На осколках морали

      Что такое добро? Как и многие другие понятия в этом мире, оно весьма относительно. То, что одни считают благом, другие могут воспринимать как сущий ад. И так было на протяжении существования всего человечества.       Иво Мартен сидел в салоне своего дорогого тонированного автомобиля и невольно задумался о том, что следует делать дальше? По плану именно сегодня должна была состояться казнь бывшего Викария, однако обстоятельства… Не могут ей помешать. Увы, но жестокая реальность была несправедлива и за стенами первой Центральной больницы он всё ещё оставался холодным политиком, в руках которого огромная власть и жизни тысяч. Чувства, эмоции, боль… Непозволительная роскошь. Он не имеет права на них. Для внешнего мира он всё тот же Иво Зола, у которого настолько холодная кровь, что душа отказалась жить в его теле. Человек без слабости и уязвимости. Его лицо — маска, его слова — строки закона, которые он диктует сам. И пусть мужчина внутри него будет умирать от боли, Палач снаружи накинет петлю на шеи предателей и будет строить новый мир с собственными порядками.       Оценить шаткость собственного положения было сложно: с одной стороны был Совет, который согласился его поддержать, с другой — неизвестная фигура, которая руководила мятежниками. Верить в то, что остатки недобитых манифестантов решились на подобную выходку было бы крайне глупо. Еще глупее верить в то, что они смогли бы выйти на Гюлера самостоятельно. Более того, те, кто так грубо мстит, не будет вламываться в дом собственной жертвы и воровать прослушку Церкви. За этим стоит явно кто-то умнее и сильнее. И этот кто-то явно хочет сместить с должности Приора. Он близко, он слишком много знает о нем. Только в ком видеть предателя?       Вопрос был открытый для Иво, но не новый. Он начал эту стратегическую игру еще несколько лет назад, а, как водится, любая партия должна быть доиграна. Вопрос лишь в исходе.       Машина притормозила около здания, где ранее лились кровавые реки. Синод. Место, где пекутся о благосостоянии граждан, воруют деньги и торгуют наркотиками и жизнями людей. Еще одно подтверждение тому, что чистые не далеко ушли от Термитника, жителей которого так несправедливо принижали. Деньги везде любят одинаково, только одежды носят разные.       Иво Мартен зашел в двери тем же твердым шагом, что и в ночь оккупации. Он знал, что в современной реальности Совет рискует слишком многим и в любой момент может лишиться своей власти в случае начала гражданской войны. Церковь пересилит, но цена? Никому не хотелось ее платить.       Уже на первом этаже его встретила Шарлотта. Дежурная лицемерная улыбка и внимательный взгляд, несводимой с Приора, который совершенно буднично принял из рук сотрудника КС свой китель и надевал его.       — Месье Мартен, доброе утро. Рада, что нашли время посетить нас. — ее глаза чуть прищурились, задерживаясь на бледном лице. — Понимаю, после смены Викария у Вас прибавилось хлопот.       — Не переживайте, Шарлотта, Инквизиция полностью справляется. — мягко парировал Мартен. — Советники уже ожидают?       — Да, заседение начнется через пять минут.       — Не будем испытывать их терпение.       За ними молча следовали Марк и Кей. В связи с неожиданной рокировкой Жонсьер временно стоял в одной линии с телохранителем из соображений дополнительной безопасности Приора.       На этот раз они шли не в главный зал, а в переговорную. Светлое, просторное помещение с огромным овальным столом посредине. По периметру сидели уже ожидавшие советники. Многие из них были заняты житейскими незамысловатыми беседами, но с появлением Мартена замолкали. Слишком свежи были воспоминания об оккупации и собственной беспомощности, как и страх перед молодым главой Инквизиции, который очень наглядно продемонстрировал свои возможности.       Однако сейчас ситуация не позволяла проявлять личных обид. Светская власть и церковная должны были сесть за один стол, чтобы единожды обозначить рамки своего взаимодействия на будущие десятилетия. Без оружия и провокаций, путем мягкой силы и переговоров. Кому было суждено уступить и в чем? Никто из присутствующих не знал. Или же почти никто.       Как только Жонсьер и Мартен заняли свои места, а Стоун встал позади своего начальника, Сарду поспешила объявить о том, что заседание открыто:       — Уважаемые коллеги, мы собрались сегодня здесь для обсуждения вопросов по восстановлению города после задержания Жана-Франсуа. А также распределения полномочий в дальнейшем управлении и сотрудничестве Совета и Церкви Единства. Я передаю слово действующему главе Инквизиции, Иво Мартену.       — Благодарю, Шарлотта, — кивает Приор, наклоняясь к микрофону. — Итак, прежде, чем мы начнем говорить о сотрудничестве, я хочу отметить, что в ходе расследования дела бывшего Викария Жана-Франсуа, были задержаны лица, представители Церкви, которые находились на стороне предателя и понесут наказание, — речь его была твердой и недопускающей сомнений, — Однако, остается неясной утечка больших партий оружия, которое использовалось манифестантами на площади. В связи с этим, я попрошу всех советников, ответственных за департамент безопасности и полиции разобраться в этом вопросе, так как оружейные склады Инквизиции не зафиксировали у себя потерь. Помимо этого, сотрудники Корпуса Содействия обнаружили, что несколько коммерческих фондов Совета производили сомнительные переводы крупных отчислений на сторонние счета, часть из которых принадлежала участникам «Манифеста крови». Виновные должны быть предоставлены гражданскому суду. Надеюсь, что месье Монтепен займется этим в кратчайшие сроки.       — А с каких пор Инквизиция уже шарится по нашим карманам? — развел руками Шарль, крайне задетый словами Мартена.       — Месье Монтепен, я осведомлен, что Ваш брат является одним из руководителей фонда. Именно поэтому прошу Вас проявить благоразумность и согласиться на сотрудничество в расследовании.       — Но если фонды будут заблокированы на период разбирательств, как прикажете компенсировать потери города в ходе Вашего Переворота? — вмешался ещё один советник.       — Кстати об этом, Инквизиция вообще планирует покрывать ущерб, который причинили городу сотрудники КС? — вторил ему другой. — Мадмуазель Рид, помнится, говорила, что мы имеем полное право настаивать на разделении трат с Церковью.       — Да разве мы этого дождемся? — всплеснул руками Монтепен, раскрасневшийся как синтетический помидор, — Мадмуазель после своей пламенной речи, очевидно, испарилась. Даже Приора отказалась сопровождать.       — Шарль, — стиснув зубы, прошипела Сарду, которая глаз с Мартена не сводила.       Внешне тот был совершенно спокоен, выдавал только жестокий металлический блеск в глазах. Будь он материальным, убил бы на месте. Так Палач смотрит на тех, на чьей шее он затягивает петлю.       — Я вижу, Шарль, Вы тоскуете по обществу мадмуазель Рид. — его леденящая беспристрастность убивала. — Не смею Вас разочаровывать, Вы еще многократно встретитесь с ней, так как ее отсутствие никаким образом не связано с увольнением. Мадмуазель исполняет мое поручение в другом месте. Однако, этот факт никак не влияет на ее слова, озвученные ранее. Понимая сложившуюся ситуацию, Церковь выделит компенсационные средства из бюджета.       — Месье, прошу простить, Вы меня неверно поняли. — скривился советник.       — Не в первый раз, Шарль, не в первый раз. — качнул головой Приор, делая глоток воды. — Я предлагаю перейти к вопросам, обращённым к разделению власти и установления перемирия между нами.       Советники негодовали, скрипели зубами, морщились, но уступали во многом. Им приходилось выслушивать условия Мартена о равноправном прибывании псиоников в обществе, перестройке образования и допуску псиоников к высшему образованию. Снятие ограничений — первый шаг к новому обществу. Наименее затратный, но действенный. Чуть позже будет обязательно проведён капитальный ремонт всех интернатов и смена педагогов. Постепенно отменится и партнерский контроль. Но всякое изменение не терпит спешки, потому и действия должны быть весьма последовательны.       Документы были подписаны, советники вне себя. Разве нельзя это считать успехом? Определенно можно. Поэтому Иво Мартен выходил из переговорной, вздыхая с облегчением. Хотя бы здесь и сейчас у него все под контролем. Оставалось только закрыть дело Жана-Франсуа, а сделать это можно было единственным способом.       Они ехали на главную площадь. Место, где уже поставили эшафот и натягивали веревку. Место, в которое стекались жители всего города, чтобы посмотреть на то, как вешают их главного назидателя. Этот человек годами читал проповеди и наставлял людей жить по канонам Единого. Выше него на этой земле нет никого, только сам Создатель. Величина, которая казалась недосягаемой, вот-вот будет болтаться с поломанной шеей на веревке. Одна мысль навевала ужас. А это, как известно, весьма стадное чувство, которое перерастает в панику и хаос. Если второму родиться не позволяли оперативники КС, то общая нервозность и гомон были в самом разгаре.       Приор же их чувств не разделял. Выйдя из автомобиля, он не чувствовал абсолютно ничего. Тупая боль в груди настолько опустошала, что действовать приходилось, руководствуясь лишь холодным регламентом. Он здраво понимал, что от смерти старого маразматика сейчас ничего не изменится в лучшую сторону. Враг не побежден, он прячется. Может быть где угодно, даже в этой сумбурной толпе зевак. Как вычислить? Как найти? Как убить?       Абстрактные вопросы без ответов. И найти их тоже придётся ему. Тяжело и горько, ценой крови, но таковы законы жизни.       Толпа ревела, увидев Палача. Кто-то от негодования, кто-то от предвкушения, кто-то от недовольства. На эшафоте появились следом за ним Ришар и Жонсьер. В тех же чёрных робах, что и всегда. С теми же непроницаемыми лицами. Быть может поэтому народ кличет их вестниками смерти? Образы действительно пугающие и отторгающие. Только Кей Стоун выглядел среди них весьма свежо и… человечно. Эмпатик в сером костюме не был столь жёсткой и категоричной фигурой. Да и крови на его руках не видели. Он просто приспешник убийцы. Верный и преданный пес. Аналогично относились и к Рид. Девочка, появившаяся из ниоткуда, не запомнилась народу Нью-Пари ничем примечательным, кроме сплетен о романе с начальством. Было ли кому-то интересно, что именно она уберегла сотни мятежников от смерти, а невинные души от разбоев собственных домов? Сомнительно. Не сказка, а жестокая реальность, где в душах людей яда больше, чем честности и совести.       Но вдруг все резко затихли. Причина проста — вывели бывшего Викария. Не нужно было громких объявлений о начале и просьб о внимании. Петля и тюремная роба говорили сами за себя. Мартен занял привычную позицию на трибуне с микрофоном. Короткий противный треск микрофона.       — Жан-Франсуа, вы виновны… — дикторский тон разнесся из динамиков на всю округу, обволакивая площадь, где совсем недавно лежали трупы. Список преступлений бывшего Викария бросал в дрожь и заставил толпу роптать. Голая правда заставляла задуматься разумных и слепо трястись остальных. — Жан-Франсуа, суд приговорил вас к смерти через повешение. Приговор обжалованию не подлежит. Будет исполнен немедленно.       Двое бойцов толкнули старика к люку и накинули петлю, проверяя узел в последний раз.       — Ваше последнее слово, месье Жан-Франсуа?       — В делах и помыслах — храни Единый… Ответа этим словам не последовало. Лишь люк под его ногами распахнулся, а тело повисло на веревке с характерным хрустом позвоночника. Мартен даже не моргнул. Он все также стоял неподвижно, взгляд его был обращен на людей, а разум был стерильно чист, будто по нему прошлись дезинфектором. Столько стараний, которые дали лишь промежуточный результат. Хотя даже это — прогресс. Наверное, ему стоило бы радоваться. Только он не мог. Жизнь спятившего ублюдка никогда не будет для него такой же ценной, как жизнь любимой женщины. Пусть даже он перевешает сейчас всех присутствующих, легче не станет.

