Призраки прошлого

      Сентябрь, 2001 год       Настоящее время              Гермиона бежала. Перед ее глазами мелькали деревья, в нос ударял запах многовековых сосен, мха и влажной земли. Чавкающие звуки ее берц, утопавших грязи, и хруст опавшей листвы разносились по ночном лесу. Ветви деревьев сильно били ее по лицу, и неприкрытым рукам, царапая нежную кожу. Больно.       Несмотря на то, что была только середина сентября, ночь выдалась ужасно холодная. Стылый северный ветер пронизывал до костей. Мантия, а под ней легкий магловский свитер и джинсы не спасали от холода. Пальцы девушки онемели.       Она сбила дыхание и теперь была вынуждена глотать воздух ртом. Ее дыхание было шумным, указывая на усталость. Капельки пота скатывались по ее лбу и шее, от чего становилось еще холоднее.       Гермиона мчалась к опушке леса, скрытой туманом. Ее ноги подкашивались, в легких бушевал пожар, а головная боль сверлила ее затылок. Громко выдохнув, она заставила себя ускориться.       Дыхание ртом уже не помогало. Появились первые позывы к тошноте, рот наполнился тягучими слюнями. Но остановиться и восстановить дыхание она не могла. Пожиратели Смерти были уже рядом, они буквально наступали ей на пятки.       Грейнджер мотнула головой, отбрасывая с лица прилипшие пряди волос. Она должна успеть выйти за антиаппарационный барьер и совершить переброс.       До нужной точки оставалось буквально 70 ярдов, Гермиона уже успела представить нужное место, чтобы незамедлительно дизаппарировать, как вдруг что-то сбило ее с ног. Из-за сильного удара она отлетела и врезалась спиной в дерево, ее палочка выскользнула из рук.       Сначала она услышала хруст веток и шорох опавшей листвы, а потом почувствовала обжигающую боль. Гермиона вскрикнула. Окружающий мир расплывался. Мысли стали вязкими.       Пульсирующая боль нарастала во всем теле, Грейнджер чувствовала, что вот-вот может потерять сознание от болевого шока и, возможно, легкого сотрясения. Ее легкие сдавило, каждый вдох сопровождался хриплым кашлем. По левому виску стекала теплая жидкость.       Девушка до крови прикусила губу, сдерживая желание взвыть, когда попыталась пошевелиться. По правой штанине ее джинсов расползалось мокрое пятно. Грейнджер приподняла потяжелевшую ткань и нащупала большую рану на голени, горячая кровь стекала по ее израненной коже. Скорее всего, останется шрам. Глаза девушки наполнились слезами.       Гермиона вздохнула носом, судорожно выдыхая через рот. Неужели это конец? Она часто представляла себе свою смерть, но никогда не думала, что умрет вот так – под деревом, в полном одиночестве, сбитая непонятно чем или кем. Ей представлялось, что ее смерть будет несколько иной, более героической, наверное. Но никак не такой глупой, что она не добежала считанные ярды до безопасного места. Это был слишком жалкий конец. Гермиона поморщились.       Она ощущала привкус металла на языке, от которого снова появились тошнота, но смогла сдержать очередной рвотный позыв. Нет ничего противнее вкуса собственной крови. Ее дыхание участилось и стало тяжелее. Конечности налились свинцом.       Грейнджер чувствовала, что силы покидают ее, темные пятная расползались перед ее глазами, в ушах звенело. Каждый вдох был тяжелее прежнего. Сердце бешено колотилось в груди, в горле пересохло.       Со стоном, Гермиона все-таки неуклюже перевернулась на ушибленный бок и встала на колени, вглядываясь в туман.       - Что это было, гипогриф тебя раздери? – прошипела она, неудачно оперившись на больную ногу.       Не обнаружив видимой опасности, она склонилась над землей и стала судорожно искать свою палочку. Кровь и пот тонкими струйками стекали ей прямо в глаза, вызывая жжение. Гермиона лишь стирала их грязным рукавом своей мантии, не прерывая поисков. Времени было мало.       В такой позе она доползла до кустов, наконец, пальцами нащупывая родное древко. По ее телу пробежали знакомое тепло и вибрации магии. Это придало ей сил.       Дрожа и сжимая зубы, Гермиона встала. Окружающий мир вокруг нее закачался сильнее. Оперевшись измазанной в грязи и крови рукой об дерево, она огляделась. Ей нужно было понять, в какую сторону бежать. Сильный удар по голове дезориентировал ее, а сильное кровотечение от полученной раны лишило сил.       Вокруг был только нескончаемый лес и непроглядный туман. Взгляд девушки скользнул по кустарникам, располагавшимся вблизи по правую руку от нее, и она замерла. Из тени растений на нее смотрело существо с блестящими черными глазами.       Гермиона сглотнута. Боль и усталость сменились страхом. Адреналин плескался в ее крови, сердце яростно билось о ребра, а все ее нутро кричало действовать. Девушка судорожно хватала ртом воздух, обдумывая, как ей убраться отсюда.       Шаря глазами по темному сырому лесу, она искала тропинку, по которой бежала несколько минут назад. Из-за тумана, опустившегося на землю, она не могла понять, в какую сторону нужно двигаться.       Внезапно из-за спины зверя послушался приглушенный свист и шорох засохшей травы и опавших листьев, но тот даже не сдвинулся с места, продолжая пасти свою добычу. А вот и ориентир. Пожиратель был за спиной животного, значит, барьер должен быть сзади нее нужно лишь добежать.       Гермиона сделала неуверенный шаг назад, смотря в черные глаза существа. Хищник зарычал, поддаваясь вперед. Из зарослей диких кустов высунулась морда громадного волка. Его черная шерсть местами отливалась оранжево-красным, глаза имели цвет черного оникса с золотым ободком. Яркие и зловещие. Зверь обнажил свои зубы, выпуская теплый пар из своей пасти.       Шорох листвы был уже отчетливее, враг приближался. Если в ближайшие пару минут она не начнет действовать, то ее обнаружат. Прикрыв глаза, Гермиона тяжело вздохнула и натянула капюшон мантии на голову, закрывая лицо, и быстро попятилась назад. Волк взревел и бросился на нее, опрокидывая девушку на холодную мокрую землю.              Гермиона резко распахнула глаза, жадно глотая ртом воздух. Ее сердце бешено колотилось в груди, в ушах звенело. Влажная ночная рубашка прилипала к ее спине, лицо покрыла испарина. Запах мха, сырости и хвои стоял у нее в носу, не желая растворятся. Грейнджер не торопилась вставать с кровати, осторожно оценивая обстановку вокруг.       За окном была глухая ночь, темное небо усыпали яркие звезды, свет которых пробирался в комнату через незанавешенное окно. Тишину позднего вечера нарушали лишь голоса людей, загулявшихся допоздна, и звуки проезжающих автомобилей. Всего одна стена отделяла жителей этого дома от безмятежной размеренной жизни, протекавшей по ту сторону границы этого мира.       