Обычный день техника класса "А" Дормана (13 Часть)

Грейвпорт, EIO-610. 7:00 Хан Дорман проснулся от низкого гудения кофемашины, включенной по таймеру с вечера. Его небольшая квартира в Грейпорте утопала в сером полумраке: утренний свет пробивался сквозь щели металлических жалюзи, отбрасывая тонкие полосы на потертый линолеум, покрытый пятнами от пролитого кофе. Стены украшали выцветшие плакаты старого Грейвпорта — некогда яркие небоскребы, теперь превратившиеся в ржавые руины под серым небом. На деревянной полке, прибитой криво, пылились книги с потрепанными корешками, старый радиоприемник с треснувшей ручкой настройки и модель реактора — миниатюрный макет с пластиковыми стержнями, который Хан собрал для Узи, когда ей было семь, в надежде увлечь ее наукой, дабы она не пошла по стопам матери. Над кроватью, на гвозде, висело старое фото в деревянной рамке: Узи, четырехлетняя, с фиолетовыми косичками, смеется рядом с матерью, чья улыбка была такой же теплой, как солнечный день. Ее смерть оставила в Хане пустоту, которую он пытался заполнить заботой об Узи. Он потянулся, суставы хрустнули, плечи заныли — годы работы отпечатались в теле хронической усталостью и ноющей болью в спине. Хан встал, надел серую футболку с пятном от кофе на груди и потрепанные джинсы, порванные на колене. Его шаги по холодному полу отдавались слабым скрипом. Он подошел к комнате Узи, приоткрыл дверь, которая жалобно скрипнула ржавыми петлями. Внутри царил хаос подросткового бунта: черные стены, увешанные фиолетовыми плакатами с черепами, готическими надписями и текстами панк-групп; мигающие гирлянды, отбрасывающие резкие тени на облупленную краску; запах ванильных духов, смешанный с ароматом лимонных чипсов, машинного масла и слабым металлическим привкусом от разобранной электроники. На полу валялись мотки проводов, пустые пачки из-под чипсов, старый ноутбук с наклейками Screw the System, а также разобранные платы с микросхемами. Узи спала, свернувшись под покрывалом с вышитыми черепами, ее фиолетовые волосы разметались по подушке, как лужа краски. Из-под кровати торчал провод. Ее дыхание было тихим, почти неслышным, и Хан замер, глядя на дочь. В этот момент она казалась такой же хрупкой, как в детстве, несмотря на ее бунтарский нрав. — Спи, дочка, — шепнул он, голос мягкий, пропитанный усталой нежностью. Он аккуратно прикрыл дверь, стараясь не скрипеть петлями, и вернулся на кухню. Кухня была тесной: старый холодильник с облупленной краской, потрепанный стол с вырезанными инициалами Узи, пара шатких стульев. Хан включил тостер, бросил в него два куска ржаного хлеба, от которых пошел слабый запах горелого — тостер давно барахлил. Он открыл холодильник, где лежали скудные запасы: два яблока, банка сардин с мятой крышкой, полбутылки молока, просроченный йогурт с плесенью. Хан взял яблоко, его кожура была тусклой, но еще крепкой, и ловким движением ножа вырезал звездочку — старый ритуал, чтобы поднять Узи настроение, когда она была младше и капризничала за завтраком. Кофеварка булькала, наполняя воздух горьковатым ароматом, который немного прогонял утреннюю усталость. Хан написал записку на желтой салфетке, валявшейся на столе: "Узи, ешь. Не ворчи. Люблю, папа <3", нарисовав кривое сердечко синим фломастером. Записка легла рядом с тарелкой, где уже лежали слегка подгоревшие тосты и яблочная звездочка. Он надел синюю рабочую куртку, потрепанную, но с гордой нашивкой "Минотавр: Техник А-класса", вышитой белыми нитками. Каска с треснувшим стеклом легла на голову, ключи от пикапа Voltex-88 звякнули в кармане. Хан взял термос с кофе, проверил аптечку в сумке — бинты, антисептик, портативный дозиметр, таблетки. Замок щелкнул, и Хан спустился по скрипучей лестнице подъезда, пахнущей сыростью и ржавчиной, к своему пикапу. Пикап Хана, старый, но работающий как часы, выехал из двора, оставляя за собой облако сизого дыма. Мотор гудел неровно, подвеска скрипела на каждой