***

      Мартен не соврал. Сотрудники Инквизиции действительно отправили в больницу значительную часть архивных записей и всех лабораторных изысканий о псиониках, что могли быть хоть сколько-нибудь полезны.       Нельзя было сказать, что Мелисса была этому искренне рада. Точнее, наоборот, не скрывала своего отвращения. Сидя в кабинете старого знакомого, она читала исследования по диагонали, цеплялась за абстрактные факты, и не могла понять, что ей делать. Разбираться в физиологии псиоников ей не хотелось совершенно. Внутренний голос упрекал ее за то, что она так быстро размякла и поддалась своему сыну. А сердце в то же время изнывало где-то глубоко внутри и сжималось от одного воспоминания этого истощенного лица. Добивающим стал факт, что он добровольно пожертвовал этой псионичке свою кровь.       Как он мог? Из поколения в поколение все в его родословной были чистыми. Путем партнёрского контроля, хороших связей… Но все его предки были чистыми. Такую кровь в светском обществе едва ли не называли жидким золотом. И это золото просто залили в грязь! Так безбожно, так грубо и без малейших колебаний.       — Противный мальчишка! — сквозь зубы процедила женщина, со всей злостью сжимая между пальцами очередное заключение. Она была уверена, что осталась неуслышанной. Она была здесь совершенно одна, пока Джонс ушел на обход других своих пациентов.       — Уже не мальчишка. — послышался голос вышеупомянутого где-то в районе дверного проема.       — Я не слышала, как ты вошел. — не оборачиваясь хмыкнула в ответ та.       — Хорош плеваться здесь своим ядом. Ковер мне испортишь. — засунув руки в карманы, Маттео прошел к своему излюбенному креслу.       — Как всегда шутишь.       — Лучше иметь морщины от смеха, чем борозды от слез. От них никакой ботокс не поможет. Нашла что-нибудь полезное?       — Ничего, — качнула Мелисса головой разочарованно, — Все, здесь описанное — лишь поверхностные исследования. Медикаменты, нужные в ее случае, не тестировались на псиониках.       — Значит, ты недостаточно хорошо смотришь, — пролистывая первую попавшуюся в руки папку, пожал плечами Маттео. — Или не хочешь видеть в упор ничего, кроме утопии, в которой живёшь.       — Мы можем обойтись без твоих лекций о морали? — ее тонкие губы скривились от горечи.       — Какая здесь может быть мораль? — изумился в ответ Маттео. — Очнись, Мелисса. Ты отказалась от своего сына до его совершеннолетия, а теперь сокрушаешься, что на четвертом десятке своей жизни он не следует твоим наставлениям? Не находишь это нелогичным?       — Я не отказывалась! — воскликнула она. — Он сам ушел.       — Конечно, ушел. Тебе бы понравилось если бы твой отец тебя за волосы таскал? Почему Камиля не остановила? Тебе смелости не хватило ни на что, кроме слез. Раз тогда плакала, то плачь и сейчас.       — Я не собираюсь рыдать из-за какой-то… Деревенской выскочки, которую он подцепил по глупости.       — Зря ты так про нее. Тебе эту девочку сам Единый послал. — вздохнул реаниматолог, которого столь сербезный тон разговора начал утомлять. — Если бы не она, сколько бы вы с Иво еще не общались? До твоей могилы?       — Повод бы обязательно нашелся.       — Мой тебе совет, начни за столько лет жить своей головой, а не своего мужа. И зайди к Гейтсу на досуге. У тебя со зрением проблемы начались, пусть проверит, может, возрастное.       С этими словами он вручил ей папку с названием «Особенности нейронных связей телекинетиков» и удалился из кабинета. Там было слишком душно от предрассудков бывшего коллеги. А предрассудки иногда бывают навязчивее стойкого парфюма: они висят в воздухе, когда их обладателя даже нет в этом месте.

***

      Задерживаться на площади было незачем, именно поэтому Мартен направился в Храм, где его уже ожидал новый Викарий. Да, технически Юнал таковым еще не был, потому что не был еще проведен должный ритуал восхождения в присутствии всех епископов, но эта условность ничего не меняла. Лицо, одобренное Приором, пусть и вызывало привычные волнения, но было в относительной безопасности. Никто из церковников не пойдет против Цербера Инквизиции сейчас. Ведь самое малое, чего они лишатся — жизни. А лишения такие люди переживают очень тяжело, даже если это ежегодные пожертвования из своего жалования на нужды Церкви. Всё, что оставалось конкурентам на должность Главы Церкви, тихо копать компромат на Юнала и плести интриги. Впрочем, искоренить полностью это было бы невозможным, поэтому Мартен не счёл нужным тратить и без того весьма ограниченный ресурс после бойни.       Впервые за долгое время он входит сюда с совершенно трезвым рассудком и без дополнительных веществ в крови. Теперь не нужно защищаться от Викария, ведь Викарий сам нуждается в покровительстве. Было в этом даже что-то ироничное. Иво даже вспомнил, как впервые вошел сюда, сразу после своего назначения на должность Приора. Для него это было волнительно, необычно. Видеть предводителя человечества так близко и говорить с ним… На тот момент казалось запредельной роскошью. А ведь прошло не так много времени с того момента, как никому не импонирующий молодой выскочка в кителе Приора, стал тем, чье имя многие произносят с опаской.       В зале для аудиенций больше не сидели дети. С ними провели беседу, попытались узнать нечто полезное, но кроме заурядных церковных учений и прочих моральных догм, ничего не услышали. Многих отправили обратно к семьям, некоторых за неимением родственников, в Центральную школу-интернат. Стоит отметить, что дети с промытыми мозгами в большинстве своем реагировали весьма негативно. В силу возраста, их не просвещали в достаточной мере о всех злодеяниях их главного наставника. Это породило непонимание и истерики, ведь за годы жизни при храме они привыкли к единственному правилу: отлучение от Церкви — позор для всех членов их семей. Педагогам и психологам пришлось изрядно поломать головы, чтобы убедительно втолковать юным послушникам, что их не отлучают, а просто отпускают потому, что их наставник погиб.       Юнал расхаживал в ожидании своего гостя, разминая свои старые ноги. Он был все в той же форме кардинала и выглядел крайне обеспокоенным. Услышав звук открывающихся дверей, он тут же обернулся и даже как-то распрямился.       — Месье Приор, рад, что смогли найти время на встречу.       — О чем Вы хотели поговорить?       — Ох, меня волнует вопрос предстоящей церемонии. Я прочел Ваше письмо и, честно сказать, удивлен, что сроки настолько сжатые.       — Нам незачем тянуть. Церковь не может оставаться без руководства.       — Но для реализации по канонам устава необходимо дождаться даты, в соответствии…       — Изменим каноны. Традиции важны, но сейчас они пишутся кровью, и в наших интересах сократить эти потери.       — Вы правы, месье Мартен. — согласился кардинал. — Поскольку на мой пост не найдена замена, я все еще курирую больницы Нью-Пари. И цифры жертв, к сожалению, не утешительные. У КС нет больших потерь, но тем не менее, для патрулирований наших сил может не хватить в ближайшее время.       — Этим займется полиция. У Корпуса сейчас другие стратегические цели. Но будьте уверены, все под контролем.       — Я не сомневаюсь в Вас, месье Мартен. — качнул головой пожилой мужчина. — Как себя чувствует мадмуазель Рид?       — Простите? — стоит отдать должное актерскому мастерству Мартена, удивление выглядело весьма убедительным.       — В охране Приора дисциплина превыше всего. В качестве исключения возможен больничный отпуск. — спокойной пояснил Юнал, и в его словах действительно прослеживалась лишь простая логика, а не корысть. — К тому же сегодня пришел запрос от месье Жонсьера на документацию и медицинских заключениях о псиониках.       — Жизни мадмуазель Рид ничего не угрожает. — соврал Приор, хотя в сердцах ему хотелось, чтобы слова эти были правдой. — Последствия перенапряжения после подавления восстания в Термитнике. Мадмуазель направляла поток мятежников при помощи пси и участвовала в подавлении волнений в Термитнике после задержания Жана-Франсуа. Это достаточно трудозатратно.       — Поистине редкий экземпляр в рядах Корпуса. Не удивлен, что она попала к Вам на службу. В её-то годы.       — Я ценю профессионализм и личные качества больше, чем накопленный опыт. — серо ответил Мартен. — С Вашего позволения, мне нужно ехать, кардинал.       — Разумеется, разумеется, — закивал Юнал, прибавив. — В делах и помыслах.       — Храни Единый. — продолжил Мартен, развернувшись на пятках после кивка, и вышел прочь.       Ему ещё предстоит придумать убедительную байку для СМИ, церковников и Совета, чтобы отвести их подозрения от присутствия угрозы. Лишние телодвижения с их стороны будут крайне некстати.