Свежий осенний ветер проникал в комнату через открытую форточку, обдувая разгоряченное лицо юной девушки, боявшейся пошевелиться. Оковы увиденного сна еще крепко держали ее в своих тисках, отказываясь выпускать на свободу.       Паническая атака яростно наступала на нее, разрушая ощущение безопасности и стабильности. Чувство страха накрыло ее с головой, словно мать укрывает свое дитя пуховым одеялом. Руки девушки пронзила мелкая дрожь, дыхание стало тяжелым, конечности онемели. Гермиона чувствовала тяжесть в груди, сравнимую с грузом бетонной плиты, брошенной на грудную клетку. Тревога била по ее нервной системе, призывая встать и начать действовать.       Мысли лихорадочно метались в ее голове, давая возможность воображению подкидывать ужасные картины. Сознание было спутанным. Она теряла связь с реальностью, все глубже и глубже уходя в истерику.        Гермионе казалось, что она умирает. Ее сердце бешено билось в груди, вызывая приступ тахикардии. Ей казалось, что оно вот-вот может остановиться. Чувство одиночества поедало ее. Одна.       Никто не придет ей на помощь, никто не спасет ее. Она умрет в одиночестве в своей комнате. Ее разлагающийся труп найдут через пару дней, когда она не явится на собрание или на дежурство в больничное крыло. Но тогда уже будет поздно. Ее не будет. А есть ли она сейчас?       От прежней Гермионы Грейнджер не осталось и следа. Смелость? Храбрость? Внутренний стержень? Все черты ее характера размылись штормом из соленых слез и осколков разбитого сердца. Она была сломлена. Ее тело было покрыто шрамами. Но раны не всегда бывают видны глазу. Ее душа тоже была изранена. И кто же она сейчас? Кем стала? Она не знала ответы на эти вопросы. Она лишь осознавала, что не хотела умирать.       Еще совсем недавно она думала иначе. Желание оставить этот мир было крепко в ее сознании. Гермиона боялась оставаться одна, потому что опасалась, что может перейти черту. Она боялась, что причинит себе вред. Грейнджер страшилась свершить непоправимое.        Ее глаза наполнились теплыми слезами, в носу защипало. Гермиона любила жить. Теперь она это понимала. Да, ее жизнь не была идеальной. В последнее время она была чертовски паршивой. Но ее жизнь – это все, что у нее осталось. Смерть – не решение проблем. Это побег. Даже в самое дрянное время.       Все началось чуть больше трех лет назад после битвы за Хогвартс, из которой никто не вышел победителем. Воспоминания о той бойне были расплывчатыми, даже туманными, она не помнила всех подробностей, что списывала на посттравматический синдром. Это состояние обычно является защитным механизмом, разработанным организмом для смягчения психологической травмы. В их время это не было редкостью.       Однако она до мельчайших подробностей могла воспроизвести в памяти взрывы, разлетающиеся стены школы и окровавленные тела друзей, которые больше никогда не откроют глаза. Она могла поклясться, что на ее языке до сих пор чувствуется горький вкус едкого дыма от сожжения некогда любимой школы. Сражение было тяжелым, они потеряли много людей.       В ту ночь были уничтожены все крестражи, что лишило Темного Лорда бессмертия. Выжившие орденовцы смогли сбежать и укрыться в безопасных домах. Приспешники Волдеморта заняли уцелевшую часть школы, позднее сделав из нее убежище. И.. И все.       Это были все факты, которые ее психика позволила закрепить в памяти. Она больше помнила ощущения, чем события. Лучше бы было наоборот. Боль, страх, беспомощность были такими же яркими, как и тогда. Она не хотела это чувствовать.       Иногда ей хотелось, чтобы эмоции просто выключились. Грейнджер страстно желала потерять нить, связывающую ее с тем днем, просто забыть невыносимые чувства, стереть из памяти. Тогда ей казалось, что это – самое ужасное, что она когда-либо переживала. Но как же она ошибалась.       08 июля 1998 года она познала настоящий ад. Ад, заставивший весь ее мир перевернуться. Вся жизнь Гермионы буквально остановился в тот день, когда ей сообщили о смерти ее родителей. Она буквально рассыпалась на части. Умерла внутри.        Как это обычно бывает, одним жарким июльским днем, когда, как ей казалось, ничего не предвещало, девушка вернулась со свидания с Роном. Они озорно улыбались друг другу, крепко держась за руки. Вечер прошел замечательно. Они проводили закат, а после долго обнимались, обмениваясь неуверенными поцелуями. Счастье казалось ей таким близким и вечным.       Но только они успели переступить порог убежища, как все рассыпалось в труху. У двери их встретила рассерженная миссис Уизли, натягивающая мантию. Широкими шагами она пошли им навстречу, угрожающе поджимая губы.       - Рональд Билиус Уизли! – гневно крикнула она, - Я уже хотела идти искать вас! Вы получали наши патронусы? Почему вас так долго не было? Я чуть с ума не сошла от беспокойства! – ворчала она.       – Нет. Что случилось? – сбросив рюкзак со спины, нервно спросил парень. Взгляд его метнулся в сторону девушки, щеки залились румянцем.       – Срочное собрание! – уперев руки в бока, пробурчала она, переводя взгляд с Рона на Гермиону. - Надо что-то придумать, чтобы облегчить сборы членов совета, иначе пока всех соберешь..       – А к чему такая спешка? – перебила ее Гермиона. Она любила Молли, но иногда брюзжание женщины изрядно выводило ее из себя.       – Не знаю, дорогая, - уже более спокойно ответила женщина, - но Кингсли был очень суров в своем послании.       – Тогда не будем терять драгоценное время, - сказала Гермиона, быстрым шагом направившись в кабинет Бруствера.       Девушку одолевало неприятное предчувствие. Каждый шаг эхом отдавался в ее голове. Адреналин расползался в ее грудной клетке, ускоряя стук сердца. Она чувствовала себя оглушенной. Будто ее сознание отключили. От былого радостного настроения не осталось и следа. Словно на автопилоте она зашла в нужный кабинет и упала в кресло.       Ёрзая на изящном сидении за круглым столом, девушка пыталась вслушиваться в слова, но не могла зацепиться за суть. Все звуки были нечеткими, какими-то тягучими. Она ощущала себя погруженной под толщу ледяной воды.       – Мне тяжело это сообщать, но родители мисс Грейнджер мертвы, - ужасные слова пробились через пелену, отделяющую Гермиону от реальности.       Голова девушки резко дернулась в сторону говорящего. Ее глаза широко распахнулись, рот приоткрылся. Не моргая, она смотрела на Кингсли, не в силах произнести ни слова. Мужчина бросил на нее быстрый взгляд исподлобья и опустил глаза, нервно растирая лоб пальцами. Темные волосы с прядями серебра упали на его землистое лицо.       Тяжело дыша, девушка оглядела собравшихся. На их лицах отражались шок, страх и сочувствие. Лишь тихие всхлипы мисс Уизли нарушали звенящую тишину.       