кочке. Хан включил радио, и кабину заполнил голос какого-то журналиста, пропитанный искусственным энтузиазмом пропагандистского монолога: — Доброе утро, граждане EIO-610! Атомные технологии вознесли EIO-610 на вершину прогресса, превратив наш город в маяк науки и мощи! Восемьдесят процентов электроэнергии вырабатывается нашими ядерными реакторами, чьи сердца бьются в унисон с вашими мечтами о светлом будущем. Комплекс «Минотавр» — жемчужина инженерной мысли, где передовые химические производства и ядерные реакторы высшего класса создают энергию, материалы и технологии для всей планеты. Здесь рождаются плутоний для звезд, тритий для термоядерных систем, изотопы для спасения жизней в больницах и оружие для защиты нашей цивилизации. Хотите стать частью этого величия? Присоединяйтесь к команде «Минотавра»! Высокая зарплата, гибкий график, современное оборудование и возможность приложить руку к созданию будущего ждут вас. JcJenson ценит каждого, кто готов трудиться ради процветания EIO-610. «Минотавр» — это не просто работа, это гордость нашего государства, символ прогресса и силы. Звоните по номеру 0800-MINOTAUR и станьте героем завтрашнего дня! Вместе мы зажигаем звезды! Хан выключил радио резким движением, его пальцы сжали ручку настройки так, что она хрустнула. — Дерьмо, — пробормотал он, чувствуя, как пропаганда вызывает тошноту. Высокая зарплата? Да, но за вычетом налогов и штрафов JcJenson она уже не казалось такой величественной. Гибкий график? Смены по 12 часов. Современное оборудование? Ну, относительно. Постоянно что-то ломалось. Гримхолд, промышленный район на окраине города, был мрачным и угнетающим. Улицы, покрытые трещинами и лужами с радужной пленкой, тянулись мимо ржавых домов с облупленной краской и разбитыми окнами, за которыми мелькали тусклые тени жителей. Граффити на стенах кричали о боли района, нарисованные грубой краской. Воздух был густым от угольной пыли, озона и слабого металлического привкуса, оседавшего на языке. Фонари мигали тусклым желтым светом, едва разгоняя утренний сумрак, который казался вечным. Заброшенные склады с провалившимися крышами и пустыри, заваленные ржавым хламом — старыми трубами, колесами, обломками, — усиливали ощущение безысходности. Хан заметил патруль, обыскивающий дрона у обочины: двое охранников в черной броне прижали его к стене, пока третий копался в его сумке. Хан сжал руль, думая об Узи. "Только бы не вляпалась в их проверки…" — мелькнула мысль, от которой сердце сжалось. Через полтора часа поездки впереди вырос комплекс «Минотавр» — ядерно-химический гигант, чьи дымящие градирни возвышались над горизонтом, как башни ада. Их силуэты, окутанные паром, напоминали скелеты древних чудовищ. Трубы химических центрифуг, покрытые пятнами ржавчины, извивались вдоль стен, их стальной блеск контрастировал с облупленной серой краской зданий. Бетонные оболочки энергоблоков, высотой с десятиэтажный дом, напоминали саркофаги, скрывающие смертельную начинку. Низкий гул турбин проникал в кости, воздух пах озоном, едкими химикатами и раскаленным металлом. Хан припарковался у входа, взглянул на портативный счетчик ионизирующего излучения — 0.73 мкЗв/ч, чуть выше нормы, но терпимо для Гримхолда, где прошлые мелкие аварии на «Минотавре» оставили следы цезия-137 и стронция-90 в почве и воздухе. Он вдохнул едкий воздух, чувствуя привкус металла на языке, и направился к КПП, сжимая термос в руке, словно талисман. На КПП стояли дроны-охранники в черной броне. Первый потребовал карту допуска, сканируя радужку Хана холодным биометрическим лучом, который обжег глаза, оставив пятна перед зрением. Второй провел детектором радионуклидов, медленно водя им вдоль куртки, сумки, термоса и ботинок Хана, покрытых пылью Гримхолда. Третий вручную обыскал его, грубо задев локтем термос, который чуть не упал на бетонный пол. Хан поймал его в последний момент, сжав зубы, чтобы не выругаться, и молча выдержал