***

      Йонас был озадачен не меньше. Пусть проблемы были и не столь глобальные, как у главы Инквизиции, но все же требовали решений таких же незамедлительных. Первостепенной задачей было извернуться таким образом, чтобы остаться в этой больнице до того момента, пока Лу не выпишут. Хотя, признаться, Йонас уже истратил весь свой последний мизерный оптимизм и успел скатиться к настоящему пессимизму. Веры в то, что подруга выкарабкается, у него не осталось. Он уже тысячу раз успел пожалеть, что согласился лечить.       — Регламент всё-таки не законченные дебилы писали. — хмыкнул себе под нос хилер, стряхивая с кончика сигареты пепел. Служебный балкон был не лучшим местом для размышлений, но хотя бы безлюдным.       По щеке текли одна за другой прозрачные слезы. Сил больше не было ни на что, но и отступать некуда было. Его ситуация больше напоминала уличную драку, где тебя уже повалили на землю и забивают ногами до смерти. Всё, что можно сделать — сгруппироваться и закрыть голову. А здесь даже голову не закроешь, все равно прилетит.       Ирму повесят. И он прекрасно это понимал, а вот мать, которая строчила ему гневные сообщения — нет. Как убедить ее и отца в том, что последствия неизбежны, а делать старшего сына козлом отпущения не стоит, оставалось загадкой. Впрочем было плевать. Его настоящая, пусть и неродная семья, треснула по швам. Они больше никогда не соберутся вместе, как раньше. Беззаботное время посиделок как-то слишком резко оборвалось.       Размышления могли бы стать куда более депрессивными, но их прервала настойчивая вибрация телефона в кармане.       — Вспомнишь алкаша, запахнет перегаром, — вздохнул Бэр, поднимая трубку.       Это была Малая, которая изрядно волновалась из-за внезапной пропажи друга из квартиры. Врать вариантов не было, лишь недоговаривать. Еще минут пять ушло на бесполезные уговоры Тины остаться на месте и не рыпаться. Сработало лишь тогда, когда юноша приукрасил ситуацию с оперативниками и наплел, что они едва ли не в реанимации с пушками стоят и простых смертных даже на километр не подпустят. По ответной интонации по ту сторону провода было понятно, что пиздеж не самый удачный в его жизни, но так хотя бы можно отсрочить пожар и успеть убрать бензин в лице Приора.       С Доганом было попроще: тому хватало короткого сообщения, в котором четко и ясно выражалась просьба завалить Тину работой, чтобы не успела начудить. На него он получил лишь просьбу позвонить в свободное время, чтобы нормально обсудить ситуацию.       Выдохнув, Йонас потушил экран телефона и прикрыл глаза. За эту ненавязчивость и простоту он и уважал друга. Доган никогда не делал мозги, не отличался взрывным характером и всегда был готов помочь. Возможно, дело было в возрастной разнице или же разных темпераментах… Хилер никогда не углублялся.       Сигарета полетела вниз и, к великому сожалению, не прилетела никому на голову. Хотя наблюдать за тем, как какой-нибудь чистый подпрыгивает и истерит из-за окурка в шевелюре было бы забавно. Впрочем, времени у Бэра в достаточной мере не было. Ему нужно было в реанимационный блок.       И он действительно уверенно туда направлялся, пока не встретил в одном из коридоров мадам Рид. Честно сказать, она не знала, что ей делать: оставаться было бессмысленнным, а сидеть в этой бездушной бетонной коробке, в которой она временно жила было еще более угнетающим занятием. Она знала, что Приор и его сопровождение уехали и, признаться, была отчасти этому рада. Она могла расслабиться, и дать волю эмоциям. Она знала, что и ее охранникам, и оперативникам из КС глубоко плевать, им просто платят за работу, а они ее выполняют. По щекам медленно стекали слезы, а подбородок был подперт сжатым кулаком. Она смотрела на голый кафель под ногами и, казалось бы, совсем потеряла малейшую связь с реальностью.       — Мадам, почему Вы не уехали? — чуть удивился хилер, подходя ближе.       — Йонас? — она всхлипнула, и бросила на него отрешенный взгляд. — Ты сам-то как тут оказался?       — Лечил. — пожал плечами юноша, натягивая подобие добродушной улыбки. Сноровкой Стоуна он не обладал, но хоть некое подобие изобразить смог. — Меня вызвали из моей больницы.       — Ты видел Лу? — тут же выпрямившись, женщина посмотрела ему прямо в глаза.       — Видел. — кивнул Бэр, и улыбка тут же исчезла. — Я и лечил.       — Она выживет? Только честно скажи, прошу.       — Не знаю, мадам. Я учусь на кардиолога, в устройстве мозга совсем не смыслю.       — Не ври мне! Умоляю, не ври! Я устала от этого! Я хочу знать, что с моей дочерью.       Женщина будто потеряла всякий рассудок. Она вдруг вскинулась, вцепилась железной хваткой в плечи парня, вжимаясь в них ногтями. Ее трясло. Трясло от боли, страха и тревоги. Каждый первый по указке Приора утешал ее и уговаривал. Но ей этого было не нужно.       — Мадам, успокойтесь, пожалуйста, — пальцы давили на его свежие раны, но он даже не подал виду.       Аккуратно придвинулся ближе и обнял её. Жест, пусть и неформальный, но сейчас куда лучше поступить так, чем она в порыве истерики навредит себе. Йонас прекрасно понимал, что нервный срыв в такой ситуации — наименьшее из зол. В какой-то мере пришлось признать, что Мартен, приставивший к ней толпу охраны, поступал весьма грамотно. Лучше уж такая компания, чем полное одиночество. И тут в его голову пришла гениальная, как на тот момент показалось, идея.       — Мадам, нет смысла тут сидеть. Стабилизация больных — не секундное дело. — как можно мягче начал хилер. — Лучше поезжайте и отдохните.       — Я не хочу, Йонас, — сглотнув, Рид опустила глаза, видимо, постыдившись своего поведения. — Сидеть в четырех стенах — худшее наказание.       — Я понимаю. — он чуть улыбнулся. — Но вы ведь никогда не были в Нью-Пари, верно? Раз уж Приор представляет все удобства, прогуляйтесь по Центру. А я даже знаю, кто может устроить Вам экскурсию.       — Что? Единый, не стоит…       — Не переживайте. Ей тоже нечем заняться в свой выходной.       Звонок Тине не занял много времени. Девушка очень хотела быть хоть чем-то полезной, но тем не менее весьма осмотрительно сохраняла дистанцию от всего, что касалось Приора. Накануне вечером, Бэр все-таки снизошёл просветить ее в некоторые события. Например, Ру узнала, что ее подруга давным-давно мутит со своим начальником. И что тот порвал с ней из-за Ирмы и Томы. О них Йонасу тоже пришлось вкратце рассказать. Разумеется, всю историю с «Манифестом» он опустил, да подруга собственно и не требовала. Ей хватило того, что ей рассказали. Недолгая истерика, крики, вспышки языков пламени на кончиках пальцев, обида смешанная со страхом, удивлением и горечью. В целом, рутинная ситуации для квартиры Бэра.       Девушка приехала достаточно быстро: такси, пусть и роскошный по меркам ее бюджета вариант, но самый подходящий. Правда, остановить его пришлось через два здания от больницы и пройтись пешком. Тина все делала по инструкции друга. Прошла на территорию, как посетительница больной, чью карточку Йонас первой вытащил из стопки и передал охране. После пирокинетик сделала небольшой крюк мимо журналистов, которые уже стали постепенно разъезжаться, оставались лишь самые упёртые из желтых издательств. Она прошла прямо к служебному выходу, который продолжали контролировать оперативники КС. В какой-то мере Йонас даже не соврал, что все серьёзно.       За их спинами стояли Йонас и Энн. С одобрения последней Тину пропустили. Девушка видела мать Лу лишь однажды, когда та приехала в интернат в день посещений. Ее лицо смутно сохранилось в памяти Ру, но тем не менее даже сейчас узнать в ее внешности черты подруги было нетрудно. Всё-таки они были очень похожи.       — Здравствуйте, мадам. — пусть и нервно, но улыбнулась девчонка.       — Доброе утро, Тина. Я рада тебя видеть. — кивнула в ответ Рид. — Ты потрясающе выглядишь.       — Спасибо, — смутилась та, чуть отведя взгляд, но тут же стала серьёзнее. — Тут не самое лучшее место, для знакомства. Давайте я Вам лучше город покажу.       — Машина там, — вмешался Бэр. — С охранниками не цапаться, по безлюдным местам не шарахаться, с лишними лицами полемику не разводить, это понятно?       — Было понятно еще с первого раза. Не переживай. Не страдаю склерозом, я еще не в твоем возрасте.       — Язык притупи.       — Только если о твое чувство юмора. Пойдёмте, мадам, тут слишком душно.       С этими словами девушка направилась к автомобилю, параллельно рассказывая и согласовывая с охранником их маршрут экскурсии.       Бэр лишь тяжело вздохнув, обменялся прощальными любезностями и обещаниями уведомлять о новостях с Энн и поспешил удалиться. У него было еще одно незаконченное дело.

