Прошлое и настоящее

Я танцую пируэт в темноте,

Я вижу звёзды сквозь себя.

Уставшее механическое сердце

Бьётся, пока мелодия не утихнет.

И если бы только заводной механизм мог говорить,

Мне бы не пришлось быть в одиночестве.

Мы сожгли бы каждый магнит и каждую пружинку

И вышли бы в неизвестность.

Если я разобью стекло, мне придётся полететь.

Но нет никого рядом, кто бы смог поймать меня, если я прыгну.

Я боюсь что-то менять, дни остаются прежними.

Мир вращается, но только в сером цвете…

Кто-нибудь, зажгите свет!

Я цепенею от страха.

Кто-нибудь, заставьте меня почувствовать жизнь внутри

И освободите меня!

Выпустите меня отсюда…

Головокружение, кружусь бесконечно.

Кто-нибудь, заставьте меня почувствовать жизнь внутри

И освободите меня…

(Lindsey Stirling, Lzzy Hale — «Shatter Me»)

***

      «Глубокая ночь окутала Детройт ледяным покрывалом. Январь, дотянувший до своих последних дней, всё ещё цеплялся за город морозным дыханием, проникающим сквозь щели в старых зданиях. Снег падал медленно, крупными хлопьями, заглушая звуки улиц внизу. Но Эмма, скорчившись на заснеженной крыше пустующей постройки, не чувствовала этого холода. Её мороз был иным — он рождался где-то глубоко внутри, сжимал сердце ледяными пальцами, пока она вглядывалась в знакомые карие глаза. Глаза, которые когда-то смотрели на неё с теплом, с обещанием вечности, теперь были пусты, как мёртвое стекло. В них не было ни намёка на ту мягкость, что появлялась, когда он улыбался, или ту неуверенность, что проскальзывала, когда он впервые признался, что боится её потерять. Теперь это был просто взгляд машины. Коннор стоял перед ней — её Коннор, но уже не тот. На нём снова был тот проклятый пиджак с синим треугольником на груди и вышитым серийным номером, от которого он когда-то с отвращением избавился, вырвавшись из цепей «Киберлайф». Теперь этот символ его рабства вернулся, как клеймо.       Эмма не могла отвести взгляд. Её собственный пистолет, холодный и тяжёлый, был в его руках, направленный прямо ей в грудь. Она едва дышала, воздух обжигал лёгкие, а кровь, стекавшая из разбитой губы, оставляла горячий след на подбородке, капая на белый снег. Боли она не чувствовала — ни от удара, который ей нанёс один из охранников «Кибелайф», когда она прорывалась к нему несколько минут назад, ни от ледяного ветра, пронизывающего тонкую куртку. Всё заглушал страх. Не за себя — за него. После той ужасной ночи, когда Киберлайф забрало его под предлогом «проверки систем», она знала, что что-то не так. Интуиция кричала, но Эмма слишком поздно поняла, что её кошмары были не просто снами. Они стёрли его. Они забрали его душу, его выбор, его любовь — всё, что делало его Коннором. И теперь он вернулся, чтобы уничтожить Маркуса, лидера андроидов, который завтра должен был подписать мирный договор с людьми. А она… она была лишь препятствием.       — Не надо этого делать, — прошептала Эмма, её голос дрожал, едва пробиваясь сквозь завывания ветра. Она смотрела в его глаза, ища хотя бы искру того, кем он был.       — Я выполню свою задачу, — ответил он, и его голос резал её сердце, как осколки льда. Холодный, бесчувственный, чужой. — Ты не остановишь меня.       Эмма сглотнула ком в горле, её пальцы вцепились в снег, сжимая его до боли. Она не боялась умереть. Нет, её страх был глубже — потерять его навсегда, потерять того, кто стал её миром после революции, когда он выбрал её, выбрав человечность.       — Пожалуйста… — её голос сорвался, став почти мольбой. — Вспомни… Вспомни, кто ты. Ты уже сделал выбор. Ты выбрал нас. Меня. Ты сказал, что никогда не оставишь меня одну…       Она видела, как его палец чуть дрогнул на спусковом крючке, но лицо оставалось непроницаемым. Эмма закрыла глаза, чувствуя, как горячие слёзы наконец прорвались наружу, скатываясь по щекам и смешиваясь с кровью. Она больше не могла сдерживаться.       — Я всё равно люблю тебя, — прошептала она, её слова повисли в воздухе, хрупкие и искренние. — Даже таким. Даже если ты убьёшь меня… Я не перестану верить, что ты всё ещё там, внутри.       Тишина. Только скрип снега под его ботинками и её прерывистое дыхание. Эмма ждала выстрела, ждала конца».