Гермиона прикусила ноготь на большом пальце, нервно откусывая его маленькие кусочки. Надежда, граничащая с навязчивой идеей, разливалась в ее груди. Она не верила своим ушам. Этого не могло быть. Нет! Это не они. Не они! Ее родители были в Австралии, они уехали из Лондона, сменили имена и фамилию, разорвали все связи и покинули страну. Даже сама Гермиона не знала, как их теперь зовут, и куда именно они переехали. Грейнджер лишь задала им направление. Чем меньше она знала, тем безопаснее было для них. Пожиратели не могли их найти. Не могли убить. Нет.       Образ кудрявой темноволосой женщины с карими глазами и морщинками возле губ от частого смеха появился перед ее глазами. Легкий аромат васильков и свежескошенной травы заполнил ее легкие. Мама. Всегда такая веселая и легкая на подъем. Она любит на завтрак блинчики с вареной сгущенкой и крепкий чай с бергамотом. Любила..       Смех отца раздался в ее голове. Перед ней предстал образ красивого мужчины с янтарными глазами и темно-русыми волосами. От него всегда пахло машинным маслом и бензином из-за его хобби. Он так любил копаться в гараже с их Volvo 940. Вечно чумазый, но такой счастливый. Был..       Девушка судорожно вздохнула, сморгнув подступившие слезы и прикрыв рот ладонями.        «Родители мисс Грейнджер мертвы» - мысленно повторяла она, но не могла поверить в это.       Вдруг он ошибается? Если это не они? Может быть, это просто очень похожие люди? Как они выглядели? Что послужило причиной смерти? Где их нашли? Вопросы метались в ее голове, но ответов на них у нее не было.       Гермоина вскинула голову и с мольбой посмотрела на Бруствера, слезы мелкими дорожками скатились по ее щекам. Но мужчина спрятался за ширмой своих волос. А она продолжала смотреть на него в надежде, что вот-вот он взглянет на нее и сообщит, что это неправда, что она все еще чья-то дочь.       Она не знала, сколько времени молчала, собираясь с мыслями, по ощущениям целую вечность, но за все это время никто не проронил ни слова. Ей казалось, что все словно застыли на своих местах, лишившись способности двигаться. Глава Ордена так и не взглянул на нее.       – Что? – наконец спросила она хриплым шепотом, мысленно взмолившись, чтобы она ослышалась.       – Ты не ослышалась, - словно прочитав ее мысли, ответил мужчина, покручивая перстень на пальце. Его взгляд все так же был опущен вниз. – твои родители мертвы.       Эти слова прогрохотали на весь кабинет - хоть и произнес он их почти шепотом - лишив Гермиону последней надежды. Что-то внутри нее сжалось, после чего разлетелось на мелкие кусочки, больно врезавшись в плоть. Ее будто оглушили. Фундамент семейного тепла, традиций, шуток, понятным только им троим, и воспоминаний дал трещину. Весь привычный мир рушился у нее на глазах, а его обломки стремительно погружались под землю, оставляя после себя только голую выжженную землю и невыносимую боль, иголками впивающаяся в ее сердце. И, видимо, не она одна слышала этот оглушающий грохот.       Боковым зрением Гермиона увидела, как миссис Уизли дернулась, намереваясь встать и подойти к ней, но мистер Уизли мягко взял женщину за руку и что-то прошептал ей на ухо. Женщина запротестовала, но Артур был не приклонен.       – Что произошло? – дрожащим голосом спросила Грейнджер, ее глаза снова наполнились слезами.       Гермиона громко всхлипнула, окончательно потеряв крупицы самоконтроля. От этого звука Гарри и Рон вздрогнули, как от удара. Резко вскочив со своих мест, они подбежали к подруге, и заняли места слева и справа от нее. На лицах парней отражались шок, печаль и беспокойство за подругу. В их взгляде буквально читалось: «Что нам сделать? Как тебе помочь?».       Как утешить человека в такие моменты? Как облегчить боль? Гермиона не знала. Это не чертов экзамен. К такому невозможно подготовиться. Она лишь плотно сжала дрожащие губы и опустила глаза на носки своих грязных кроссовок.       Поттер осторожно положил руку на ее плечо, успокаивающе сжимая. Уизли неуверенно опустился перед ней на колени и схватил за ледяную ладонь, нервно перебирая ее пальцы.       До боли знакомый и уютный аромат свежеиспеченного хлеба, молока и меда затопил ее легкие. Запах Рона всегда успокаивал ее, помогал расслабиться и прийти в себя. Однако сегодня все шло не так.       – Пожар, - немного помолчав, сообщил мужчина. – Нам удалось поймать одного из его приспешников. Немного поработав с его разумом, мне удалось увидеть, как Беллатриса и ее отряд выследили Грейнджеров, а потом сожгли в их доме поздней ночью. Они спали и поэтому ничего не почувствовали.       Ужасная картина предстала перед ее глазами. Огонь, закопченное основание дома, пепел, бригада пожарных, разбирающая рухнувшие перегородки здания, а под ними два обугленных трупа ее родителей.       Болезненный спазм пронзил грудную клетку девушки, сердце ужасно заныло. Очередной всхлип сорвался с ее губ. В голове девушки раздался мерзких смех Беллатрисы Лестрейндж. В глазах потемнело.       – Нет, нет, нет, - зажмурившись, замотала она головой, срываясь на крик, лишь бы перекричать оглушающий гогот в своей голове. – Как такое могло произойти?! Как?!       Гермиона вырвала ладонь из рук Рона и оттолкнула Гарри, вскакивая со своего места. Кресло громко упало на пол. Зарывшись пальцами в волосы, она мерила шагами комнату. Вихрь эмоций клубился внутри нее, разрывая черепную коробку. Она больше не могла сидеть без дела, иначе сошла бы с ума.       Протянутая рука Рона осталась висеть в воздухе. Стоя на коленях перед перевернутым креслом, он молча смотрел в пол, не понимая, что ему делать. По его щекам и шее расползались красные пятна.       – Где сейчас арестованный? – пророкотал Грозный Глаз, не обращая внимания на развернувшуюся драму.       – Ликвидирован караульным при попытке побега. – тяжело вздохнув, сообщил Бруствер.       – Пора бы уже решить вопрос с содержанием пленных. - сведя брови на переносице, раздраженно сказала Тонкс. - Мы не можем вечно держать их в клетушке Кикимера. Это уже далеко не первый случай. Как глава Ордена, ты..       – Этот и подобные вопросы мы обсудим позднее! – грубо перебил ее Кингсли. Его глаза угрожающе сверкнули.       Нимафадора бросила на него пронзительный взгляд. Ее волосы вспыхнули ярко-красным, демонстрируя злость. Кулаки девушки сжались. Она смотрела главе Ордена прямо в глаза, выражая явное неуважение и желание вступить в спор.       Словно чуя назревающий скандал, Люпин прокашлялся и выразительно посмотрел на жену, положив ладонь ей на бедро. Взгляд девушки метнулся на мужа, но в ее льдисто-голубых глазах по-прежнему полыхал огонь. Умоляющий вид супруга ее не убедил.       У Доры был тяжелый, непослушный характер. Уступать и идти на компромисс для нее было сродни проигрышу. Девушка часто спорила и не терпела хамства, она всегда яро отстаивала свои позиции. Наследие Блэков.       