процедуру, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Его сердце билось быстрее, чем хотелось, но он знал: любое лишнее слово — и охранники найдут повод для штрафа или задержания. — Проходи, — буркнул охранник, его голос был механическим, лишенным эмоций. Стальные ворота открылись с оглушительным лязгом, от которого задрожали кости. За воротами открылся мир «Минотавра» — технологический лабиринт, где каждый звук, запах и движение напоминали о мощи и скрытой угрозе. Гул линейных ускорителей, низкий и пульсирующий, смешивался с шипением химических линий, выпускающих пар. Воздух был пропитан запахом озона, едкими испарениями фтора, фосгена и слабым металлическим привкусом, который оседал во рту. Стены, покрытые облупленной краской и маркировкой "Опасно: Радиация" или "Токсичные газы", отражали тусклый свет мигающих ламп, создавая резкие тени. Трубы, змеящиеся под потолком, гудели от давления, их поверхность была горячей даже через изоляцию. Комплекс «Минотавр» был важен для EIO-610, питая энергетику, медицину, промышленность и вооружение. Здесь работали установки, каждая из которых была шедевром инженерии и потенциальной ловушкой, требующей строгого контроля: Ядерный энергетический реактор: Энергоблок мощностью 1.2 ГВт, снабжающий город энергией. Его бетонная оболочка (толщина 1.5 м), усиленная свинцовыми плитами, гасила радиацию до безопасных значений. Турбины, вращающиеся со скоростью 3000 об/мин, издавали гул, от которого дрожал пол, а паропроводы шипели, выпуская белые облака. Четыре испытательных реактора: Компактные установки с графитовыми замедлителями, производящие плутоний-239 и тритий для термоядерных бомб и научных экспериментов. Каждый работал с урановыми стержнями. Линейные ускорители частиц: Двадцать машин длиной 18–25 м, создающих изотопы для медицинских сканеров и нейтронного оружия. Сверхпроводящие магниты, охлаждаемые жидким гелием (-269°C), издавали низкий гул, а вакуумные камеры искрили от высоковольтных разрядов. Установка синтеза фтора: Система герметичных реакторов и трубопроводов, где под давлением и температурой 1000°C производился фтор — реактивный газ для обогащения гексафторида урана (UF₆) и химической промышленности. Цех фосгена: Бронированные камеры высотой 8 м, синтезирующие фосген (COCl2) для производства пластмасс и прекурсоров. Герметичность поддерживалась вакуумными насосами. Производство трития: Реактор, облучающий литий-6 нейтронами для получения трития — ключевого компонента термоядерных устройств. Фон радиации в цехе достигал 5 мкЗв/ч, а утечка трития (газообразного) могла вызвать внутреннее облучение через дыхание. Фильтры и дозиметры минимизировали угрозу. Синтез хлорфторуглеродов (ХФУ): Линия из колонн и конденсаторов, создающая хладагенты. Побочные газы, такие как HF, делали воздух токсичным, но усиленная вентиляция обеспечивала безопасность. Синтез серной кислоты: Контактный процесс в колоннах высотой 12 м, превращающий SO₂ в SO₃ и H₂SO₄ для удобрений и металлургии. Каждая установка требовала внимания, но при соблюдении протоколов работа была безопасной для профессионалов вроде Хана. Он шагал по коридору, чувствуя давление: гул машин, запах химикатов, тепло труб, мигающий свет. Риск был частью работы, но Хан знал свое дело, и это придавало уверенности. У турникета ждал Оливер, начальник цеха. Его синие глаза сверкали холодной злобой, лицо, покрытое шрамами, казалось высеченным из камня. Короткие седые волосы торчали из-под каски, а голос резал, как стальной клинок: — Дорман, Грант, в цех PF₃. Вентили в секции нужно проверить. Шевелитесь, или отправлю на переработку отходов! Хан кивнул, стараясь не встречаться с ним взглядом, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Грант, дрон с бледно-зелеными глазами, хмыкнул, поправляя ремень с инструментами: — Оливеру бы самому туда слазить. Пускай дышит этой гадостью, а не орет. — Не каркай, — буркнул Хан, но уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Хан знал: Оливер жесток, но профессионал. Без его железной хватки «Минотавр» давно бы развалился. Работа с PF₃ была стандартной, а костюмы гарантировали безопасность. — Пошли, — сказал Хан, поправляя сумку с аптечкой, дозиметром и запасным фильтром. — Опять эти чертовы вентили, — проворчал Грант, но последовал за ним, его шаги гулко отдавались по металлическому полу.