***

      Инквизиция издревле считалась организацией, в которой порядок и дисциплина — основополагающие понятия. Четкая иерархия, следование Божьим заповедям… Интересно, какова была бы реакция доштормовских инквизиторов, если бы они они увидели нынешнюю ситуацию?       Инквизиторы сновали туда-сюда, распределяя меж собой обязанности своих коллег, разлад в работу вносили слухи о том, что пропавших нашли. В отличие от Совета, здесь данная информация не была секретной. Ну, или же все старательно делали вид, что не знают о ней.       Даниэль сидела в приемной и была сосредоточена на содержании своего монитора. На ее плечи упало бремя разборок с журналистами. Справедливости ради, она делает это не в первый раз и далеко не в последний. Многие «заявления Приора» были ее авторства с сохранением изначального распоряжения. Сейчас ей предстояло создать увлекательную легенду с примесью правды. А именно, что в Термитнике и районах Центра вновь разгорелись восстания повстанцев с нападением на инквизиторов, однако КС удалось оперативно ликвидировать нарастающие волнения с активным участием в операции мадмуазель Рид. Почему именно Мартен хочет афишировать участие Лу, Вейсс до конца не понимала. Да, ее долгое отсутствие в свете вызовет некоторое негодование, но все же это не столь явная причина, чтобы делать такие громкие заявления в СМИ. Впрочем, с распоряжениями Приора Инквизиции не спорят, их исполняют. Потому уже через полчаса текст был готов и разослан во все центральные новостные каналы. Пусть и неполностью, но это остудит болезненный интерес Совета и поумерит их желание найти новый компромат.       Размяв затекшую шею, девушка посмотрела на часы. Мартен уже час работал в одиночестве, а Стоун с позволения Баретти ретировался в тир. Должно же у эмпатика быть хоть что-то сколько-нибудь личное. Пусть это и ограниченная по таймингу стрельба. Уже понадеявшаяся на свободные пару минут в своем рабочем процессе, Дани быстро разочаровалась. В приемной раздались шаги.       — Кого там принесло? — прикрыв уставшие от излучения экрана глаза, подумала секретарь.       Гость не заставил себя долго ждать. Это был Ришар с папками личных дел.       — Мадмуазель Вейсс, Приор у себя?       — Да, месье. Передать бумаги или личный доклад.       — Доклад.       — Хорошо, я доложу о Вас.       Она встала с места, зашла в кабинет Мартена без стука, чтобы уведомить его о Ришаре. После чего лишь сделала пригласительный взмах рукой и вернулась на свое рабочее место.       Ришар же двигался по кабинету привычным скользящим шагом. Он был одним из лучших сотрудников Инквизиции и тем не менее одним из самых незаметных. Словно ветер, переменчив и быстр. Его уважали за способность находиться в нужном месте в нужное время и поражались тому, что он никогда за годы службы никак не комментировал происходящее на работе. В отличие от Жонсьера, он никогда не возмущался, ворчал или злился. У него была обычная чистая жена и ребенок, который ходил в одну из центральных школ. Из приятелей по службе только Марк и Форд. Отчасти из-за собственной непримечательности Мартен и взял его в круг своих приближённых лиц.       — Месье, личные дела на подписание. — с этими словами он положил на стол принесенные папки и сделал шаг назад.       Мартен же спокойно закончил читать отчет и не поднимая на подчиненного глаз, потянулся к делам. Что-то внутри него сжалось, когда среди предателей, обречённых на казнь, появилось имя Летиции Жонсьер. И вновь эта грань между двумя гранями личности: Палач и друг. Долг и человечность. Во второй раз он обрекает его женщину на смерть. И нет, в этот раз не проще даже от того, что она действительно была виновна, а Джейн… Эта кровь на руках была поистине мерзкой. От такого никогда не отмоешься и даже в могиле не скроешься.       Тяжелый вдох, еще один. В руках все тот же тонкий лист, а на столе игла и ручка.       — Как отреагировал Марк? — произнес в пустоту Приор.       — С пониманием. — сочувственно ответил Ришар и прибавил, — Присутствовать и говорить с ней отказался.       — Хорошо, — кивнул тот в ответ, пусть все и было совсем не хорошо. — Спасибо, Эван.       — Рад служить, месье.       Приговор на смертную казнь был подписан. Тонкая игла проткнула бледную кожу. На пальце проступил маленький шарик багровой жидкости. Рядом с подписью был оставлен кровавый отпечаток — знак подлинности. Следом был подписан еще один приговор, такой же тяжелый, но необходимый. Ирму Бэр нельзя было спасти при всем уважении к ее брату или Лу. Дело Томаса, однако, он отложил чуть в сторону, притом никак не комментируя своих действий. Все подписанные дела он передал обратно дознавателю.       — Привести в исполнение.       — Конечно, Приор. Все готово.       С этими словами Ришар вышел. Теперь его очередь брать на себя грязную работу и карать тех, кто преступил закон.