Но сегодня, что удивительно, она промолчала. Постучав пальцами по столу и, бросив на Кингсли взгляд, обещающий реванш, она посмотрела на плачущую Гермиону, и ее взгляд, наконец, смягчился.       Нимфадора резко поднялась со своего кресла и заключила Грейнджер в крепкие объятия. Такие нужные и успокаивающие. Все это время она нуждалась именно в этом и только сейчас это поняла.       Легкий аромат апельсина, жевательной резинки, корицы, с нотками черной смородины, розы и кедра окутал Гермиону. Что-то родное и душевное было в жесте обычно такой холодной и сдержанной на нежные чувства Тонкс. Непроизвольно Грейнджер закрыла глаза, вдыхая приятный запах, и обняла девушку в ответ.       – Потом станет легче. – прошептала Дора, мягко поглаживая волосы Гермионы. – Сейчас ты можешь считать, что потеряла их навсегда, что ты осталась одна в этом большом и жестоком мире, но это не так, слышишь?       Гермиона молчала. Крепче обняв соратницу, она затряслась еще сильнее. Слезы крупными каплями скатывались по ее щекам, впитываясь в помятую клетчатую рубашку Доры.       Она была готова молить, чтобы Тонкс не лишала ее этих объятий. Еще хотя бы минуту. Ей казалось, что если Нимфадора отпустит ее, то она останется совсем одна, что весь ее мир так и останется погребенным под землю. И Дора не отпускала ее. Все так же крепко обнимая Грейнджер, девушка разделяла с ней ее горе.       В начале 1998 года Нимфадора тоже потеряла отца. Теда убили егеря, за деньги сдававшие «грязнокровок» Министерству Магии, подконтрольному Волдеморту. Тед Тонкс так и не увидел своего внука, названного в честь него. У Доры не было времени, чтобы оплакать отца. Через два месяца состоялась битва за Хогвартс. Поэтому никто не смел прерывать их. Все понимали, что сейчас им это нужно. Обеим.       Спустя некоторое время, нехотя отстранившись, Тонкс взяла Гермиону за плечи и заглянула в ее воспаленные карие глаза.       – Милая, Джин и Дэвид были прекрасными людьми. Каждый из них вложил в тебя все самые лучшие качества, которыми обладал сам. Ты – это их продолжение, частичка твоих мамы и папы живет внутри тебя. Пока ты помнишь об этом, ты никогда не будешь одинока. Они всегда будут рядом с тобой. Ты меня поняла? – твердо спросила Дора, но взгляд ее по-прежнему оставался теплым.       Слова Нимфадоры задели ее за живое. Что-то внутри нее сжалось, но уже не от боли, а от осознания, что Тонкс была права. Благодарность затопила ее. Не в силах произнести ни слова, Гермиона лишь кивнула девушке в ответ. Дора слабо улыбнулась ей, мягко сжав плечо, и вернулась за стол.       – Мы соболезнуем твоей утрате, Гермиона. – учтиво произнес Кингсли, но в его глазах не было и толики сочувствия. Только беспокойство. Не за нее. За себя.       Чертов ублюдок!       За болью утраты Гермиона совсем забыла, кто еще был повинен в смерти ее семьи. Злость, ненависть, жестокость и желание наказать закручивались внутри нее, образуя смертоносный вихрь, разрывающий ее внутренности.       Гермионой овладевало желание поддаться пьянящим мольбам своих эмоций и выпустить смерч свои чувств наружу, позволив ему разнести все на своем пути.       – Это все Вы! - взревела она, - Вы! Я просила. Нет. Я умоляла Вас дать им защиту! Но Вы отказали мне! Поэтому оставьте свои фальшивые соболезнования при себе! Вы мне противны!       Собравшиеся с непониманием уставились на Гермиону. Комната погрузилась в звенящую тишину. Кингсли нервно сжал губы, закрыв глаза.       – О чем вы? – поправив очки, спросила Макгонагалл.       Женщина серьезно, но без осуждения, смотрела на девушку, смиренно ожидая ответа, за что Гермиона была ей крайне благодарна. Но одного Гермиона понять не могла.       – Как это о чем? – спросила Гермиона, в недоумении посмотрев на профессора. Быть такого не могло, чтобы она не знала о ее прошении. Все запросы четко вносились в протокол. – О моем прошении о предоставлении места для моих родителей в убежище, доступ к которому предоставили для семей членов Ордена. Если бы он подписал мне разрешение, то мои родители сейчас были бы в Ракушке, а не под развалинами сгоревшего дома! Но он отказал мне, пояснив, что мест не осталось. Он сказал, что таково его решение, и обжалованию оно не подлежит!       Щеки Гермионы вспыхнули от злости. Слезы высохли на ее щеках, оставив неприятное стягивающее чувство, глаза ужасно болели. Скорбь сменилась яростью. Хрупкие ладони сжались в кулаки. Она со всей силы ударила по столу, испугав миссис Уизли и Макгонагалл. Женщины вздрогнули.       – Что?! – прорычала Тонкс, уставившись на Бруствера. – Как ты посмел так поступить? В чем проблема? В том, что они маглы?       Но ее вопросы повисли в воздухе без ответа. Она с презрением смотрела на мужчину, ожидая хоть какой-то реакции, но он остался сидеть неподвижно в своем дорогом кожаном кресле с закрытыми глазами. Лицо его не выражало никаких эмоций.       – Кингсли? – широко распахнув глаза, обратился к нему Люпин, - Что это значит? Я ознакамливался с отчетом по эвакуации и напротив имени Гермионы стоял штампик «самостоятельный отказ». В протоколе ее запрос вовсе не отражен. Мы ждем объяснений.       – Что за отчет? – прохрипела Гермиона.       – Отчет об эвакуации выживших членов Ордена. Кингсли рассылал его копии каждому члену Совета для сведения, в приложении была копия протокола. Ты не получала документы? – озадаченно спросил Ремус.       Внезапно в помещении стало невыносимо душно. Голова Гермионы закружилась, в глазах потемнело. Она оперлась на плечо Гарри и тяжело задышала. Парень подхватил ее под руку, крепко удерживая в своих руках, и перевел взгляд на главу Ордена. Суровость отразилась на его еще мальчишеском лице. В его ярких зеленых глазах пылали неприкрытая ненависть и отвращение.       – Нет. – еле слышно прошептала она, борясь с подступающей тошнотой.       – Немедленно объяснись! – рявкнул Гарри.       Но в ответ не последовало никаких объяснений. Мужчина открыл глаза, но не посмотрел ни на кого из присутствующих. Он молча сверли взглядом стол.       – Нет, это возмутительно! – гаркнул Грюм, ударив своей тростью по лакированному полу.       Кряхтя, он встал из-за стола и подошел к Брустверу, угрожающе нависая над ним. Его палочка уже была наготове.       – Смотри на нас, когда мы с тобой разговариваем, - зарычал он.       Кингсли с сожалением взглянул на него. Гермиона знала этот взгляд. Слишком часто она видела его на лице мужчины. Он правда сожалел, но не о содеянном, а о том, что его поймали. Какая же мразь!       – Если ты и вправду отказал им лишь из-за их происхождения, то это измена! – взревел Рон. – Это идет наперекор всем нашим убеждениями и вообще смыслу этой войны!       – Пацаненок прав. – пробасил Алластор, не спуская с Бруствера глаз. – Ты забыл, за что умерли Дамблдор, мальчишки Блэков или Поттеры? Они умерли за равенство! И если для тебя это проблема, то мы легко можем это исправить. Мы избрали тебя главой Ордена, и мы можем снять тебя с этой должности. Не забывай об этом.       – Постойте. Давайте не будем делать поспешных выводов. Все мы хорошо знаем Кингсли. Возможно, у него будет какое-то разумное объяснение. Он не мог так поступить, я не верю. Давайте.., - попыталась оправдать его Молли, но Артур перебил ее.       – Не надо, дорогая, - тихо сказал он, положив руку ей на плечо. – Кингсли, мы ждем.       Кинглси молча встал со своего места, невозмутимо обойдя Грюма, и остановился позади своего кресла, словно прикрываясь им.       – Столько слов было сказано, столько обвинений предъявлено в мой адрес. Однако, все они безосновательны. Да, я и вправду отказал мисс Грейнджер в предоставлении убежища для ее семьи, но дело не в том, что они маглы, точнее, не совсем в этом, – твердо сказал он, – А в том, что им было бы тяжело здесь. Мы могли бы забрать их в Ракушку, как большинство семей сопротивления, но большая часть из них – полукровки. Они знакомы с магическим миром и знают, как здесь обстоят дела. Было бы проще, если бы Джин и Дэвид обладали магией и были знакомы с устройством нашего мира, но, к великому сожалению, это было не так. Мы не взяли их не из дискриминации, а из их же благополучия. Я хотел сделать как лучше, но, в конечном счете, мои благие побуждения обернулись против меня. Но не волнуйтесь, я не обижаюсь. – махнул он рукой, словно говоря о каких-то незначительных мелочах, – К тому же, я не соврал, места и правда уже не оставалось, но это не так важно. Важно то, что после моего отказа Гермиона больше не предпринимала попыток поговорить со мной на эту тему и не поднимала вопрос насчет этого на совете, поэтому я и поставил в отчете сведения о самостоятельном отказе, посчитав, что тема закрыта. Касаемо не поступления отчета и протокола в адрес мисс Грейнджер, могу предположить, что забыл поставить ее в рассылку. Согласен, мое упущение. В последнее время много работы свалилось на мои плечи. Сейчас, например, я был занят вопросом возведения тюрьмы. Чтобы впредь таких конфузов не повторялось, предлагаю организовать работу департаментов, как это сделано в Министерстве Магии, а также избрать ответственных лиц в качестве глав отделов и возложить на них обязанность вести отчеты. Вместе с тем, предлагаю обмениваться важными документами по каждому департаменту исключительно на сборе Совета во избежание подобных казусов. Также это убережет нас от утечки секретной информации в ряды пожирателей. В завершении хочу заверить вас, что в моих действиях не было умысла по ущемлению Гермионы или еще кого-либо, я действовал исключительно из благих намерений. Прошу простить меня, если кого-то обижают мои решения. На такой ответственной должности я совсем недавно, до этого у меня не было подобного опыта. Я учусь и стараюсь, как могу. Если вы окажете мне такую великую честь и оставите меня при моей должности, то, обещаю, подобного впредь не повторится. Я подробно изучу литературу по военному делу, проанализирую историю войн и выступлю с подробным отчетом на следующем собрании, а также внесу на рассмотрение Совета предложения по совершенствованию действующей системы управления штабом сопротивления. – учтиво произнес Кингсли, заглядывая в глаза каждому.       Браво! Кингсли был поистине прекрасным политиком. Если бы не его гнилая натура и сложившаяся ситуация, Гермиона бы даже восхитилась его изворотливостью и умением управлять толпой.       Его уловка сработала. Большая часть Совета успокоилась и раздумывала над его предложением. Только Люпин, Тонкс, Грюм и Гарри остались при своем мнении и с недоверием смотрели на Бруствера.       Ярость кипела внутри Гермионы. Ей было, что ответить этому мерзавцу, но у нее уже просто не было сил. Грейнджер больно вонзила ногти в нежную кожу ладоней. Она решила для себя, что можно проиграть эту битву, но выиграть войну.       – Ну и мразь же ты, Кингсли, - угрожающе прошипела Гермиона и вылетела из комнаты, шумно захлопнув за собой дверь.       Закрывшись в комнате, она упала на кровать, свернувшись калачиком. Слезы скорби, обиды и злости крупными каплями стекали по ее щекам, впитываясь в подушку. Опустошенность давила на ее сознание, призывая сбежать в мир, где нет боли, где есть только покой, умиротворение и вечный сон. Все ее внутренние защитные механизмы разбились под давлением жестокой реальности. Она сломалась. Единственное, чего она желала тогда – умереть. Весь ее мир потерял краски, жизнь лишилась смысла. Была только скорбь и невыносимая боль, которую невозможно было унять.       Ей понадобилось почти все лето, чтобы просто выйти из комнаты. Только тогда она, наконец, поняла, что ей надоело плакать. Каждый день в зеркале она видела исхудавшую, заплаканную девушку с распухшими глазами и красными щеками.       – «Я больше никогда не буду слабой. Я не сдамся и не опущу руки. Я буду бороться вопреки всему, без всяких «если». До последнего. Ради них. Ради себя». – пообещала она себе одним сентябрьским вечером, глядя своему отражению в глаза.       Гермиона вытерла рукавом лицо и шумно вздохнула. Ноги еле держали ее, тело пробила мелкая дрожь. Она совсем выбилась из сил. Месяцы голодания и саморазрушения сделали свое дело. Но больше она не хотела видеть себя сломленной. Девушка взяла в руки фотографию своих родителей и взглянула на их лица в последний раз, грустно улыбаясь.       – «Прощай, мама. Прощай, папа» - дрожащим голосом произнесла она и сожгла снимок.       Но, как оказалось, дать обещания, но не предпринимать действий по их исполнению – слишком мало. Прошло уже три года, но отголоски прошлого до сих пор застигали ее врасплох.       Очень часто Гермиона просыпалась в холодном поту. Каждый день водовороты воспоминаний тащили ее глубоко за собой. Ей казалось, что она тонет. Жар расползался по ее крови, выжигая каждую клеточку ее тела. Почти каждая ночь протекала по одному и тому же сценарию. Иногда ей казалось, что она просто сходит с ума.       Гермиона не знала, сколько еще сможет выносить эту боль. Рана от потери родителей все еще кровоточила. Воспоминания били по ее воспаленному мозгу, смешиваясь со снами, из-за чего она терялась между реальностью и игрой воображения. Это приносило дополнительные страдания. Это было ее наказанием. Наказанием за то, что сдалась. Это стало подобием извращенной традиции.       