***

Цех трифторида фосфора (PF₃) был тесным лабиринтом ржавых труб, низких потолков и мигающих ламп, отбрасывающих резкие тени на стены, покрытые пятнами коррозии и желтой маркировкой "Опасно: PF₃". Воздух был пропитан слабым шипением газа, которое пробивалось даже через фильтры противогазов. Хан и Грант натянули защитные костюмы — c герметичными масками. Фильтры пахли резиной, стекла противогазов слегка запотевали от дыхания, ограничивая обзор, а шланги подачи воздуха цеплялись за трубы, заставляя двигаться осторожно. PF₃ был токсичным газом, но мелкие утечки, не представляли серьезной угрозы при правильной защите. Задача требовала аккуратности и опыта, которыми Хан и Грант обладали в избытке. Хан подошел к первому клапану — стальному монстру диаметром 40 см, покрытому ржавчиной и следами старых ремонтов, с выгравированной маркировкой "Секция 7-A". Наручный планшет, закрепленный на запястье, пискнул, показывая давление 48 бар — выше нормы (40 бар), но не критично. Газоанализатор на поясе мигнул зеленым, подтверждая концентрацию PF₃ на приемлемом уровне. — Течь вот тут может образоваться, — сказал Хан, указав на клапан, его голос звучал глухо через маску. — Давай заделывать, — отозвался Грант, беря второй гидравлический ключ — тяжелый, весом 3 кг. Они работали слаженно, как отлаженный механизм. Хан крутил ключ, чувствуя, как металл сопротивляется, а пот заливает глаза под маской, несмотря на встроенную вентиляцию костюма. Грант менял изношенные фторкаучуковые уплотнители, покрытые коркой от газа, его пальцы двигались быстро, несмотря на громоздкие перчатки, которые скрипели при каждом движении. Металл клапана скрипел, издавая высокий звук, от которого закладывало уши. — Оливер опять панику наводит, — буркнул Грант, затягивая болт с усилием, от которого его плечи напряглись. — Лучше так, чем потом всем конец, — ответил Хан, проверяя газоанализатор. — Серьезно? — Грант хмыкнул, его голос был приглушенным маской. — Это же просто PF₃, не фосген. Надели костюмы, починили, ушли. Оливер делает из мухи слона. — А ты хочешь, чтобы он нас на фосген отправил? — Хан прищурился, хотя Грант не видел его лица через мутное стекло. — Тьфу, — Грант сплюнул в сторону, но его голос дрогнул. — Помнишь, как в прошлом году там утечка была? Двое техников не вернулись. Хан кивнул, вспоминая тот случай: трещина в уплотнителе, два техника без фильтров, задыхающиеся на полу. Мысль об этом до сих пор жгла. — Поэтому и проверяй уплотнители дважды, — сказал он, затягивая последний болт на первом клапане. Через 50 минут три вентиля были проверены. Первый клапан перестал шипеть через 15 минут после замены уплотнителя. Второй потребовал двух новых прокладок, которые Грант вырезал из запасного комплекта, ворча при этом. Третий клапан оказался сложнее: его штурвал был изношен, и Хан с Грантом потратили 10 минут, чтобы снять его и поставить новый из ящика с запчастями, покрытого пылью. Газоанализатор показал норму — 0.005 ppm, давление стабилизировалось на 40 бар. Хан снял противогаз, чувствуя, как фильтр оставил едкий привкус во рту. Он вытер пот со лба тыльной стороной перчатки, пальцы дрожали от напряжения, но работа была сделана чисто. — Пойдем, — сказал он Гранту, снимая костюм и аккуратно складывая его в герметичный контейнер для дезактивации. — Кофе бы сейчас, — проворчал Грант, массируя шею, затекшую от тяжелой маски. — В столовой нальешь, — буркнул Хан, но уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он чувствовал удовлетворение: еще одна задача выполнена, без ЧП.