***

      Джонс направлялся пообедать. День был по-настоящему насыщенным, но сказать, что он хотел бы, чтобы он закончился поскорее, было нельзя. Во всем виновата специфика его работы. Здесь, в реанимации время течет во многом по-другому. Секунды ценятся куда больше, чем часы, ведь именно от них иногда зависит, будет ли жить пациент или нет. Постоянный стресс, нервы, но было в этом даже нечто особенное. Маттео любил эту работу, любил те мгновения, когда его пациенты открывали глаза и вдыхали воздух полной грудью, видели своих близких и улыбались. А ещё он любил натуральную пасту, которую давали в кафетерии по вторникам. И, что из этого любил больше было, известно только самому Единому.       Однако его призрачные грезы о макаронных изделиях под сливочным соусом были нагло прерваны окриком у него за спиной.       — Месье Джонс!       Пожилой реаниматолог остановился, скосив глаза в сторону бегущего за ним Бэра.       — Ты же полудохлый должен сейчас валяться. — он повернулся, глядя на юношу с легким недоумением.       — Восстановился. — отмахнулся Йонас, проверяя бинты на руке. — Я хотел с Вами поговорить.       — Ну, а сейчас ты что делаешь? Язык об нёбо чешешь?       — Прошу Вас, дайте разрешение на мой временный перевод в Ваше отделение из третьей Центральной. Я договорился с начальством, они одобрили.       — На кой черт мне в отделении сумасшедший?       Мужчина прищурился, рассматривая интерна. Уж слишком свежи были утренние воспоминания о его поведении. Бэр тянул по максимуму даже то, что было не нужно, как только получал команду. Когда его напарник мешкал, он срывался, орал на бедного Луи отборным матом и весьма доходчиво выливал в его сторону такие проклятия и угрозы, которые не каждый бандит Термитника знает.       — Я приношу свои извинения, — для убедительности Бэр даже глаза опустил, он был не в той позиции, когда можно качать свои права, — Буду следовать всем Вашим указаниям. Это очень ценный опыт для меня.       — Да ну? Тебя пригнали сюда из детского отделения интенсивной терапии. Когда реаниматологом успел заделаться?       — Я прохожу курсы кардиологии. Для меня важен опыт в реанимационном отделении.       — Вранье на троечку. Над актерскими навыками гужно поработать, — вздохнул Маттео, скрестив руки на груди. — Колись уже. Кто тебе Рид?       — Мы из одной социальной группы. — уже глядя прямо в глаза ответил Йонас. — Прошу, дайте мне шанс. Я должен все исправить.       — Единый, да почему ее так тянет на идиотов… — почесал залысину Джонс, после чего спросил. — Ты знаешь, что у нее с Приором?       — Знаю, — не без тени недовольства ответил, — Отчасти я в этом виноват.       — А вот теперь мне даже интересно.       — Я объясню.       — Конечно, объяснишь. За обедом.       С этими словами мужчина развернулся на пятках и важно зашагал по коридору. Йонас воспринял это как немое приглашение и пошел следом. Поесть действительно не мешало.       Кафетерий был наполнен суетливым медперсоналом самого разного звена. Медсестры стайками крутились около столов и, несмотря на свою занятость и короткий перерыв, успевали перемыть косточки всем своим коллегами и строить глазки хоть сколько-нибудь симпатичному медику. Хирурги вели себя размереннее, обсуждали насущные проблемы по типу свежеудаленной опухоли или гемморного диагноза. Иногда даже в прямом смысле.       Маттео выбрал весьма небольшой уединенный столик в углу и с нескрываемым наслаждением сидел и наматывал на вилку большой комок спагетти. Человеком он был далёким от светской жизни, потому и не обременял себя лишними условностями этикета и ел так, как требовала того душа. Даже если она требовала двойной порции.       Йонас ел с меньшим интузиамом, но в душе был согласен, что кормят здесь очень даже неплохо.       — Я не думал, что этот м… Мужчина ее бросит. — заканчивая свой рассказ, он прибавил, — Да и не думал, что у них все реально серьёзно.       — М-да… Настоящая «Санта-Барбара» на новый манер. — покачал головой реаниматолог. — Сам-то с этим мудаком знаком лично?       — Я его так не назвал, — не удержался и закатил глаза Бэр, ему не нравилось, что его сдержанные старания не ценили. — Знаком. В свете недавних обстоятельств.       — Но ты его таковым считаешь, — вытирая рот бумажной салфеткой, Маттео стал серьёзнее. — Я возьму тебя, но с условием, что вы не будете драть друг другу глотки и ты будешь работать со всеми пациентами, которых я тебе дам. И выполнять все мои правила. Но лечить не заставляю.       — Спасибо, но мне не нужны поблажки. Я готов к полноценной работе.       — Твою энергию да в правильное русло, цены бы тебе не было. Но попридержи коней. Ты не восстановился.       — Я почти здоров.       — Первое правило. Никогда со мной не спорь. И как доешь иди на стойку регистрации, пусть оформят бумажки. С этими словами врач встал со своего места с пустым подносом и удалился.

***

      День близился к вечеру. Энн Рид возвращалась в свою новую квартиру. Автомобиль плавно скользил по улицам Центра, но в машине царила полная тишина. Тина не согласилась на предложение подвести ее или остаться с женщиной в апартах, тем более они обе не знали, дозволено ли Энн находиться не одной на своей жилплощади. Да и честно признаться, она была уже на пределе своих сил. Тина была замечательной шумной девочкой, которая с неподдельным дружелюбием водила Рид по паркам центра и широким скверам, но полноценно насладиться их прогулками все же мать Лу не могла. Голова была забита бесформенными мыслями и все они под щебет девочки не могли развиться во что-то стоящее. А вот в одиночестве они стали отчетливее и как-то понятнее. Страх за дочь был уже не просто открытым вопросом: выживет она или нет, а размышлениями о ее дальнейшей жизни. Сможет ли восстановиться? Какой работой будет заниматься? И всё сводилось к одному человеку. Иво Мартену. Она уже сотню раз прокляла свой язык, который выдал то, что возникло первым на уме при разговоре в церкви.       Звякнул электронный замок. Дверь закрылась. Мнимое спокойствие без надзора. Пиджак упал на диван, а она следом за ним. Энн смотрела в потолок и пыталась разобраться в собственных мыслях и эмоциях.       С одной стороны она могла понять Лу, кому, как не ей знать, каково это, когда в жизни появляется любовь. Но только разница между их ситуациями была совершенно разной. Когда Энн встретила Альфреда, ей было двадцать, а ему двадцать пять. Он был неопытным инженером и лишь со временем занял важную должность. У Лу все было куда круче. Резкий вираж в карьере, неожиданное знакомство, служебный роман… Разница в возрасте была для ее матери совершеноо противоестественной. Мужчина, пусть еще и молодой, но с огромным жизненным опытом… И совсем юная девушка из деревни. О чем он может с ней поговорить, о чем не может поговорить с особой из Центра с прекрасным образованием? Конечно, Лу красива и привлекает молодостью, которую он упустил, пока строил карьеру, но все же… Энн боялась, что при всей своей порядочности Приор может причинить Лу боль. Пройдет десяток лет и он вновь увлечется какой-нибудь молодой и красивой, а ее дочь останется одна. А еще вероятнее, что он оставит ее прямо после больницы. Никто не знает, чем все это кончится. Вдруг из-за надрыва она останется слепой? И зачем ему тогда рядом с собой калека?       По щекам текли слезы. Страх и неизвестность. Пора бы уже за эти дни было привыкнуть, но не получалось. Со всех сторон не определенность. Энн бы поняла и приняла роман с Кеем, к примеру. У них и разница в возрасте поменьше, и социальный разрыв не такой большой. Но все случилось так, как случилось. И единственное, от каких слов женщина не отказывалась, так это от тех, что она примет любой выбор своей дочки. Сердцу не прикажешь, а истерики и скандальные вопли ничего не поменяют.       — Единый, пусть с самим Приором, пусть с кем угодно, только пусть будет жива. Умоляю тебя…       Слова, произнесённые в пустоту, но такие искренние и честные… Материнское сердце всегда будет переживать за своего ребенка и его благополучие. А материнскому разуму свойственно менять свою позицию вслед за переживаниями.