Туман в голове Грейнджер густел. Новая порция душераздирающих воспоминаний и назойливых мыслей подбирались к ней ближе в желании добить, и тогда Гермиона до крови прикусила губу и сильно зажмурилась, напоминая себе, что это временно, что сейчас она находится в своей комнате, в старой, но родной пастели, а все это было лишь проделками ее измученного сознания и покореженной психики. Гермиона повторяла себе, что паническая атака не будет длиться вечно, главное уметь помочь себе. В такие моменты лучшее лекарство – смена фокуса. Она решила прибегнуть к самому надежному способу, всегда выручавшем ее, – использовать технику 5-4-3-2-1.       – Я вижу 5 вещей, - шепотом начала она, взглядом пройдясь по комнате, - старая пошарпанная прикроватная тумба, книжный шкаф, продавленное коричневое кресло, стул и небольшой столик. - ее шепот срывался, но она продолжила.       – Я могу потрогать 4 предмета: одеяло, - легким движением руки девушка провела дрожащими пальцами по одеяльцу, - подушка, волосы и палочка, - с каждой секундой говорить становилось легче, дыхание выравнивалось. Гермиона закрыла глаза и прислушалась.       – Я слышу скрип половиц в коридоре, шум ветра и голоса прохожих. – уже без дрожи в голосе смогла произнести она.       – Я слышу запах озона и петрикора, - сделав глубокий вдох, произнесла она.       Гермиона приподнялась на локтях и аккуратно взялась за ручку чашки, стоящей на прикроватной тумбочке, и сделала небольшой глоток.       – Я чувствую вкус кофе, - прошептала она, вернув посуду на место, после чего тяжело плюхнулась на кровать, наконец, дыша полной грудью. Призраки прошлого потихоньку растворялись в темноте ночи, утягивая за собой чувства тревоги и страха вместе с горьким привкусом страшного сна.       Этот ритуал стал неотъемлемой частью ее тревожной личности. Про данную технику Гермиона прочитала в какой-то книге по психологии, название которой уже не помнила, и теперь она стала ее любимой. Именно по этой причине рядом с ее кроватью всегда стояла чашка с каким-либо напитком. Чаще всего это был именно кофе. По какой-то непонятной причине кофейный аромат помогал ей успокоиться намного быстрее. Самое важное во всем этом было вовремя взять себя в руки, пока воспоминания о пережитом крепко не связали ее по рукам и ногам. Иначе она так глубоко погружалась в себя, что потом часами не могла найти выход из лабиринтов своего сознания. Тогда все ее чувства, эмоции, воспоминания и явь закручивались в едином торнадо, и она уже не видела разницы между прошлым и настоящим.       Грейнджер устало взглянула на часы - 3:12 утра. Ровно 3 часа назад она вернулась в свою комнату после тяжелой работы в лаборатории. Из-за проклятий Долохова ей и Терри Буту приходилось работать на износ. Мужчина пропал без вести, возможно, он был уже мертв. Однако его разработки все еще были живы. Ежедневно от проклятий, разработанных им, умирали десятки людей. Три часа уединения - это максимум, что она могла себе позволить в существующих реалиях. Но и это время не давало ей возможность хоть немного отдохнуть. В последние пару недель ее сны становились все ярче, а ощущения от них все острее. Воспоминания и вовсе добивали ее, кроша фундамент ее покореженной психики в пыль. Гермиона нервно потерла глаза. Сейчас было неподходящее время для стенаний и жалости к собственному существованию. Ей уже пора было вставать и снова приступать к работе. Раненные, как и исследования, не ждут.       Она нехотя сползла с кровати и направилась в ванную, избегая смотреть в зеркало. Отражение в нем уже давно перестало ее радовать, оттуда на нее смотрела изнеможенная и очень худая девушка. Ее лицо было осунувшимся и бледным от нехватки полноценного питания и солнечного света, руки дрожали от перенесенного Круциатуса, на предплечье выделялась уродливый шрам, вырезанный Белатриссой. Но больше всего ее пугали ее глаза - в них больше не было света, в них не было огня. Как будто у нее отняли часть ее самой. Эта война лишила их много. Каждый потерял что-то или кого-то. Но потерять себя - это самое страшное.       Скинув с себя влажную ночную рубашку, Гермиона открутила вентиль крана и встала под ледяной душ. Холодная вода приятно охлаждала разгоряченное тело. Подставив лицо под струи стекающей воды, Гермиона закрыла глаза и тяжело вздохнула. События сна так и не отпускали ее. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней опять вспыхнул образ этих пронзительных черных глаз с ярким золотым ободком. Облик зверя настолько сильно въелся в ее память, что она не могла вспомнить другие обстоятельства сновидения. Острый запах чего-то едкого и горечь во рту перебивали аромат ее яблочного шампуня и мятной зубной пасты. Неприятные мурашки покрыли кожу ее головы. Чувство, что кто-то стоит прямо за ней и дышит ей в спину, заставило ее вздрогнуть и обернуться. Но в ванной комнате никого не оказалось. Она была совершенно одна.       - Чертова тревожность, - сквозь зубы прошипела она, смывая остатки шампуня со своих длинных каштановых волос.       Она ненавидела это чувство. Призирала то, что позволила обстоятельствам сделать это с собой. Гремиона обещала себе быть сильной. Обещала им. Но она соврала. Из уверенной в себе, храброй девушки она превратилась в клубок нервов и слез. Она была зла. И в первую очередь на себя. Потому что допустила это сама. Гермиона всегда считала, что обстоятельства никогда не будут сильнее нее, но все ее убеждения разбились о скалы жестокой реальности. Это было больно.       Вернувшись в свою комнату, Грейнджер натянула на себя черную военную форму и берцы. На плечах ее мундира были нашиты погоны с четырьмя капитанскими звездочками и отличительным знаком медицинского подразделения. Гермиона туго затянула свои влажные волосы в высокий хвост и направилась на кухню, думая лишь о крепком горячем кофе.       Несмотря на то, что штаб Ордена Феникса старались поддерживать в благоприятном для жизни состоянии, время было беспощадно. Закопченные фасады обветшалого здания имели негостеприимный вид. Краска на входной двери облупилась, лестница, ведущая к ней, выглядела небезопасно. Внутри было темно и промозгло, запах мускуса, плесени и сырости врезался в ноздри. Обстановка в здании была по-настоящему мрачной. Полы и лестницы ужасно скрипели, по дому эхом разносился шум. Если бы не голоса обитателей, то можно было бы подумать, что здание пустует.        Но во всем этом было что-то родное. Скрип половиц под тяжестью обуви и затхлый запах не отпугивали. Мрачный вид не вселял ужас. Это уже был не штаб, не убогое домишко на площади Гриммо. Это был Дом. Место, где все они чувствовали себя в безопасности. Место, где было уютно. Место, где все друг для друга стали семьей.       