***

Столовая «Минотавра» была унылым местом, пропитанным усталостью и безысходностью. Белые стены, покрытые трещинами и пятнами от старых протечек, отражали тусклый свет мигающих флуоресцентных ламп, которые гудели, как рой насекомых. Запах прогорклого масла от фритюрницы смешивался с резким ароматом дезинфицирующих средств, которым мыли полы. Пластиковые столы, исцарапанные и шаткие, стояли неровными рядами, их ножки скрипели при каждом движении. В углу гудел автомат с кофе, выдающий горькую бурду, которую пили только от безысходности. Хан и Грант сели за стол у мутного окна, через которое виднелись дымящие градирни, их силуэты растворялись в сером тумане. Перед ними стояли подносы с серой массой, которую тут называли едой — нечто среднее между картофельным пюре и протеиновым концентратом. Хан ковырял вилкой, не чувствуя аппетита, Грант жевал с кислой миной, словно еда была личным оскорблением. — Думаешь, успеем в срок? — тихо спросил Грант, отодвинув поднос и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Надо успеть, — ответил Хан, глядя в окно, где пар от градирен поднимался к серому небу. — Если нет, а Оливер нас живьем закопает. — Я своего пацана уже недели не видел, — Грант опустил взгляд, его голос стал тише, почти шепотом. — Эти смены меня доконают. Жена говорит, он меня забывать начал. — Понимаю, — Хан кивнул, его тон смягчился, в груди кольнуло. Он вспомнил Узи, ее злость, хлопающую дверь. — Мы же ради них тут, да? Чтобы у них было тепло, еда… хоть что-то. Разговор прервала Лена, новенькая техник из цеха фосгена. Ее лицо было беспокойным, под глазами темнели черточки испуга, а руки нервно теребили край рукава форменной куртки. Она остановилась у стола, держа поднос с такой же серой массой и стаканом мутной воды. — Хан, верно? — спросила она, ее голос дрожал, но она пыталась держать себя в руках. — Я Лена. Только начала, и… я не знаю, справлюсь ли. — Сначала всегда тяжело, — Хан улыбнулся, хотя усталость тянула уголки губ вниз. — Шаг за шагом, Лена. Если что, спрашивай. Я тут давно, знаю, как не вляпаться. — Спасибо, — она слабо кивнула, но ее взгляд был полон тревоги, как у человека, ступившего на минное поле. — Просто… вчера в цехе фосгена датчик зашкалил. Показал 0.12 ppm. Я думала, это конец. — Датчики любят паниковать, — вмешался Грант, жуя кусок хлеба, который крошился в его руках. — Проверь фильтры, и все будет норм. — А если не норм? — Лена посмотрела на него, ее пальцы сжали поднос. — Тогда беги, — Грант хмыкнул, но, увидев ее испуг, добавил: — Шучу, новенькая. Слушай Хана, он знает, как не сдохнуть. Хан бросил на Гранта укоризненный взгляд, но тот только пожал плечами, продолжая жевать. — Лена, главное — не торопись, — сказал Хан, его голос был спокойным, но твердым. — Проверяй оборудование дважды, держи аптечку под рукой. Если Оливер начнет орать — не принимай близко к сердцу. Он всегда орет, но без него тут был бы хаос. — Легко сказать, — пробормотала Лена, но ее губы дрогнули в слабой улыбке. — Спасибо, Хан. Правда. Она ушла к соседнему столу, ее шаги были неуверенными, а поднос дрожал в руках. Грант проводил ее взглядом, его зеленые глаза сузились: — Сломается через месяц. Максимум два. — Может, и нет, — возразил Хан, хотя в глубине души сомневался. — Как