в чём не виновен... вы ничего не докажете, – промямлил он.       – Ты слишком вспотел, чтобы быть невиновным. Пусть никто ничего не докажет, но твоя совесть-то от этого чище не станет. Помнишь тот момент, когда ты узнал, для чего использовалось твоё творение? Как ты весь день просидел в углу комнаты, боясь подвинуться? Никто ничего не докажет, но стало бы тебе от этого лучше? Но ты даже толком-то и не успел прочувствовать на себе тяжесть собственного поступка. От тебя просто избавились, когда ты выполнил свою цель… Согласись, смешно, что люди, которые, казалось, за всё хорошее и против всего плохого, оказались такими.       – Я просто боялся, что они убьют меня…       – Поэтому с твоей помощью умерла тысяча. Я не знаю, ты… умный человек, как сам говоришь. Почему ты не придумал что-то умное, чтобы исключить этот теракт? Не придумал способ их остановить? Засыпать в бомбы конфетти, а самому куда-нибудь убежать? Нет уж, лучше пусть люди умирают, а я буду грызть ногти.       – Я не знаю, как реагировать на это. Я понимаю, что вы уже всё знаете. Но меня вынудили… Разве это не смягчит моё наказание?       – Отдать бы тебя в толпу родственников, что лишились родных и людей, что остались без жизни. Да посмотри на Девина! Он тоже умер благодаря тебе. Он был невиновен, но их всех перестреляли просто за связь с теми мозгопромытыми!       – Мне жаль… Но меня запугали… – прошептал он. – Что я мог сделать? Что я мог сделать, кроме как подчиниться…?       – У тебя был доступ к любым материалам. Зачем ты специально сделал то, что будет максимально эффективно? Ты буквально знал, что от тебя требуют, хоть и не знал, где оно будет применено… И реализовал всё так, чтобы жертв было как можно больше.       – Но они ведь проводили тест. Если бы я сделал что-то не так, меня бы сразу пристрелили…       – Ну да. То есть ты даже не мог подумать, что тебя убьют как лишнего свидетеля, стоит всё выполнить. Или ты планировал дальше прогибаться? Работать на них? А потом бы тебя загребли. И даже не “эсбэшники”, направив тебя на смертную казнь за твои дела, а именно что они… Лишили бы тебя всего, кроме твоего рабочего стола и инструментов. Как у них там… “Человек – это лишь вещь, созданная, чтобы служить нашему господину, и чтобы стать свободным, он должен лишить себя всех желаний, отдав себя целиком и полностью общему делу”. Так ты хотел?       – Не хотел. Я хотел жить. И плевать я хотел на их убеждения, на их идиотскую веру, на их абсолютно сектантский склад ума. Я просто хотел жить. Они свалились на меня как снег на голову, пришли, как к себе домой, приставили ко лбу оружие со словами “делай, у тебя две недели, мы следим”. Что я мог сделать, кроме как подчиниться?       – Что сделать? Что-нибудь, чтобы две трети посетителей не умерли.       – Я знаю, что любые мои оправдания не сравнятся с тем, что… случилось… Что бы я ни говорил, – он посмотрел на стол и судорожно перевёл дыхание. – Оценивая ситуацию со стороны, конечно, легко говорить, что я должен был, а что не должен. Всё это абсолютно абсурдно. Я общаюсь с какими-то галлюцинациями, и то ли брежу, то ли нахожусь в подсознании… Я уже не выберусь из этой ситуации, так? И это последняя попытка моего мозга хоть за что-то зацепиться, пока в реальности я схожу с ума от вины и вечного ожидания, что все всё про меня узнают.       – Стыдно? Это хорошо. Это хоть что-то, хоть на словах. А то твои трясущиеся руки и дергающийся глаз постоянно заставляют меня думать, что ты трясёшься только за себя. Как-то быстро ты в этот раз сломался… А так – да. Ты уже не выберешься в свою привычную жизнь, но у тебя будет кое-что другое. И воспользуйся этим кое-чем с умом, а не создавай из-за собственных страхов устройства, способные переубивать всех подряд… умирая в процессе.       – Так что это за место? Что со мной произойдёт? Я подтвердил, что причастен. И сейчас вы либо вкачаете в меня ещё больше этого вещества, чтобы потом списать на передозировку, либо… я не знаю. Зависит от того, кто вы, и какие ваши методы. Не зря же вы про кувалду сказали… х-хе…!       – Что-ж… Не знаю, что тебе говорить ещё. То, что ты натворил – это одна из самых ужасных вещей здесь. Хуже было бы только, если бы ты и был тем, кто своими руками убил людей. И казалось бы… ты сейчас должен корчиться в муках, но ты как ни в чём не бывало в очередной раз спрашиваешь: “А будет ли мне плохо?” Будет, Кларк, будет. Кувалда и правда гуманнее всего того, что с тобой случалось… И причём я никак не вмешивался и не вмешиваюсь ни в твои, ни в чьи-либо поступки и решения. Ты доходишь своими действиями то до располовинивания своей головы, то до наматывания кишков, то до превращения в фарш. И я считаю, что ты этого заслужил. И будешь заслуживать, пока я не увижу, как ты со слезами на глазах опустишься на этот стол и разрыдаешься в раскаянии. Пока ты не придёшь ко всем со словами “я знаю, как всё исправить”, а не будешь сидеть и в панике приделывать очередную циркулярную пилу на руку собственного изобретения, лишь бы оно расчленило кого-нибудь из твоих друзей. А пока – в добрый путь!       – Н…нет-нет, стойте, что это значит? Что это всё…       Но он не успел договорить. Его затылок с неприятным звуком провалился внутрь черепа, а затем потеряли выпуклость лоб, виски, скулы. Ровно семнадцать раз что-то невидимое било его, превращая мозг в кашу, а всё, что выше плеч – в месиво. Он кричал всего пару секунд, прежде чем замолкнуть, перестать понимать мир вокруг и вообще собственный факт существования. Когда всё прекратилось, голова, похожая по форме на сгнившую картошку, свалилась прямо на изогнутый кусок чего-то металлического, по всей видимости, раньше бывшего очками, придавив их к столу.       Кларк… Человек, что отрицал любую религию, любую веру во что-то сверхъестественное, даже в судьбу, как некоторые… в момент, когда от него это больше всего требовалось, разучился думать собственной головой. Иногда жизнь выдаёт настолько ироничные сюжеты, что насильно не придумаешь… Надеюсь, на этот раз от него хотя бы никто не пострадает.       – Хороший у вас суд, – послышался баритон откуда-то слева, – поставить блаженного идиота, парня с аутизмом, убийцу, террориста, девочку и пацана, что ещё школы не кончили, на одно место. И всех переубивать.       – Что-то вы охладили свой пыл, офицер Танир. Разве вы не хотите высказать мне всё, что думаете? Может даже обматерить, как Ред? Ваши губы складывались именно в то, что доносилось здесь несколькими минутами ранее, – обратился я к мужчине с русыми волосами и опрятной короткой бородой, что в этот момент в очередной раз тянулся в карман, безуспешно пытаясь найти сигарету.       – Понял, что нет смысла как-то выёживаться. У меня тут нет ни власти, ни контроля. Я могу только выслушать, и так же умереть. Какая уже разница?       – Какое неожиданное смирение… – иронически заметил я. – Всё же расположение в нашей очереди ещё как влияет на ваши мысли. Отвечая на слова про суд… В этом нет ничего странного. Сюда попадают все, кто своими действиями принёс другим или себе смерть или тяжкий вред здоровью. Каждый, кто сидит или сидел рядом с вами – либо как-то поучаствовавший в убийстве, либо сам убийца, либо самоубийца… Включая, кстати, вас. И обсудить ваши поступки я и намерен…       – Всё равно расплывчато. То есть диктатор, развязавший войну, и парень, случайно толкнувший бабушку на асфальт, могут быть в одной комнате. Могут вот так же мило с вами пообщаться и пережить ещё одну смерть, будто им одной не хватило. Занятно…       – Ох, ну что вы! Посмотрите на Кларка ещё раз. Что вы можете о нём сказать?       – Мымра, по вине которого умерли люди, – сказал он, с ненавистью выделяя каждое слово.       – А вы уверены, что по его вине? Всё же он не сам ходил эти бомбы расставлял. А посмотрите вновь на Ореана. Среди нас уже нету жертв или родственников жертв, кроме, разве что… ещё одного участника группы, которого вы запросто могли узнать, но почему-то никто, в общем-то, не обратил особенного внимания, и это лишь подтверждает… Не суть. Он, конечно, мог думать, что вот такое вообще возможно, но разве он его организовывал? Или здесь сыграло легкомыслие, что на его концерте ничего не случится?       – Большинство ваших слов не несут смысловой нагрузки. Что до Кларка и Ореана – то, что они “не знали”, не освобождает от ответственности.       – Конечно нет! Поэтому они и здесь. Только через страдание приходит истина… Это верно, будьте покойны! И всё же мы работаем не на последствия, а на причину. Пусть я и говорю некоторым “неисправимый”… Это не так. Слова просто, чтобы припугнуть. Чтобы заставить меняться. Для истинно неисправимых у нас своё решение. Для диктаторов, развязавших войну, как говорите…       – И какое же?       – Ох… Вы не помните всего, что уже прошли здесь не без причины. Ваша память практически полностью стирается при переходе, обнажая только самое главное. По моим словам вы могли понять, что тут не впервые. Да и по собственной реакции. Не бьётся же никто здесь в истерике от вида смертей, как было раньше… Впрочем, я вновь отвлёкся. Мы не стираем память неисправимым, – мои глаза блеснули в темноте, – они проживают здесь столько жизней, сколько отняли. Помня каждую секунду.       – Ого. Наверное, я должен сказать спасибо, что мне такое терпеть не приходится. Хе-хе.       – Зря вы так. Коллеги говорят, как на таких же застольях люди с себя сдирают кожу, лишь бы побыстрее умереть. Это, наверное, самое близкое к вашим религиям понятие ада… Но хотя бы мы не обещаем вечных мук...       – А…       – …что тогда тут забыли “тот блондинчик, которого я однажды тормознул” и “этот парень, который сын членов секты”? Уже задавали этот вопрос. Тоже убили. Один – сокамерника во время потасовки вилкой в шею за всё хорошее, другой – участвовал в жертвоприношениях. Скукотища. Да и не дозрели до обсуждения такого… Я ведь сказал, что им тут долго. Но полно о других… – переключился я. – Время поговорить о вас. Если вы за такую справедливость, что же ваша история так ей противоречит? Может, скажете о своём брате?       – А что о нём говорить? Я его убил, – брякнул Танир словно невзначай, будто рассказывал историю о том, как сходил за хлебом в магазин, но я знал, насколько тяжело ему дались эти слова. – И правильно сделал, наверное.       – И таки прямо ничего не почувствовали?       – Ну… Нет, конечно. Всё же он мой брат… А я не робот, чтобы ничего не чувствовать.       – Офицер, кому вы врёте? Вы ничего не почувствовали настолько, что этим же револьвером в себя выстрелили? Или как?       – И за меня взялись. Надеялся, просто скажете мне “дурак, думай больше”, и всё закончится.       – Конечно. Для этого я здесь – и, более того, скоро всё только вновь начинается… Что же вас в Матео не устроило?       – Вы знаете сами.       – Что же это мне, всю работу самому делать, что ли? – возмутился я. – Позови, объяви, расскажи… Нет уж. Почему вы убили своего брата?       – Это была случайность.       – Так почему же реакция у вас такая? Говорите о нём, как будто мусор вынесли. Что же не так? Неужели пребывание тут настолько искажает вашу волю, что вы нормально ничего чувствовать не можете?       – Слишком много вопросов, – оскалился он.       – А теперь вы вообще не хотите со мной разговаривать. Со мной не надо через губу общаться. Я пошутил – своё дело я-то сделаю, и все и так всё узнают. И наш, к сожалению, малочисленный состав выживших в любом случае в вас разочаруется. Так что лучше сами поясните, что за случайность это была.       – Я убил его, когда мы напали на их банду.       – Банду?       – Зачем вы притворяетесь, будто ничего не знаете?       – Если я бы не знал, я бы ничего из вашего ответа не понял. Так что поясните, пожалуйста!       Танир вздохнул так, будто на его плечах стояла гора. Будто каждое его слово добавляло по валуну на вершину этой горы.       – Он связался с теми, с кем не должен был. Подсел на то, что никогда не должен был пробовать. Его поманили, как ребёнка конфетой. Шпангоут без головы на плечах…       – И что же, вы знали об этом его увлечении?       – Знал, – одним звуком бросил он, надеясь, что никто не услышит его ответ.       – И пустили всё на самотёк. Негоже, что у такого влиятельного человека, как вы, такого правдоруба, такого любителя нестись за справедливостью, брат убивает людей ради какого-то порошка! Лишь бы никто не узнал, лишь бы его не нашли… Ужас! Знаете, тем, что вы покрывали его, и, выражаясь вашими словами, подтирали ему сопли, вы работали как обезболивающее при гниющей ране. И эта рана убила вас обоих. Или всё же не она…? Скажите, вы застрелились только потому, что вам стало жаль брата? Вам стало плохо, что ваш набег сложился так удачно, что именно ваш отряд столкнулся с его отрядом?       – Нет… – произнёс Танир так же, как и свою предыдущую реплику.       – Нет! Нисколечко! Да, да, вы знаете, что убило вас… Но так уж и быть, вытягивать это я не буду, а скажу сам. Убило вас то, что, когда всё раскрылось, вы стали никем! Хороший ли вы слуга закона? Когда с этим хватили за руку, конечно же нет! В один день ваша жизнь просто обрушилась… Всё, что вы так долго строили. И что же вы решили тогда? Аккуратно застелить кухню клеёнкой, закрыть стены, пол и потолок, поднести ствол ко лбу и нажать на спусковой крючок. Так?       – Так.       – Эх, вы… А ведь в мире было столько ещё несправедливостей! Можно было забрать Ребекку из приюта, посадить отца Симона, помочь напарникам наказать виновников теракта… Не таким варварским способом, как решили ваши коллеги, разумеется.       При очередном упоминании Ребекки его взгляд стал стеклянным, а слова полились вперёд без тени какого-либо выражения. Он, как же он мог это упустить! Как же он мог? Не доглядеть, не увидеть, не разобраться… Что уж говорить о дочери друга, когда не можешь защитить даже родного младшего брата… Для которого ты должен был быть примером и опорой с раннего детства, но у тебя так ничего и не вышло ни в подростковой, ни даже во взрослой жизни. Это ведь, наверное, невероятно смешно: офицер полиции, что каждый день решает проблемы чужие, не может разобраться с проблемами собственными, в собственной семье и собственном доме… Да, я задел его за живое. Клюнул в самую его суть.       – Я признаю, что не контролировал ничего в этой ситуации. Я не делал ничего, чтобы контролировать брата, а он мной пользовался. И это моя вина. И я здесь собственный судья, и сам исполнил свой смертный приговор. Что же я должен сделать лично для всей вашей дьяволщины, чтобы искупить свою вину, я не знаю. И не знает никто здесь. Я вижу, что вы только убиваете людей, и, как я понимаю по вашим словам, вновь их оживляете, но уже без памяти. И мы возвращаемся к вопросу, зачем. Если я умер, разве это не то, чего я хотел?       – Мне кажется, я уже говорил, что между двумя этапами “смерть здесь” и “разговор” есть третий… И пусть мои слова лишь приоткроют вам тайну того, что вас ждёт, ведь знание сюжета делает кино менее интересным. Особенно, интересным, когда его актёры не знают сценария и поступают по собственному усмотрению… И именно на этом этапе раскроются ваши качества. Качества шерифа, который спит, пока всё тихо, и просыпается, когда всё уже случилось. Шерифа, который не сможет в первую очередь разобраться с собой, прежде чем разбираться с другими... Смотря на ваши действия, иногда мне кажется, что вы дослужились до лейтенанта только своей способностью хорошо орать на подчинённых за плохую работу и хорошо выполнять приказы тех, кто сверху. А так – вы просто оболочка человека, выполняющая необходимые ей, “правильные” функции. А мозги этой оболочки лежат где-то дома, среди проблем, кишечник укромно припрятан в шкафу, печень утопает в баре с людьми, от которых вас тошнит, но которых вы называете друзьями. Может, поэтому вы не смогли найти общего языка с братом. Может, поэтому вы не смогли найти общего языка с ними, – я обвел глазами оставшихся, – запомнившись им только как “человек с большим и страшным револьвером”, сегодня называющим другом, завтра – выбивающим зубы тёмной деревянной рукояткой из-за собственных подозрений, послезавтра – радостно похлопывающим по плечу при встрече… И ещё кое-что. Наш разговор подходит к концу. Вам пора.       – Наконец-таки… – в его голосе послышалась нотка еле уловимого, сладкого облегчения. Так говорят люди, когда после тяжелого дня опускаются на кровать и закрывают глаза.       Танир резко дёрнулся в кресле и осел, сползая по багровой обивке, пока растянувшиеся у подмышек рукава кожаной куртки не коснулись подлокотников. Выстрел в голову навылет – прямо как и у Матео, раскрыл на лбу и затылке две сочащиеся дыры. Они оба умерли быстро, и как бы не хотел Танир, смерть их обоих не решила тут же все проблемы… Если хотя бы вспомнить о сухом лысом старичке, которому за две недели пришлось похоронить обоих сыновей. Жаль, что я пока не услышал от нашего служителя ни слова о том, как ему стало на секунду трудно дышать, когда тот, осматривая трупы, заметил уж слишком знакомое лицо. Каждый выбирает верить в те вещи, в которые хочет. Если Венера выбрала верить в судьбу и доброту людей, то он выбрал верить в то, что, скрывая поистине важные для себя вещи, он выглядит сильным… Этим он похож на следующего.       Правда, с кое-каким отличием. Человек, с которым я собирался заговорить, всю жизнь мечтал хоть чуточку побыть слабым.       – Эй, Олли! – с усмешкой сказал я тому, кто всё ещё продолжал держаться за руку мёртвой девушки, будто бы надеясь, что она проснётся. Пожалуй, когда свет над его местом стал чуть ярче, я в очередной раз убедился, за что большинство считало этого мужчину некрасивым: изгиб излишне высокого лба подчёркивался неаккуратной домашней стрижкой под ёжика; но первое, что бросалось в глаза – ужасный шрам на левой щеке, простирающийся от носа до скулы. Всё же его лицо, созданное нами, было куда привлекательнее, чем то, что с привычной мне ненавистью сжигало меня взглядом.       – Не называйте меня так.       – Ах да, точно, это ведь только её привилегия… А как вас тогда называть лучше, Олеандр? Может, сразу Векс?       – Спасибо. Я так понимаю, что на этом вы и отыграетесь. Тогда уж лучше Олли.       – Из двух меньших зол! Хорошо, как скажешь, Олли. Отпусти Венеру, Олли. Вот в том, что ей плохо, ты точно не виноват, Олли…       – Вы знаете меня с пелёнок, и знаете, что в моей жизни было полно вещей, из которых я еле как выскребся. Вы доводите людей, говоря их собственными мыслями или доставая с какого-нибудь дна то, что они хотели забыть, это ещё не говоря о смертях. А меня пытаетесь довести самыми банальными вещами. Это ведь смешно.       – Хорошо-хорошо! Извини. Но будет тебе ещё плохих моментов… Может, вспомним её письмо? Или… “ни разу дома попкорн не готовили, посмотрим, что из этого выйдет”?       – Куда ещё ни шло… – зло прошептал он. – Ебучий попкорн…       – Вот! Видишь, сразу отозвалось. Так что там с попкорном?       – С попкорном… – повторил Олли. – Я правда перестал быть человеком, как вернулся оттуда? Вам ведь виднее. Я правда стал не лучше животного?       – Животного? Что-то ты слишком сильно опускаешь себя, позывной Векс. Нет, ты не животное. Ты застрял где-то между человеком и винтовкой, которой тебе не пришлось особенно попользоваться. Знаешь, если ты об этом… Ты тут не совсем из-за тех двух бедолаг, зарезанных тобою со спины. На самом деле потрясающе! Без смеха, я горжусь тем, что за всю войну ты убил лишь двоих. Настоящий пацифист, получается… Так вот, возвращаясь к тому, почему мы вообще с тобой разговариваем. Ответь мне на вопрос: на кой ты вообще бросил учёбу и рванулся в солдаты?       – Зачем говорить столько слов, не давая возможности на них ответить?       – А разве ты у нас – тот, кто сильно любит терять время на долгие и ненужные реакции?       Олли пожал плечами в ответ.       – Ну так…! Тогда объясняй, к чему у тебя возник такой внезапный патриотизм, будто я ничего не знаю.       – Это… не патриотизм, – вздохнул он. – Знаете, когда вы говорили со Скайлером… По вашим словам, подросток, который хотел выделиться. Это – не он. И он не заслужил всего. Таким был я…       Он вдруг замолчал.       – Недостаточно. Продолжайте!       – Даже я не понимаю своих действий тогда. А вы вообще не человек, поэтому вообще не поймёте. Хотя… Кажется, у меня особенно нет выбора... Я сделал это ради девушки. Не чтобы впечатлить, нет! Я был идиотом, но не настолько, чтобы впечатлить кого-то своей смертью… Мне хотелось… Чтобы ей стало меня жалко. Именно так. А знаете, почему? Когда тебе при встрече, которую ты так долго ждал, любимый тобой человек внезапно, чуть ли не плача, говорит тебе “между нами всё кончено”, разворачивается и уходит, чувствуешь себя идиотом. Глупо ведь? Глупо… Глупо я решил и ответить. Я подумал в тот момент, что жизнь – всё. Закончилась. Что я на самом деле никому не нужен. Какой-то лишний, бесполезный, уродливый… Да… Подумал, вернусь домой, если первой встречу мать, разноюсь ей. Если первым встречу отца… Встретил отца. И пошёл, куда пошёл. Испортил себе жизнь.       – “Олли, Боже, ну почему ты такой дурак? Ну почему? И я дура, я такая дура! Я хотела оказаться в одиночестве. Думала, что мне так будет лучше. Когда я сказала тебе, что мы расстаёмся, я надеялась, что ты забудешь меня, будешь жить своей жизнью, наконец станешь свободным от меня. Боже, что ты наделал!? Пожалуйста, вернись живым. Я прошу тебя! Я никогда, никогда не прощу себя, если с тобой что-то случится…”       – Вы забыли. Она ещё написала тогда, что меня любит.       – Знаешь… Это так… метафорично! Сидя в кустах в обнимку с рацией, наблюдал за войной так же, как наблюдал с этой бумажки за тем, что разворачивалось дома без тебя. Следил за страданиями чужих для тебя людей так же, как следил за страданиями человека, что, оказывается, тебя любил… Но ответь мне ещё на один вопрос. Так ли хорошо ты себя почувствовал, когда узнал, что ей больно? Было тебе хорошо?       – Не особенно. О другом мысли, когда лицом в землю лежишь. Зато… я добился своего, – горько усмехнулся он.       – Ага. И что, ты рад?       – А по мне не видно?       – Всё же хоть что-то ты должен был почувствовать, когда она на твоей шее повисла, когда ты вернулся.       – Почувствовал. Отвращение. Мне казалось, я не должен был возвращаться – сказал он, опустив лицо. – Встретила она не меня. А морфиниста со стеклянными глазами… Увидеть её было как… Не знаю. У нас был такой же тюля, как я. Он однажды поцарапал себе обо что-то руку и завыл от боли. А в следующий раз я увидел его в госпитале, уже без обоих рук. Оторвало. Пытался гранату отбросить… Когда я увидел её, я и вспомнил этого парня. Я, как и он, вернулся к своей царапине, но уже с оторванными руками.       – Из кустов вновь в кусты… Смешно, не правда ли? Как думаешь… Это её вина? Думаешь, она виновата в том, что с тобой это случилось?       – С чего бы это…? Я больше не девятнадцатилетний идиот, который хочет всем и себе чего-то доказать. Да и винил я её тогда не так сильно, как отца. Всё ещё помню, как начал своё письмо с “привет, старый хуй”… А потом смял листок и выкинул. Не знал, что писать.       – Да… твой папа – это уже другая история. Но мы сейчас не о нём. Ещё один вопрос… Считаешь, она заслужила то, что ты с ней сделал?       – Нет. Я не понимаю суть этого вопроса. Что бы она ни сделала, да даже не она, а кто угодно… никто бы этого не заслужил. Меня нужно было закрыть в психушке. Как только я вернулся. А меня держали на свободе целых шесть лет. Она терпела мои выходки. Пыталась лечить меня от зависимости, таскала по врачам… Думая, что это её вина, что я стал таким. Хотя это была моя. Моя, понимаете? Она хотела уйти. А я приковал её к себе… Я сломанный человек, который сломал другого. И вы спрашиваете, заслужила ли? Никто не заслужил находиться со мной не то, что в одной квартире, а вообще рядом.       – Конечно. Легче же так думать…       – А как ещё? Мать вообще не дождалась, пока я вернусь, наверняка отец постарался. И она осталась у меня единственной. И это единственное хорошее, что осталось у меня, я сломал.       – Она ведь простила тебя. Вся в синяках, переломанная, она смотрела на тебя и улыбалась. Она знала, что это не твоя вина. Знала, что ты хороший. Знала, что тебе больно, что ты не хотел…       – Простила, потому что всё ещё думала, что сделала меня таким. Ебучий… попкорн… – повторил он, но эта малюсенькая пауза выдала мне, что вместо слова “попкорн” должно было быть его имя. – Больной пёс, который кидается на всех, должен сидеть на коротком поводке и в наморднике, пока не издохнет. Вот и издох, раз тут сижу, как видите. Правда, не совсем понимаю, как…       – А что ты видел последним?       – Взорвавшееся здание из окна своей конуры. И опять у меня началось это. Хотелось себе вырвать глаза и выколоть уши. А потом здесь.       – Хорошо, продолжая твою аналогию с собакой… Раскрою секрет. Ты усыпил себя. Хотя, назвать такое усыплением будет негуманно к собакам. Как в старые добрые, в те времена, когда она ещё не взялась за твоё здоровье, ты накидался всем, чем можно. И, кажется, спутал окно с входной дверью… Была ведь история, как человек, который прошёл несколько войн и покушений, умер от того, что поскользнулся на кокосовой кожуре и разбил голову. Так и разведчик Векс, пройдя войну и все те ужасы, что готовила ему жизнь, погиб от того, что оконная ручка уж слишком была похожа на дверную.       – Пиздец, – сказал он и невесело рассмеялся.       – Да, согласен… Кстати, после своей выписки она искала тебя. Своими силами, потому что боялась, что если тебя найдут, то найдут и твои… штучки. Прекрасно ведь понимала, что ты исчез не для хорошей жизни. Ей все ещё плохо, Олли. Видел бы ты истерику, когда её вызвали опознавать твой труп с раскуроченной грудью и челюстью… Упал ведь ты прямо на забор.       – Ничего. Скоро ей станет легче.       – Легче… Какие же вы придурки. Что ты, что этот, – я зажёг над собой невидимый светильник, и, создав себе конечность в виде руки, показал пальцем на Грега. – Знали бы вы, сколько я людей видел за всё своё существование! И сколько людей передо мной страдали от неразделённых чувств! А вы… Вы, двое. “Да без нас будет хорошо, всем будет хорошо”… Когда же вы наконец поймёте, что то, что вы застали за свою относительно короткую жизнь – это и есть то, что люди называют любовью! Если это пахнет, как яблоко, выглядит, как яблоко, и на вкус, как яблоко, то это яблоко! Не апельсин! Если человек хочет с вами быть несмотря на то, какие вы, поддерживает вас, что бы не случилось, хочет вам помочь решить то, что тревожит больше всего – это он делает не потому, что мечтает от вас избавиться! Вот спит и видит, как ему без вас будет хорошо. Ну вот как так можно жить, Олеандр? Ты сам сказал мне, что сломал, абсолютно уничтожил человека… И она всё ещё продолжала быть с тобой рядом. Ты ей руку в двух местах сломал, а она всё ещё говорила тебе: “Ничего. Всё будет в порядке”, – как бы абсурдно это не звучало, она делала это лишь из-за невероятной любви к тебе. Она хотела исправить тебя. Хотела, чтобы ты наконец стал счастливым… Да, вы оба наломали дров в юности. Но что, теперь только и жить этим? Какие же вы жалкие, не могу с вас.       – Хорошо. Можно, я уже пойду? – спросил он.       – Разумеется. Ты послушал достаточно, – тут же вернулся я в деловой тон. – Только послушай меня сначала. Вы не зря так близко с Венерой… Вспомни, как часто ты покупал у неё букеты. Вспомни, как часто ты смотрел на её закрытые – как и у тебя – рукавами руки, даже в двадцатипятиградусную жару. Ты теперь знаешь, что с ней было. Знаешь, какой она на самом деле человек. Я рад, что вы попали сюда вдвоём, ведь вижу, что именно вы наконец сможете исправить друг друга. Поэтому пожалуйста… Не глупи. Хорошо? Я не говорю о любви. Любить ты волен кого угодно. Я говорю о помощи…       – Это всё? – безучастно сказал он.       – Это всё. Прощай. С тобой приятно общаться. Ты говоришь по делу.       – Спаси… бо, – еле выдавил он из своей груди со сломанными рёбрами. А потом отключился. Его нижняя челюсть захрустела, и чуть ли не отделилась от головы: так постарались сначала подъездное крыльцо, а затем – изогнутый металл забора. Да… Всё же этот кошмар привёл к смерти не только людей, оказавшихся в центре событий, не только их родственников, но и случайных свидетелей… Долго ведь придётся страдать тем, кто всё это заварил.       – Ореан! Наконец-то мы до тебя дошли! – свет вновь зажёгся над молодым человеком, и он встряхнулся, на этот раз чуть ли не уронив с шеи наушники.       – Д-да? Это, типа, хоррор-квест такой? Ха-ха, да вы постарались, ребята! – нервно затараторил он. – Вот это у вас актёры! Вот это декорации: тела, как настоящие…! Да и с собаками вы. Я от страха сознание потерял. Т-только… Как вы… нашли? Как вы меня нашли?       – Кто знает, что искать, тот всегда найдёт… Не люди, так собаки. И останутся только собаки…       – Что…?       – Да так, ничего. Ореан, про что была последняя песня, которую вы исполняли?       – Э-э… про парня, который не верит девушке… И ему плохо от этой лжи. И он понимает, что разочаровался во всём, и никогда не поверит в себя.       – Мне кажется, что ты полная противоположность героя своей песни.       – Почему?       – Да потому что только искренне самоуверенный может закрыть глаза рукой и пустить всё на самотёк. Только искренне самоуверенный, как ты, может поставить под удар даже не свою, а чужую жизнь… Чужие жизни.       – О чём это ты…? Ха-ха… Я никогда не был самоуверенным! Да и никогда никем не жертвовал… Ты что? Я простой музыкант, не полицейский, не военный… Я не делал ничего…       – Ты думаешь, что это я актёр, а не ты. Глупый ты, Ореан. Опять бежишь от реальности. Опять думаешь, что если сказать: “Это не я, я ни при чём” – и спрятаться, то всё исчезнет само собой. Как же по-твоему эта жизнь легко работает… Ты прекрасно знаешь, о чём я, но пытаешься от этого скрыться – я видел, как ты напрягался, когда мы обсуждали тебя... Ведь если бы всё было хорошо, тебя бы даже искать не пришлось…       – Я не бегу от реальности. Я ведь правда ничего не делал…       – Это твоё “ничего не делал” как морфий для Олеандра. Притупляет боль, снимает нужду… Но способно сломать тебя. Заставить тебя потерять связь с действительностью. Ты виноват. Очень сильно виноват, пусть следствие решило иначе, пусть перед законом ты остался чист. И это я говорю даже не от лица всех родственников жертв… Ранее я упомянул, что ты не мог знать, что всё сложится именно так. Но не думай, что я выгораживал тебя. Так скажи же сам, что ты наделал? Что простой барабанщик мог натворить…? Или ты не такой уж и простой?       – Не знаю… Сбежал? После этого, простите, пиздеца, но по-другому сказать не могу, уехал к себе в село и начал всё сначала? Попытаться понять, как я это пережил? – он видимо занервничал, ёрзая на кресле. – И что, я после этого хуже, чем маньячелло? Это мне хотят сказать?       – Ты не маньяк. Настоящие маньяки не чувствуют себя плохо, когда по их вине умирают люди. А вот ты чувствуешь.       – Но я не убивал никого!       – Ты что, не слышал? Я ведь сказал, что здесь не только убийцы, но ещё и поспособствовавшие… Да ещё ого как поспособствовавшие, в случае тебя. Почти пятьсот человек: достаточно много для концертного зала в вашем захолустье, не так ли? Да ещё где-то девятьсот обычных посетителей... Люди думали, что хоть что-то интересное произойдёт в их сонной жизни. “Ого! Группа, о которой мы толком-то и не слышали! Зато наши!” Произошло. Не то, что все хотели. Пожар, обвал крыши, давка, стрельба в упор… И в этом твоя заслуга.       – Да сколько можно! – взорвался он. – Ты, ты, ты! Да что, да что!? Я сделал!? Что, до меня концерты в городе не проводили? Да я лично на одном был! Больше скажу, именно из-за него я и решил уйти в музыку! Заниматься тем, что приносит мне счастье! И что, если какие-то твари сломали нам всё, всё, чего я так долго добивался, притащились, перестреляли людей – моя вина? Я что, приказал им!? Да, конечно, припритесь сюда! Убейте! Убейте всех! Нашёлся тут, моралист…!              – Не я моралист, а ты безморальный. Ты когда на концерте том был, заметил чего, что не было на твоём? Ой, нет-нет! – осёкся я. – Вот ты когда жил… целых шестнадцать лет в этом городе, на минуточку! В детстве, пока учился в школе, вообще пока куда-нибудь шёл… Ты на столбы смотрел? Любые. Фонарные, линий электропередач… Что ты на них видел? Жил ты в отдалённом от центра районе, так что знаешь, о чём я.       Он промолчал в ответ, уставившись на меня.       – Хорошо, если так… “Ты не один, позвони”. “Разыскиваются”. “Помогите найти человека”. Знакомые фразы? Вот только не говори, что нет!       – И… И что!? Раньше время такое было, что всякая гниль лезла…       – А что… существенно изменилось? То, что ты лучше жить стал не значит, что жизнь у всех стала лучше. На смену одной, как ты выразился, гнили, пришла другая. Вместо типичных бандюг объявились те, кого раньше никто не боялся... Сидели себе спокойно, молились, в тишине ненавидели чужое искусство. Знаешь, почему, кстати? Основоположник их новой веры был художником. И, сказал бы Редрих, у него были настолько маленькие яйца, что ему пришлось собрать целую религию вокруг себя, чтобы его творчество хоть кто-то ценил как “богоугодное”… Но он давно почил. А после него как раз и пришёл тот, при котором ты решил провести этот несчастный концерт… Не ожидал седобородый старец, что его сын отиранеет, продвигая заложенные самим же отцом идеалы.       – Это всё очень-очень интересно! Прямо новости прочитал! – наигранно весело произнёс Ореан. – Так и что же, этим сыном был я, что ли? Я сказал людям: “У-у! Возьмите тэтэ, последыши мои! Расстреляйте людей, дети мои!”? Или чё?       – Идиот. Вот я гляжу на одного человека в этой комнате сейчас. Он у нас мальчик вежливый, поэтому лицо тебе не разобьёт. Но по его взгляду я вижу, что он этого хочет… И когда я задам тебе вопрос и мы услышим ответ, я боюсь, он это сделает. Или расплачется. Так вот, возвращаемся… Что ты такого видел на других концертах, чего не было на твоём? Ты знаешь ответ.       – Я не знаю, правда…       – Ты знаешь. Ты мне уже признавался. Ты мне всегда признаёшься.       – Я…       – Говори! – закричал я. – Я помогу тебе, если не лезет… Всё равно кончишься скоро. Повторяй за мной: охран…       –…ников. Частных охранников.       – Вот! Молодец какой. Так скоро говорить и научишься… Так что, Ореан? У вас в городе стоит охрану нанимать просто чтобы домой возвращаться под вечер без происшествий. А как людей в одном месте собирать, так не нужно! Обойдёмся. Да, обойдёмся охранниками самого центра! У них средний возраст под пятьдесят и из оружия дубинки – и то в лучшем случае. Обойдёмся…! – я подождал его реакции, но встретил лишь взгляд человека, потерпевшего полное поражение. – Молчишь? Ну, молчи-молчи. Поэтому я и сказал, что лишь невероятно самоуверенный, безмерно легкомысленный и неудержимо тупой человек мог поступить, как ты. Хирург, хорошенько накативший перед операцией. Электрик по локти в проводке, даже не подходя к щитку. Пилот, который уснул на своём месте, доверив работу автоматике. Да всё будет хорошо! Что случится…? Так и главное, Ореан. Ради чего? Ну ради чего, объясни мне? Что, думал, что раз есть штамп “согласовано”, то все сразу залягут на дно, пока ты свою невероятно важную партию не отыграешь? У тебя денег не было, или что? Да твоя барабанная установка стоила дороже! Разобрал бы по частям, так хоть людей спасти мог! Ради чего, Ореан?       – Я не могу ответить на ваш вопрос, – тут же растерял свой пыл он. Ореан выглядел как пожизненно заключённый, дело которого решили пересмотреть, и оказалось, что финальным вердиктом стал смертный приговор.       – Не можешь… – тихо сказал я. – А кто? А кто ответит? Лео ответит? Джей ответит? Так они живы ещё. Грег ответит? Так ты ему сам сказал, что всё хорошо. Беспокоиться не стоит. Семью вон свою позови, пусть тебя поддержат. Я-то знаю, что без них ты не можешь.       – Я так не могу больше… – простонал он. – Убейте меня…       – Ах, вот как! То есть пока я тебя опять носом не ткнул, ты хотел отсидеться! Ну-ну, дружочек. Не волнуйся, умрёшь. И в смерти своей ты в очередной раз найдёшь повод злиться на весь мир. Ненавидеть всех и всё. И жалеть бедного себя, который всё потерял. И прятаться от себя. Такой жалкий… Всё, сгинь с глаз долой! Не смог сохранить ни себя, ни группу, ни людей, ни репутацию… ни даже… Ладно. Посмотрим. Сейчас про кролика всё равно ничего не поймёшь.       Он завизжал: десятки когтей принялись рвать его кофту, продираясь сквозь не очень-то толстую ткань к беззащитной коже, превращая грудь Ореана в одну сплошную рану. Казалось, что кровь и мышцы слезали с его костей сами по себе, и вот-вот готовы были показаться обнажённые лёгкие и бешено бьющееся сердце. Но этого не произошло: невидимое существо переключилось на лицо незадачливого музыканта, испортив то, чем он больше всего гордился, глубокими, тянущимися от лба до подбородка царапинами, что всё ещё сопровождалось невыносимым криком, идущим из самого нутра. От невероятной боли мозг Ореана, поняв, что не справляется, решил отключить своего пользователя от сознания, оставив его истекать кровью из прокушенной, разодранной шеи.       Он бежал от людей, а настигли его собаки. Откуда они взялись? Да ниоткуда. Такая же обыкновенная бродячая стая, скольких немало на улицах загибающихся сёл. Не мог знать, что случится подрыв… Так и не мог знать, что, выйдя за забор отцовского дома, вдруг встретит свою смерть. Да… миром правят собаки.       Осталось всего двое: парень и девушка. Когда Ореан безжизненно откинулся на кресле, она подняла со стола лицо, приклеенное к нему сразу же после смерти Скайлера, и вновь уставилась на Грега, кажется, пытаясь привлечь его взглядом. Но он совершенно ничего не заметил: веки на бледном лице были опущены, как и всегда после слов названного друга. Может, он вновь переживал события того дня в своей голове, а, может, понимал, что следующие слова будут касаться и его, и так пытался исчезнуть из этой комнаты.       Мне нравилось наблюдать за ними. Лишённая и лишившийся. Желавшая внимания и желавший остаться в покое… а вышло наоборот.       – Знаете, как бы мне хотелось дать право слова вам обоим… – нарушил тишину я. – Как минимум это было бы смешно. Но чтобы вы не устроили тут взаимное уничтожение, так ни к чему и не придя, вернёмся к нашей очереди… Ванда, ты чего там? Как себя чувствуешь?       – А…? – в полной прострации повернулась она. – Я не знаю… Лекарства так никогда не действовали… Мне… очень плохо, правда. Прямо как тогда. Хорошо, что я не могу встать. Не хочу навредить кому-нибудь ещё.       – Я обещаю, что тут твоей голове ничего не угрожает. Согласись, приятнее разговаривать с человеком в ясном уме.       – Да. Спасибо… Я боюсь, что проснусь снова. Люди умирают здесь… тоже хочу. Только не обратно… А он… он настоящий? – она показала пальцем на Грега.       – Настоящий. Но пусть это тебя не отвлекает. Хоть здесь дай себе отдохнуть. Ты достаточно натворила, думая… Не то чтобы о нём, хоть считала наоборот. Скорее о них обоих.       – Мне повезло родиться идиоткой…       – И опять. Вы все как будто специально эти слова говорите, чтобы снять с себя ответственность. Послушай вас, так тут нет ни одного умного, одни дураки да идиоты.       – Но я ведь… Не зря ведь все… считали так обо мне. Я не знала, какой мне быть. Я хотела быть доброй… Я хотела любить, как и все…       – Пошли розовые сопли… Я то хотела, я это хотела. А получаем на выходе мужичка с четырнадцатью колотыми и тремя резаными. Две сломанные жизни по цене одной!       – Мне… жаль, – она опустила голову, вытянула вперёд руку и, закатав рубашку до локтя, продемонстрировала вытянутые шрамы на предплечье.       – Ну, и? Я об этом знаю.       – Я просто хотела показать… Я добровольно… Мне хотелось уйти, но мне не дали. Я не хотела больше никому навредить. Особенно… Как же я ужасна… – из её повлажневших глаз покатились слёзы. – Как я ужасна…       – Особенно кому? Марии? – парня, упорно следившего за нашим диалогом, резко передёрнуло. – Надеюсь, её не ждёт такая же история, как у Ребекки. Она в приюте. Семья твоего мужа отказалась брать её. Нагуляла, говорят.       – В приюте… Нет… Боже, за что…? Что же я наделала…? – она говорила ещё что-то, но всхлипы и плач мешали ей.       – Вот и пошли сожаления. Слёзы, сопли… Надо было думать раньше. Думать, что ты делаешь со своей жизнью, Ванда. Когда ты пытаешься быть другим человеком… Вот как оно кончается.       – Я не хотела… Я не хотела ничего…       – Кого ты пытаешься обмануть? Себя? Как же у неё всё хорошо…! Она счастлива, у неё есть человек, который любит её больше собственной жизни! У неё всё есть: они всего добились вместе…! А я, а что я? Я ни на что не способна. Я ничего не умею… От меня все отворачиваются… А разрушу-ка я свою жизнь! А выскочу-ка замуж за первого встречного, и сделаю ему ребёночка, чтобы показать, что могу! – её плач к тому моменту перерос в рыдания. – А назову я точь-в-точь как подружку, на которую хотела быть похожей, чтоб все точно догадались…! Вся твоя жизнь стояла на зависти… На мысли, что у всех всё хорошо, кроме тебя. Мне жаль тебя, искренне жаль… Но ты сама довела себя до такого.       – За что…? За ч-что…?       – А ты за что? Ты даже не своего муженька прикончила, как Вера. А просто какого-то парня, который тебе за твою нелёгкую работу, между прочим, денег дал. Доченьку-то кормить надо… А чтобы нормально работать, мы ни-ни. За что, Ванда? Сколько мужиков было, так всё хорошо. Но вдруг он! Надо выследить, зарезать…       – Он… Он сказал мне, что меня любит… Я думала… Что всё наконец исправится… Я говорила с ним, думала, что могу довериться… а потом… Оказалось, что он женат…!       – Да уж. Мы тут судим людей за пособничество террористам, а ты с неисполненной максималистской мечтой взрослой маленькой девочки… Ладно. Я понимаю, что к тому моменту твоё ментальное здоровье начало подкашиваться… Но кто, скажи мне, был в этом виноват? Кто себя выстругал под то, что ничего не заслуживает в жизни, кроме как быть брошенной на дно? У Олеандра отец – домашний тиран. У Скайлера – отчим с тараканами в голове. У Брауна – неполная семья и болезнь. У Грега вообще никого не осталось к его совершеннолетию. Все они в той или иной степени считали, что должны затонуть… А у тебя что? Любящие родители, понимание в семье… И дочь-проститутка с комплексом неполноценности... И ладно бы ты так и осталась. Пусть в обществе не принято, но любая работа достойна, если не приносит вреда людям... Но ты… загубила две невинные жизни.       – Я хочу всё исправить… пожалуйста… дайте мне всё исправить…       – Что брошено… Кто знает. Это я говорю так… Может, твоя дочь вырастет и станет хорошим человеком. Но мы работаем над тобой. И когда ты сможешь пересилить себя, тогда и получишь то, чего больше всего желаешь…       –…правда? – всхлипнула она. – Я смогу… хотя бы увидеть её?       – Может быть… Но вот, что я хотел сказать. Знаешь, Ванда… Ты всё это время представляла идиллией то, что ей не являлось. Была одержима тем, что в итоге тебя и уничтожило. Всегда думала, что чужой лучше тебя… Хотя не жила в его шкуре. Честно, все вы не без греха. У кого-то он больше, у кого-то меньше. Но это не значит, что людей можно делить на “лучший” и “худший”, “достойный” и “недостойный”. Вы все в итоге закончите одинаково… Отсюда и вытекает вопрос: так и зачем настолько усложнять себе и без того короткую жизнь, чтобы определить, достойны ли вы того, что имеете, или нет? Подумай над этим, Ванда. Хоть не во время жизни, так после смерти. Чего ты там была недостойна? Хорошего человеческого отношения…? А что, твоя лучшая подруга для тебя – никто? Нелегко ей стало тянуть сразу двоих самопровозглашённых отбросов, когда тебя вдруг переклинило. Но она справлялась. Или что, скажешь, что Мария в тишине ненавидела тебя? Пыталась от тебя как можно быстрее отвязаться…? Так?       – Не-ет… – провыла она.       – Сама ведь понимаешь… А знаешь, у персонажа одной хорошей русской книжки тоже была одна идейка, будто люди делятся на достойных и недостойных… Так он троих уничтожил. Себя в том числе. Напоминает мне тебя… Вот только если он думал, что может считаться право имеющим, то ты… вроде бы и говоришь, что не можешь, но на убийство способна пойти, чтобы присвоить что-то себе. Зациклившись на чём-то тобой не являющимся, никак тебя не касающегося и не зависевшего, ты полностью довела себя до сумасшествия… Это того не стоило… Кстати. Ты уже умираешь. Врачи так и не поняли, что твоя болезнь – не проявление твоего психического расстройства… к сожалению. Кто знает, может, они бы могли тебя спасти. И твоя жизнь сложилась бы иначе.       Она внезапно прекратила плакать, посмотрела на меня своими красивыми глазами, белки которых явно пожелтели даже в приглушённом свете, и тут же схватилась за правый бок. Её вдохи стали прерывистыми, и она скрючилась на кресле, пытаясь хоть как-то совладать с отказывающим дыханием. Из её ноздри побежала кровь, больше похожая на подкрашенную воду и Ванда, тяжело вздохнув, закрыла глаза.       Да… Не повезло ей во время выполнения служебных обязанностей подцепить от кого-то гепатит, чтобы психозы её отравленного аммиаком мозга легко можно было скинуть на ментальное состояние. Эта Ванда – вообще невезучий человек. Обидно, что это невезение довело её до вот таких действий… Но всё работает никак иначе. В череде неудач человек совершенно забывает про свои успехи, отчего они кажутся ему совершенно незначительными, несуществующими…       – Что-ж, Грег. Или… Правильно говоря, Грей? Ты у нас снова последний… Ох и любишь же ты понаблюдать за чужими страданиями! С тобой я уже поздоровался, так что твой черёд.       – Здрасьте… – выдохнул он, раскрывая глаза.       – И всё? Что, даже не скажешь, будто я слишком жестоко поступил с твоими друзьями?       – Кажется, я помню то, чего не следует. Я уже и забыл, как эти “мои друзья” выглядят… Ну, нормально, в смысле. Да и самому мне не особенно привычно в этой коляске сидеть… Напоминаете так о прошлом?       – Вообще-то о твоём настоящем. Именно тебе-то пора уже и запомнить, что последний никогда не помнит лишнего. Это наш небольшой подарок тому, кому не удалось исправиться, но удалось пройти через весь устроенный друзьями ужас, оставшись в относительном моральном здравии…       – И передать эстафету – тоже подарок? На что я вообще надеялся…? Что уж я за спасатель такой, вокруг которого никого не осталось?       – Да. Беру свои слова обратно: кажется, хоть что-то ты и запомнил. Не знаю, какой уж из тебя спасатель… И кто тебя вообще таким назвал, кроме тебя.       – Тупой вопрос задам, можно?       – Конечно. Я мастер ответов на ваши тупые вопросы!       – Наверное, уже задавал. Если бы я не доверился Орен… ану… Не знаю. Если бы порвал с ним всё в последний момент. Сколько лет я бы ещё мог прожить… с Марией и Чарльзом? Я спрашиваю не потому, что считаю себя каким-то важным, не подумайте! Просто… просто…       – А ты что это у нас, Грег, пока сидел тут, уверовал? Поверил, что тебе твоя жизнь предначертана? Да откуда же я знаю… Может, ещё так под восемьдесят. Может, на следующий день, как ты умер, на ваш город ядерная бомба упала!       – Правда!? – встрепенулся он.       – Да нет… Это я к примеру. Грег… ну не знаю я, правда. Я не сценарист. Я режиссёр… к тому же, режиссёр только здесь, а не в жизни. Вот только не думай, что если, о нет, твоё убеждение о конечности смерти оказалось неправдой, то и все твои остальные убеждения летят куда подальше… Как ты там говорил… “когда люди говорят про судьбу…” – я кивнул в его сторону.       –…мне не хочется больше общаться.       – А почему?       – Потому что… Что? Почему мы вдруг об этом…?       – Расскажи, Грег. Расскажи, почему тебе не хочется общаться с людьми, если тебе вдруг заявляют, что всё предопределено.       – Э-э… ладно… Потому что тогда жизнь кажется глупой. Если ничего нельзя изменить, и все действия в итоге ведут к одному и тому же… Какой тогда смысл что-то делать? Как-то… ну… выстраивать что-то… Как же сумбурно я говорю! Сейчас, погодите…       – В целом, из твоих слов я понял, что если у человека забрать выбор, то он потеряет смысл жить. И в этом есть правда. Кто ведь не хочет думать, что имеет контроль над своей жизнью? Но это странно слышать от тебя…       – Почему? Извините… Я ведь говорил, что тупой вопрос. Думал просто, что можете мне об этом сказать… Выглядите, как будто можете.       Я вздохнул.       – Я не про этот твой вопрос. Я вообще про всю твою жизнь. И смерть. В этот раз остался, в прошлый раз остался, в позапозапрошлый раз… Не потому, что ты везучий. Потому что это часть тебя.       – Я понимаю, почему, кажется… Когда вы меня с Оваксом сравнили. Послушать его было… интересно. У меня такое чувство, что его жизнь просто прошла мимо… единственным его выбором в жизни было уйти на войну… А потом как-то… А у меня было столько выборов. Такое чувство, что я столько всего мог сделать. А я сидел и гнил дома. Даже в эту мерзопакостную группу не попал бы, если бы предыдущего басиста не убили… Мне стыдно перед ним… Мне не следовало занимать его место. Ох! Это так цинично звучит! Я… Я в том смысле, что он был лучше меня. Я не хочу, чтоб кто-то прошёл через все, как я… – он замолчал, выжидая моей реакции.       – Продолжай, – бросил я.       – Хорошо… Наверное, я такой лицемер. Говорю другим делать что-то, а сам при этом спокойно себе гнию. Гнил бы, если бы не… Простите. Мне всё ещё слишком трудно говорить и вспоминать… Вы… специально Ванду взяли, да…? Теперь я понимаю, к чему это всё “скажи, что любишь…” Я и не думал, что кому-то можно завидовать, при наличии меня рядом…       – Я ведь сказал. Завидовала она не твоему существованию… А вам двоим. То, что вы, вопреки тебе, твоей начавшейся депрессии и твоему общему складу наблюдателя за жизнью, смогли построить ваш личный маленький мир, где оба были счастливы. А в остальном… ты прав. Ты не жил. Ты просто родился и умер через двадцать четыре года. Да и ещё постоянно по юности делал больно той, что несмотря ни на что была за тебя. Что же она в тебе нашла такого… Может, вас просто склеило время.       – Вы… можете как-то передать им, что…? Ладно. Ничего, простите…       – Не смогу. Она бы не подошла по нашим правилам. Чарльз вообще… Ладно, ты понимаешь. Что бы натворить успел четырёхлетний ребёнок? Ты должен будешь сказать им всё сам.       – Только вот когда это ещё будет… Такими темпами, мне кажется, что никогда. Тут за столом места под две футбольные команды. Нас ведь было много, так…? Да и Дюрпла я не вижу… Не знаю реального имени, извините.       – Догадливый малый. Кто знает, может, следующим окажешься ты? Ты знаешь, что надо делать.       – Честно… Понятия не имею.       – Ты всё назвал сам… И, пожалуй, наш диалог уже движется к концу. Странно, я ожидал чего-то грандиозного от тебя…       – А я не хочу грандиозного. Я… хочу просто остаться в покое. Я устал. Я сейчас вновь всё забуду, и всё начнётся сначала. Я два раза пытался умереть… Спасибо отцовской болячке, что она всё же сделала своё дело и со мной. Чувствовать, как медленно прощаешься с миром в зашторенной комнате после всего, что случилось, было даже приятно… Хотя я всегда боялся умереть. Я больше не хочу просыпаться ни от вашего голоса, ни от голоса огромной белой кошки. Я хочу навсегда… Я ведь умер своей смертью. Зачем я здесь…?       – Ты перестал принимать таблетки, чтобы умереть. Так не выйдет. Решил нас обмануть, сжульничать… Ага. Как будто мы твой полёт с лестницы не видели.       Он закрылся руками, и мне показалось, что он плачет. Значит, ни одной фразы из него больше не вытянуть… Своей смертью, так своей смертью. Я принялся ждать: сначала Грег заёрзал плечами, пытаясь отмахнуться от боли в нижней части спины, но с каждым его движением она становилась всё невыносимее. Затем ладони с длинными пальцами оторвались от лица, чтобы прижаться к изнывающим почкам, однако поняв, что простым подпиранием спины руками он уже ничего не сделает, он лёг на стол и замер.       – Ищи жёлтые цветы, Грег. Ищи жёлтые цветы…       Он выдавил слабую ухмылку и, издав громкий, протяжный стон, перестал дышать.       Ну, вот и всё. Можно включить висевший прямо надо мной проектор в большой пластиковой коробке (он не особенно нужен был здесь: это так, часть антуража, передающая эпоху – раньше он вообще был из металла, с двумя большими бобинами, и стоял прямо передо мной), но мне что-то не хочется: всё равно буду знать каждый их шажок. Сюжет первых серий не особенно интересен, пока эти, как мы их между собой небрежно называли, спрунки, хоть что-нибудь начнут делать, а не просто будут купаться в блаженном неведении.       Грег прав: Деррил и правда не сидел на своём месте в полной тишине. Человек, что смог воспротивиться своему пользователю хотя бы здесь… Молодец. Что-ж… теперь его ждёт только радость.