Каждое утро Молли заботливо готовила для всех вкусные молочные булочки или тосты с маслом и сыром. На ланч она часто пекла пастуший пирог или подавала бобы с ветчиной. Ужинали они по обыкновению рыбой с жареной картошкой или рисом с подливой. Запахи яств приятно наполняли кухню. Жители Дома часто спускались в столовую и завтракали вместе, шутили и смеялись, обсуждали тренировки и сражения. Сначала миссис Уизли была против подобных разговоров за столом, но вскоре поняла, что пресекать это бесполезно. Такова была их реальность.       Гермиона же старалась избегать встреч. Она никогда не спускалась к общему застолью. Завтракала она рано утром, пока все спали, если вообще могла запихнуть в себя хоть кусочек пищи. Чаще всего ее трапезы ограничивались пустым крепким кофе. Ланч и ужин проходили по тому же сценарию. Обычно ей приходилось заставлять себя есть, однако заканчивалось это тем, что ее желудок отказывался принимать пищу, извергая все в унитаз. После этого она рыдала, свернувшись калачиком в углу туалета. Она не понимала, что с ней не так. Почему все ее тело, нет, все ее существо обернулось против нее. Она таяла на глазах, растворялась в воздухе, словно туман. Гермионе казалось, что вскоре она и правда исчезнет. Она уже была тенью себя прежней, но с каждым днем она изменялась все сильнее. Будто что-то внутри выжигало ее личность.       Возможно, дело было в дефиците общения и отсутствии поддержки. Ей было до боли одиноко, но заставить себя спуститься вниз к общему столу и пообщаться с друзьями она не могла. Она не знала причин. Гермиона лишь понимала, что глубоко застряла в своих чувствах и выбраться самостоятельно уже не могла, а попросить помощи ей мешала ее гордость. Для всех она повторяла дежурную фразу: «Со мной все в порядке. Я просто мало сплю», но это было ложью. С ней давно уже все не в порядке.       Гермиона тихонько спустилась на кухню. Как и ожидалось, внизу никого не было, что заставило ее выдохнуть в облегчении. Ей не хотелось ни с кем видеться или разговаривать. Глупо было избегать людей, но это стало ее скверной привычкой.       В совсем недавно погасшем камине потрескивали остывающие поленья. Приятное тепло комнаты окутало продрогшее после ледяного душа тело Гермионы, посылая легкие мурашки по бледной коже. Лишь слабый свет фонарей, освещавших улицу, разбавлял темноту помещения. Этого ей было достаточно. На кухонном столе стояла ваза с нежными васильками, тонкий аромат которых растворялся в запахе огневиски и сигарет, заполнившим ее легкие. В горле запершило, и Гермиона закашлялась.       Снова кто-то засиделся допоздна, распивая спиртное. И так было почти каждую ночь. Некто закрывался на кухне и безбожно пил, выкуривая сигарету за сигаретой, после чего уходил незадолго до ее появления. Пары ацетальдегида и формальдегида были единственным доказательством жуткой попойки. В остальном кухня всегда была начисто вымыта и убрана. Она не знала, кто это мог быть, но легкая волна беспокойства затопила ее, как и каждую ночь.       Тяжело вздохнув, Гермиона поплелась к кофейнику и заварила себе крепкий кофе. Резкий горький запах свежезаваренного напитка заполнил комнату, наконец, перебивая густой смрад перегара и табачного дыма. Гермиона закрыла глаза и слегка улыбнулась. Насыщенный аромат показался ей таким родным, таким осязаемым и теплым. Ей казалось, что протяни она руку и сможет коснуться его. Он погрузил ее в атмосферу тепла и уюта. Грейнджер почувствовала себя с головой укутанной в невесомое пуховое одеяло. Она почувствовала себя дома.       В ее сознании вспыхнула картинка. Она сидит на подоконнике в своей комнате с Историей Хогвартса в руках, рядом с ней стоит чашка с какао, посыпанным корицей, за окном вечереет. На стенах висят книжные полки, уставленные фотографиями и книгами, яркие огоньки гирлянд подсвечивают их корешки. Где-то на кухне мама звенит тарелками, готовя ужин, а папа возится в гараже. Но стоило ей открыть глаза, и неустойчивая иллюзия рассыпалась на песчинки. Перед ее глазами снова предстала прокуренная кухня, уставленная пошарпанным кухонным гарнитуром, посередине которой стоял потертый стол, а на нем красивая ваза с цветами, абсолютно не вписывающая в это бледное место. Горькая усмешка сорвалась с ее губ. Наше воображение – самая лучшая пытка. Оно знает все наши слабые и больные места и бесстыдно бьет по ним. Было бы забавно, если бы не было так грустно.       Сделав первый глоток остывающего напитка, Гермиона попыталась воскресить в памяти события недавнего сна, но не могла вспомнить ничего. Как только она хваталась за нужную ниточку - та ускользала от нее. Все, что ей удалось отыскать в своем сознании - это яркие ониксовые глаза с золотым ободком. Образ волка медленно растворялся в ее памяти, она уже не могла вспомнить, какого он был цвета или размера, но жуткие и одновременно манящие глаза отказывались исчезать.       Гермиона хваталась за это воспоминание, стараясь продвинуться дальше, но туман в ее голове становился все гуще, а попытки добраться до желаемого все болезненнее. Острая нестерпимая боль пронзила ее висок. Гермиона громко взвыла, схватившись за голову двумя руками, и плотно зажмурила глаза. Боль быстро перемещалась от виска к затылку и дальше, пока не захватила каждый участок ее головы. Пульсации становились все сильнее и агрессивнее, в ушах зазвенело. Черепная коробка словно раскололась на огромные куски, острыми краями вонзаясь в мозг. В комнате стало так душно, будто весь воздух выкачали, в глазах поплыло. Согнувшись пополам от нехватки кислорода, Гермиона так быстро, как только могла, добралась до окна и распахнула его настежь, запуская в кухню желанный прохладный воздух.       Резкий порыв северного осеннего ветра ударил по ее горящему лицу, растрепав влажные волосы. Гермиона склонилась над подоконником, оперившись об него локтями и опустила голову, жадно глотая ртом воздух. Щеки горели, голова шла кругом, но она все равно пыталась ухватиться хотя бы за малейшую деталь.       Ночь. Густой лес. Запах земли и хвои. Дерево.       Сильный спазм пронзил ее голову, заставив ее снова вскрикнуть, но она продолжала.       Свист. Шорох листвы. Туман. Волк. Человек.       При очередной попытке боль в голове усилилась на столько, что в глазах потемнело, ее ноги подкосились. Крепко схватившись за оконную раму, Гермиона сделала судорожный вдох. Видения расползались, но она отказывалась их отпускать. Она словно вгрызлась в них зубами, яростно фиксируя в памяти, а боль все нарастала и нарастала. Не в силах дальше сражаться с собой, она отпустила ту нить, что связывала ее со сном, и повалившись на подоконник. И в этот момент боль отступила, оставив место лишь легким спазмам, как напоминание о случившемся. Руки и ноги ослабли, усталость скосила ее. Она медленно закрыла глаза, делая неглубокие вдохи.       