скажешь, герой, — Грант усмехнулся, но в его голосе не было злобы, скорее усталое уважение. Оливер вызвал Хана по рации, его голос трещал с помехами: — Дорман, к ускорителю №12. Проверь на неисправности. Живо! Хан и Грант направились в зал ускорителей, их шаги гулко отдавались по металлическому полу, покрытому пятнами масла. Линейный ускоритель №12 был стальным цилиндром длиной 20 м и диаметром 1.2 м, окруженным сверхпроводящими магнитами, охлаждаемыми жидким гелием (-269°C). Вакуумная камера производила изотопы — стронций-90 и технеций-99. Молибденовые электроды искрили, издавая слабый треск, сенсорные экраны показывали плотность потока. Провода в свинцовой оплетке, охлаждаемые жидким азотом (-195°C), змеились по полу, создавая лабиринт, где легко было споткнуться. Воздух в зале был холодным, а гул магнитов отдавался в груди. Хан подключил тестер к панели управления — старому монстру с облупленной краской и десятком кнопок, покрытых пылью. Сопротивление магнитов — 0.02 Ом, норма. Но один предохранитель (1000 В) перегорел, его обугленный корпус валялся в пыли под панелью. — Старая хрень, — пробормотал Хан, заменяя его новым из ящика с запчастями, который пах ржавчиной. — Как Селлафилд, — хмыкнул Грант, стоя у пульта и листая журнал проверок. — Помнишь, что там было? — Пожар, 57-й год, — кивнул Хан, его голос был мрачным. — Графитовый реактор загорелся из-за плохого охлаждения. — Похоже на наш реактор, — Грант сплюнул на пол. — Такая же рухлядь. Хан откалибровал ток (600 А) и проверил датчики нейтронного потока, которые мигали зелеными цифрами. Ускоритель заработал стабильно, экраны показали норму. Хан вытер руки тряпкой, пропитанной машинным маслом, чувствуя, как усталость оседает в костях. — Поехали дальше, — сказал он, бросив взгляд на Гранта. — К реактору? — Грант скривился, как от зубной боли. — Куда ж еще, — Хан вздохнул, поправляя каску, которая сидела на голове чуть криво. Сам реактор — 10-метровый гигант с графитовым замедлителем и 250 урановыми стержнями в магниевом сплаве — напоминал Селлафилдский. Тот реактор загорелся из-за несовершенной конструкции: слабое охлаждение, ручные датчики, плохая вентиляция привели к перегреву и выбросу йода-131, загрязнившего окрестности. Реактор «Айс» был современнее, с автоматикой и датчиками, но его нестабильность вызывала у Хана отвращение. Он производил плутоний-239 и тритий для термоядерных бомб, но страдал от постоянных поломок и неисправностей.Грант ненавидел эту машину не меньше, его зеленые глаза сузились, когда он взглянул на реактор: — Эта штука — говно. Даже Оливер, казалось, смотрел на реактор с плохо скрываемой тревогой, хотя никогда не признавал этого вслух. Дозиметр Хана показывал 1.28 мкЗв/ч — терпимо благодаря бетонным стенам и свинцовым плитам. Пульт управления был старым, но все обслуживалось в срок и не вызывало беспокойства: аналоговые датчики с дрожащими стрелками, мигающие красные лампы, ржавые рычаги с облупленной краской. Жидкий натрий (600°C, давление 12 бар) шипел в контурах охлаждения, создавая низкий гул, от которого вибрировал воздух. Хан скомандовал техникам, стоявшим у пульта: — Запускаем цикл. Грант проверил датчики нейтронного потока, его пальцы двигались быстро по панели, несмотря на усталость: — Все в норме, но я этой хреновине