***

      Вечер без новостей. Неутешительные слова Маттео. Чем дольше он сидел в своем кабинете, тем быстрее становился Иво Мартеном. Мужчиной, а не служащим Церкви. И это было тяжело. Тяжело сидеть в этой клетке и не иметь возможности ничего изменить. Будь он сейчас не здесь, а в больнице, что это изменит? От его присутствия не произойдёт чуда. Они ведь не в «сопливой мелодраме», которые так часто высмеивала она, лежа у него на коленях при выборе фильма. И тогда Иво даже не понимал, насколько был счастлив. Все казалось таким спокойным и беспечным… А главное, он был уверен, что такой вечер будет не первым, не вторым, а обыденностью. Но жизнь — вещь куда более жестокая, чем закон. Она не имеет ограничений «хорошо — плохо». Многогранная, сложная и не имеет конкретной трактовки.       Текст докладов расплывался перед глазами, буквы прыгали между строчек и никак не желали нести хоть какой-то смысл. Мужчина вдохнул, отложил лист и откинулся на спинку кресла и накрыл лицо руками. Пальцы давили на глазницы, балансируя между массажем и попыткой выдавить их. Сколь же слаб он стал в своем одиночестве. Никогда оно не было таким отягощением, наоборот лишь усиливало концентрацию. Воздух был невыносимо душным, а стены давили своей чернотой. Комната без окон и с единственным выходом. Как же метафорично это сейчас выглядело.       Рабочий день окончен, но подниматься в собственнуб квартиру нет никакого желания. Да и какая разница, собственно, где быть? Он все равно не уснет и проведёт эту ночь в собственных душевных метаниях. Пусть же этот кабинет и станет клеткой для них. Так хотя бы сохранится мнимое чувство собственной полезности. Но планам свойственно меняться. И иногда это происходит слишком стремительно.       Дверь открылась без предварительного стука. На пороге был шатающийся из стороны в сторону Жонсьер.       — Марк?       Мартен встал из-за стола и направился к другу, который давно должен был уехать домой.       — У тебя есть выпить? — растрепанный, в расстегнутом кителе дознаватель едва ли напоминал себя.       — Мне кажется, тебе уже хватит. — спокойно выдохнул друг, поддерживая того за локоть и проводя к дивану.       Жонсьер не сопротивлялся. Путаясь в собственных ногах, он добрался до кресла, на которое весьма громко свалился.       — Она… Всё, — глядя куда-то перед собой вздохнул он, осунувшись.       — Прости, — вздохнул Иво, придерживая товарища за плечо.       — Ай, — с досадой махнул рукой тот. — Я куда смотрел? Вот скажи мне, что я делаю не так? Второй раз! Второй, мать его, раз!       В порыве гнева на самого себя он дернулся всем телом и посмотрел другу прямо в глаза. По лицу потекли первые слёзы бессилия перед судьбой.       — Она была идеальна, Иво. Я даже не думал…       — Марк. — начальник опустился напротив него на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Никто ни в чем тебя не винит. Она была инструментом Викария еще задолго до вашего знакомства и ты никак не смог бы это предотвратить.       — С Джейн ты говорил то же самое! Вечно я не виноват, а мои женщины умирают. Не находишь это странным?!       — От моих рук… — про себя добавил Иво, но вслух сказал, — Жизнь бывает жестока и ты сам это понимаешь. Мне искренне жаль, что с Летицией так вышло, но мы не властны над прошлым, только над будущим.       — Отличный тост, неси коньяк. — откинувшись назад, буркнул Марк.       — Сколько ты уже выпил?       — Бокал, два… — он демонстративно загибал пальцы, но по несоответствию количества можно было сделать вывод, что намного больше.       — Ясно. Пойдем, тебе нужно отдохнуть.       — Никуда мне н-не нужно.       С поддержкой Мартена они поднялись в апартаменты. Впрочем вялое недовольство инквизитора очень быстро сменилось тихим храпом на кожаном диване. Тревожить разгоряченного друга для того, чтобы сменить местоположение на более комфортное в гостевой спальне, Иво не решился. Накрыв беднягу пледом и оставив на журнальном столе таблетки от головной боли и воды, он удалился.       Короткий холодный душ, чтобы самому прийти в себя и хоть немного сбросить напряжение. Влажные стопы холодил глянцевый пол. Раньше он всегда включал подогрев, ведь Лу имела привычку бродить по его дому босиком. На балконе было безумно тихо. Раньше он даже этого и не замечал. Высокий этаж, никаких соседей. Во время своей холостяцкой жизни тишина была роскошью, которая позволяла заниматься музыкой и не отвлекаться. Быть может и сейчас она его спасет?              Взгляд пал на робкую виолончель в углу. Не долго думая, он сел, занял отточенную за годы позицию. Выдохнул, начал. Это была печальная, меланхоличная мелодия, которая была выжжена в памяти словно клеймо. Пальцы всегда двигались сами механически. Но в этот раз что-то было не так. То ли струны были скользкими, то ли смычок испорчен. Он проскакивал мимо нот, резал слух, выскальзывал из пальцев. Такого с ним давно не приключалось. В детстве, по неопытности, но сейчас такое обращение с инструментом… Новая мелодия, эту он играл всегда безупречно. Играл всегда, когда не знал, что играть, но опять промах… Он играл ее в ту самую ночь, когда она пришла к нему. Такая красивая, пьянящая разум… Из-под полуприкрытых век он будто снова увидел ее силуэт, прямо как тогда. И на миг… Лишь на миг он поверил. Но подул сильный ветер.       — Я тебя ненавижу, Иво Мартен.       Громкий треск. Виолончель больше не пела. Лопнули струны, упал смычок. В глазах потемнело, потом вновь прояснилось… Что-то внутри него надломилось, сжалось. Со злостью он бросил свой инструмент на пол, подскочил на ноги, вплотную подошел к каменному ограждению. Хотелось кричать как никогда. От безысходности. От потери. От боли. Просто кричать, чтобы услышал весь мир, чтобы она его услышала. И вернулась. Вернулась из собственного забвения.       Пусть стрелки часов повернутся вспять и отмотают время назад, к моменту, где они счастливы вместе. Пусть произойдет чудо. Что угодно.       Иво подошел к цветочному горшку в котором Лу всегда прятала запасную пачку сигарет. В ней же лежала дешевенькая зажигалка.       Чиркнуло колёсико. Язычок пламени лизнул бумажный кончик. Он затянулся так сильно, чтобы едкий дым заполнил его легкие без остатка. Он не искал в сигаретах новой отдушины, совсем нет. Он просто скучал. Скучал по ней, по ее аромату, по привкусу сигарет на губах. Они — единственное, что могло напомнить ему о ней и подарить уже столь забытое мгновение.