Гермиона лежала неподвижно, мысленно повторяя все, что ей удалось выцепить из сна, чтобы не забыть. Но с каждым разом краски воспоминаний тускнели, образы рассыпались. Как только к ней стали возвращаться силы, и она почувствовала, что снова может двигаться без опоры, Гермиона, покачиваясь, привстала с подоконника и поспешила к ящику, где хранились старые свитки и карандаш, и начала описывать видения на бумаге.        – Не спится? – внезапно послышался напряженный голос у нее из-за спины.       Гермиона, испугавшись, резко выпрямилась и обернулась. В дверном проеме стоял Гарри, высокий черноволосый парень, на правой скуле которого багровел крупный синяк. Черный помятый китель его формы был наполовину расстегнут, на воротнике белой хлопковой сорочки виднелись небольшие капельки крови, которые можно было бы не заметить, если бы не отчаянные попытки юноши скрыть их, чуть склоняя голову к плечу. Обувь парня была сплошь покрыта грязью, в свете уличных фонарей на майорских погонах переливались капли дождя.       – Эм, да. – ответила она, пряча за спиной свиток. – Тебе тоже?       Его появление, мягко говоря, было неожиданным и, как бы плохо это не звучало, не вовремя. Гермиона почувствовала дикое раздражение от его появления, но спустя непродолжительное время это чувство сменилось чувством вины. Ее щеки залились стыдливым румянцем.       – Да, типа того. Ты здесь одна? – спросил он, пристально осмотрев каждый уголок комнаты. На мгновение его взгляд задержался на вазе с цветами, он вздернул бровь и плотно сжал губы, неодобрительно покачав головой.       Гермиона нахмурилась, подметив его странное поведение. Он все так же стоял в дверях, словно не хотел заходить внутрь, продолжая сканировать помещение хмурым взглядом. Его поза была напряженная, взгляд, хоть и усталый, но сосредоточенный и даже немного рассерженный.       – Как видишь, – настороженно ответила она. – А что?       – Да.. Ничего, – пробормотал он, наконец, зайдя в комнату и плотно закрыв за собой дверь. – Ты давно здесь? Видела уже кого-нибудь сегодня?       Его вопросы ее изрядно напрягали, как и в принципе сам разговор. В последние пару месяцев они редко общались, можно сказать, не общались вовсе, за исключением собраний и вынужденных разговоров. Сегодня они побили рекорд по количеству сказанных друг другу слов.       Гермиона была безгранична зла на него, ведь это он всячески избегал ее, каждый раз ссылаясь на дежурства и прочие заботы, а позже выяснялось, что его график намного свободнее, чем он описывал, но она так скучала по нему и хотела вернуть общение, что готова была разрыдаться. Он был ее другом, лучшим другом и семьей, которая у нее осталась, но с течением времени они отдалились друг от друга и отдалялись каждый день. Засыпая, она часто думала о том, чтобы попробовать все исправить, пока не стало слишком поздно, пока нити, связывающие их судьбы, не истончились и не порвались, но каждый раз проходила мимо, лишь холодно бросив приветствие.       – Недавно. Ты первый, кого я сегодня встретила, – сухо ответила она, незаметно запихнув записи под китель.              На лице Гарри отразилась эмоция, которую Гермиона не смогла распознать, но он заметно, хоть и не полностью, расслабился и слегка кивнул.       – Отлично. То есть, эм.. – поморщился он, - то есть.. неважно.       Подойдя к столу, он взял ее кружку с недопитым напитком. Нервно покручивая ее в руках, он выглянул в окно и прикусил внутреннюю сторону щеки. Гермиона молча наблюдала за ним. Только сейчас, глядя на его профиль в тусклом свете фонарей, она заметила, как он повзрослел. Его черты лица лишились юношеской припухлости, скулы стали острее. Взгляд теперь был серьезным, даже жестким. На его лице появилась щетина. Небольшие морщинки пролегли между его бровей. Из миловидного худенького мальчишки с вечно торчащими в разные стороны угольными волосами он вырос в красивого широкоплечего молодого человека, но волосы его остались такими же непослушными. Это заставило Гермиону искренне улыбнуться.       Не замечая на себе пристанного взгляда подруги, парень продолжал смотреть в даль, о чем-то рассуждая. Он словно вел мысленный диалог с собой, хмурясь все сильнее и сильнее. Поднеся к губам остывший напиток, он, наконец, сделал глоток и закашлялся.       – Это что кофе? – продолжая кашлять, хриплым голосом спросил Гарри.       – Да. – смутилась Гермиона. – Почему ты спрашиваешь?       – Я уже и не припомню, когда ты в последний раз пила кофе, еще и такой крепкий. Обычно ты пьешь либо мятный чай, либо чай с молоком и медом. У тебя все нормально? – не унимался Гарри.       Гермиона открыла рот, чтобы ответить, а потом резко закрыла обратно, не зная, что ему сказать. В последний раз такой более-менее продолжительный разговор между ними состоялся около полугода назад. Тогда, действительно, она практически не употребляла кофе, заменив его на другие, менее бодрящие напитки, чтобы уменьшить тревожность.       Но прошло уже шесть месяцев, они практически не общались, соответственно, он даже не подозревал, что Гермиона совсем перестала спать или есть. Благодаря кофеину она хоть как-то могла функционировать нормально. Несмотря на отсутствие полноценных приемов пищи, недостаток сна и, как следствие, сильную худобу и частые галлюцинации, она была полна энергии и сил. Так же, как бы парадоксально это не было, запах кофе успокаивал ее, навевая мысли о беззаботном и уютном прошлом в кругу любящих людей. Если бы Гарри не избегал ее каждый раз, когда она хотела поговорить с ним о чем-то личном, то он бы знал, что творится в ее жизни. Он бы знал, как ей одиноко, какой тяжелый период она переживает, и как она скучает по нему.       Факт того, что сейчас он лезет в ее душу после всех этих месяцев игры в молчанку, возмутил ее. Какая ему разница? С чего вдруг он решил поинтересоваться ее жизнью? А у него самого вообще все нормально? Он думает, что она не замечает? И с чего вдруг он решил, что она ответит на его вопросы, если он не отвечает на ее? Секреты.Секреты.Секреты.       Волна злости и обиды затопила ее с головой, лишив здравого смысла. Она гневно уставилась на друга. Он, все так же держа чашку в руках, смотрел на не так, будто видит впервые – с интересом и замешательством. Глаза его бегали по ее лицу, словно он надеялся и в то же время боялся найти ответы на не озвученные вопросы.       – Все мы когда-то возвращаемся к своим старым привычкам, да, Гарри? – бесцветным голосом ответила Гермиона и посмотрела ему прямо в глаза.       Гарри замер, по его спине пробежали мурашки. Казалось, в этой безобидной фразе не могло быть скрытого смысла. Но годы дружбы научили его – Гермиона Джин Грейнджер никогда ничего не говорит просто так. От ее пронзительного взгляда ему стало не по себе, сердце сделало кульбит, внизу живота завязался тугой узел. Она знает.