не доверяю. — Никто не доверяет, — буркнул Хан, следя за пультом, где стрелки медленно ползли вверх. — Работай. Техники запустили процесс. Стержни загудели, натрий зашипел громче, датчики мигали, показывая стабильный поток нейтронов. Хан стоял у пульта, сверяя показатели: температура 580°C, давление 11.8 бар, нейтронный поток в норме. Но в груди росло беспокойство, как всегда, когда он был рядом с этой машиной. Он знал, что при соблюдении протоколов риск минимален, но мысль о новом Селлафилде не отпускала. В 14:30 началась выгрузка отработанного топливного стержня. Реактор сдвинули по рельсам, чтобы сбросить топливную сборку в бассейн — бетонный резервуар 7 на 7 м, глубиной 15 м, заполненный водой с борной кислотой. Голубое свечение Черенкова от бета-частиц мерцало в воде, создавая жуткую, почти гипнотическую красоту, которая контрастировала с мрачной атмосферой цеха. Датчики радиации на стенах молчали, пока рельсы не замерли. Раздался оглушительный скрежет, и раскаленный стержень рухнул на свинцовый пол . Датчики взвыли, показывая 25 Зиверт в час (25,000 мЗв/ч) — смертельно опасный уровень. Оливер ворвался в комнату управления, его голос гремел, заглушая сирены: — Дорман, какого черта?! Ты что творишь, долбоеб?! Исправляй, живо! — Это не моя вина! — Крикнул Хан, сердце колотилось, как молот. — Рельсы заклинило, система зависла! Оливер схватил рацию, его пальцы сжали ее до хруста: — Пришлите расходника. Немедленно! Через минуту вошел дрон в синем комбинезоне, бледный, с дрожащими руками, под конвоем охранника с автоматом. Его глаза были полны ужаса, пот стекал по лицу, оставляя дорожки. Оливер ткнул пальцем в стержень, что на камере лежал на полу: — Бери палку, сбрасывай в бассейн. Не сделаешь за минуту — пристрелю. Хан шагнул вперед, его голос дрожал от гнева и тревоги: — Оливер, ему нужен костюм! При 25 Зивертах он получит большую дозу. Оливер резко повернулся, его синие глаза сузились, голос стал ледяным, но расчетливым: — Хан, ты ебнулся? Все защитные костюмы HAZMAT-4 законсервированы в хранилище Б-7. Расконсервация — это долго: нужно подать запрос, получить подпись главного инженера, потом еще провести проверку герметичности и свинцовых прокладок. У нас нет времени! Хан сжал кулаки, его голос дрожал, но он не отступал: — Костюм защитит его! HAZMAT-4 снижает дозу, даст шанс! Оливер шагнул ближе, его тон был холодным, как сталь: — Спасет? Хан, не будь наивным. Начальство не даст добро на расконсервацию. Да и плюнь на это. Это все равно заключенный. Охранник бросил заключенному старый противогаз — потертый, с мутным стеклом, рваными ремнями и фильтром, который выглядел так, будто его не меняли со времен динозавров. Дрон, дрожа, надел его, его пальцы тряслись, пытаясь затянуть ремни, которые рвались под давлением. Он взял металлическую палку длиной 2 м, весом 3 кг, и вошел в помещение бассейна. Свечение Черенкова слепило глаза, радиация делала воздух тяжелым, как свинец. Первый раз стержень выскользнул — дрон был слишком слаб от страха, его руки дрожали. Второй раз палка зацепилась за край кассеты, издав скрежет, от которого у Хана сжалось сердце. На третий раз дрон поддел стержень и сбросил его в бассейн. Вода зашипела, пузырьки поднялись к поверхности, голубое свечение усилилось. Датчики начали показывать снижение фона до 10 мЗв/ч. Дрон вышел, пошатываясь, сорвал противогаз и схватился за голову, его голос был хриплым: — Боже... Охранник ударил его прикладом в спину, дрон рухнул на колени, и его уволокли прочь. Хан смотрел в пол, сердце сжималось от бессильной злобы. Оливер был прав: костюмы HAZMAT-4 были недоступны из-за бюрократии и времени, а противогаз защитил от пыли, но не от гамма-излучения. Костюмы могли бы снизить дозу, дав дрону больше шансов, но система не ценила заключенных. Хан чувствовал себя соучастником, хотя знал, что Оливер не рискнул бы им или Грантом — они были слишком ценны для комплекса. Грант, стоявший рядом, сплюнул на пол: — Расходник… черт, это дерьмо. — Это работа, — тихо сказал Хан, но его голос был пустым, как выгоревший реактор. Он чувствовал, как внутри растет усталость, смешанная с чувством вины. Конец смены Хан сдал дозиметры и газоанализаторы на выходе. Уличный счетчик показывал 0.77 мкЗв/ч — чуть выше утреннего, но в пределах нормы для промплощадки. Усталость навалилась свинцом, плечи ныли, а в голове крутились образы: падающий стержень, дрожащий дрон, равнодушные глаза Оливера. Хан сел в пикап, мотор закашлял, и он поехал через ночной Гримхолд. Улицы были пустыми, лишь патрули JcJenson мелькали в переулках, их фонари выхватывали куски ржавых стен с граффити. Тишина успокаивала, позволяя Хану ненадолго забыть о жестокости дня. Работа нравилась ему — он знал каждый клапан, каждый провод, чувствовал себя частью огромной машины. Он был ценным специалистом: всегда носил аптечку, умел действовать в чрезвычайных ситуациях, разбирался в протоколах безопасности. Он вспомнил, как однажды спас техника от утечки PF₃. Эти моменты напоминали, зачем он здесь — ради Узи, ради ее будущего. Но система, в которой дронов использовали как расходный материал, грызла его совесть. Он думал об Узи, о том, как она отдалялась, не понимая, почему он гробит себя на этой работе. Дома горел свет, пробиваясь через щели жалюзи. Хан вошел, снимая куртку, и вдохнул знакомый запах кофе и ванильных духов Узи. Тарелка с тостами стояла нетронутой, записка смята в комок и брошена на пол. Из комнаты Узи гремел панк-рок, заглушая все звуки. Хан постучал в дверь, стараясь не повышать голос: — Узи, я дома. Она выскочила, фиолетовые глаза полыхали злостью, наушники болтались на шее, а черная футболка с черепом была облита водой: — Опять так поздно! Тебе вообще плевать на меня, да? — День был тяжелый, дочка, — начал Хан, его голос дрожал от усталости и боли. — Я стараюсь ради нас… — Иди на хер, пап! — Узи хлопнула дверью, ее музыка загремела громче, сотрясая стены. Хан замер в коридоре, ее слова резали, как нож. Она не знала, как он смотрел на боль заключенного, как держал комплекс на плаву, как рисковал ради ее будущего. Он ушел в свою комнату, сел на кровать и достал старое фото — Узи, маленькая девочка лет 8, еще не пропитанная мраком этого города, и ее мать, высокая, мощная рабочий дрон, смеющиеся на фоне старого Грейпорта, еще до того, как жизнь стала мраком. Пальцы сжали рамку, грудь сдавило. Тихий всхлип вырвался наружу — он плакал, понимая, что его жертвы остаются невидимыми. За стеной гудела музыка Узи, а Грейпорт за окном тонул в ночи, его огни мигали, как последние искры надежды.