***

      Лос-Анджелес на закате превращался в море огней, растёкшееся за маленьким, исцарапанным иллюминатором самолёта. Небо над городом горело золотыми и пурпурными мазками, отражаясь в зеркальных небоскрёбах и бесконечных лентах шоссе, где машины ползли, как светлячки в густом смоге. Эмма сидела у окна, втиснутая в узкое кресло эконом-класса, и её серые глаза, холодные и непроницаемые, словно закалённая сталь, смотрели наружу, но не видели ничего. Её длинные светлые волосы, стянутые в тугой хвост, выбивались тонкими прядями, липли к шее от влажного воздуха салона — кондиционеры здесь давно сдались под напором жары и человеческого дыхания. Самолёт гудел, дрожал, готовясь к взлёту, а вокруг неё бурлила жизнь, от которой она отгородилась невидимой стеной.       Салон напоминал улей, полный раздражённых голосов и суеты. Через несколько рядов впереди грузный мужчина в мятой рубашке размахивал руками, тыча пальцем в стюардессу-андроида, чьё лицо оставалось невозмутимым, как фарфоровая маска. Его бас перекрывал низкий гул двигателей: «Вы что, не видите? Это всё должно поместиться! Я заплатил за билет!» Рядом с ним громоздились сумки — потёртые, с торчащими молниями, из одной вывалилась скомканная футболка с логотипом какой-то рок-группы. Стюардесса, чей синий светодиод на виске мерно пульсировал, отвечала механически вежливым голосом: «Сэр, правила авиакомпании ограничивают объём ручной клади». Её движения были плавными, слишком идеальными.       Позади кто-то нервно шуршал страницами журнала — женщина средних лет, судя по дрожащим рукам и частому дыханию, явно боялась полётов. Журнал был старый, с загнутыми углами, и на обложке красовалась реклама новейшей модели андроида «Киберлайф» — «Ваш идеальный помощник». В хвосте самолёта молодой парень в яркой толстовке громко хохотал в телефон, его голос резал воздух: «Да, мам, я серьёзно, тут такие виды! Пришлю фотки, когда приземлюсь в Детройте!» Эмма прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от шума, и крепче прижала мобильный к уху. Голос Николь, её шестилетней дочери, был единственным якорем в этом хаосе — тонкой ниточкой, связывающей её с чем-то живым, настоящим.       — Ты взяла тёплые вещи? — деловито спрашивала Николь, её звонкий голосок пробивался сквозь треск помех. — Мы с Сарой смотрели новости по телевизору у Дженнифер. В Детройте холодно, там даже машины покрываются льдом.       Эмма невольно улыбнулась, но улыбка вышла ломкой, как треснувшее стекло. Она поправила выбившуюся прядь волос, чувствуя, как пальцы слегка дрожат — привычка, выдающая её тревогу, хоть она и хоронила её под слоем решимости. Салон пах кофе из автомата в проходе и резким ароматом чьих-то духов, от которого першило в горле.       — Конечно, милая, — ответила она, смягчая голос, как делала только для Николь, позволяя себе на миг снять броню. — Ты ведь не проболталась дедушке про Сару?       — Я люблю хранить секреты, — хихикнула девочка, подражая материнскому тону, и Эмма представила её сидящей на мягком диване в гостиной Дженнифер: маленькую фигурку в пижаме с единорогами, сжимающую плюшевую собаку — подарок на прошлый день рождения. Николь наверняка закатывала свои большие серые глаза, унаследованные от Эммы и её матери, и болтала ногами, не достающими до пола.       — А в Детройте правда бывает снег? Дедушка рассказывал, — продолжила Николь, и в её словах мелькнула тоска.       — Правда, — тихо сказала Эмма, и сердце сжалось, будто кто-то стиснул его ледяной рукой.       Снег. Детройт. Коул. Образы хлынули потоком: как младший брат лепит снеговика во дворе их дома. Его щеки краснеют от мороза, волосы торчат из-под шапки, а смех звенит, заглушая вой ветра, что гнал снежинки по тротуару. Хэнк, ещё не сломленный, стоит на крыльце с кружкой кофе, ворчит про холод, но в его глазах теплится что-то живое. А потом — авария. Тёмная дорога, визг шин, запах бензина и крови. И операционная: стерильная белизна, гудение машин, андроид-хирург с неподвижным лицом и синим кольцом на виске, чьи руки двигались с точностью механизма — и всё равно не спасли Коула. Эмма сжала кулак, ногти впились в ладонь, прогоняя видения.       — Я тоже туда хочу, — расстроенно протянула Николь, и Эмма почти услышала, как девочка надувает губы, сидя в уютном свете лампы большого дома у Дженнифер.       — Обязательно, — солгала она, зная, что это невозможно. Не сейчас. Не пока те, кто отнял Коула, всё ещё дышат. — В следующий раз полетим вместе.       — Вот дедушка обрадуется твоему приезду, — Николь снова засмеялась, её голос зазвенел, как колокольчик, и Эмма стиснула зубы, подавляя горькую усмешку.       «Обрадуется», — повторила она про себя, представляя Хэнка на пороге его обшарпанного дома. Старый деревянный фасад, облупившаяся краска, заросший сорняками двор — всё как было семь лет назад, только ещё более уставшее, как и сам Хэнк. Она видела его перед глазами: сгорбленные плечи, седину в волосах, бутылку виски в мозолистой руке и взгляд, полный усталой злости. «Ну что, блудная дочь вернулась?» — бросит он, наверняка, с сарказмом, пропитанным болью. Семь лет молчания — ни звонка, ни письма, ни слова. Семь лет с того дня, как она сбежала из Детройта, оставив отца тонуть в его горе, а себя — в вине, что жгла её изнутри. Он думал, что она просто бросила его, уехала в другой штат, чтобы забыть. Он не знал правды. Не знал, что авария, унёсшая Коула, была подстроена дилерами красного льда — теми, кого он тогда загонял в угол, работая в полиции. Не знал, что они мстили ему, а Эмма узнала это позже, слишком поздно, и поклялась их найти. Одна. Без него.       — Ты взяла мою открытку? — голос Николь выдернул её из тёмной бездны мыслей.       — Держу в самом надёжном месте, — серьёзно ответила Эмма, коснувшись внутреннего кармана своей любимой чёрной кожаной куртки. Пальцы ощутили шершавую бумагу — листок, сложенный пополам, с детским рисунком и надписью «Дедушке от Николь».       — Простите, мисс, — к ней подошла стюардесса-андроид, её шаги были бесшумными на сером ковролине прохода. Лицо — идеально симметричное, кожа — слишком гладкая, улыбка — искусственно тёплая, как у куклы. Синий светодиод на виске мигал ровно. — Вам следует выключить телефон. Мы взлетаем.       Эмма кивнула, натянув фальшивую улыбку — маску, отточенную за годы работы под прикрытием среди подонков Лос-Анджелеса.       — Всё, милая, мне пора, — заторопилась она, возвращаясь к дочери. — Позвоню, как приземлюсь.       Николь возмущённо пискнула, её голос задрожал — она не хотела отпускать маму, но всё же сдалась.       — Слушайся Дженнифер, пока меня нет. И не обижай Сару, договорились?       — Договорились, — буркнула девочка, и связь оборвалась с сухим щелчком.       Эмма убрала телефон в рюкзак, лежащий на коленях. Пальцы задержались на молнии, словно цепляясь за последние секунды этой маленькой передышки. Она поправила волосы, пытаясь собраться, и посмотрела в иллюминатор. Лос-Анджелес таял внизу, растворяясь в закатном мареве. Виднелись пальмы вдоль бульваров, мигающие вывески баров, блеск Тихого океана вдали — город, который стал ей домом. Здесь она гуляла с Николь по набережной, вдыхая солёный ветер, здесь пила вино с её лучшей подругой Дженнифер на балконе её квартиры, сплетничая и слушая шум волн. Это было её убежище после Детройта, после Коула, после всего. А теперь она покидала его, оставляя за спиной тепло и возвращаясь в холод.       Когда пришло назначение, Эмма сидела в своей маленькой квартире в Лос-Анджелесе, окружённая разбросанными бумагами и пустыми чашками из-под кофе. Старый вентилятор гудел в углу, гоняя тёплый воздух, а на столе лежала карта Детройта, исчерканная красным маркером. Она взвешивала, брать ли Николь с собой, представляя, как девочка будет играть в её съёмном доме, пока она рыщет по улицам. Но Дженнифер, сидя напротив с бокалом в руке, каждый раз качала головой. «Ты не сможешь сосредоточиться, если она будет рядом. А это дело... оно для тебя не просто работа». И она была права. Красный лёд — наркотик, пропитавший Детройт, забравший Коула, разрушивший её семью, — всё это теперь было так близко. Эмма подобралась к дилерам ближе, чем кто-либо за эти годы, и отступить означало бы предать брата. Она пошла в полицию не ради карьеры, не ради отца, а ради него — чтобы найти тех, кто подстроил аварию, кто отнял его смех, его жизнь. Но отцу она не сказала ни слова. Пусть думает, что она сбежала. Так проще. Так безопаснее.       Эмма достала открытку из кармана куртки — простой листок с кривым рисунком дома, дымом из трубы и надписью «Дедушке от Николь», нацарапанной цветными карандашами. Она провела пальцем по неровным линиям, чувствуя, как в груди разрастается боль. После Коула он закрылся от мира, утопая в виски и одиночестве, а Эмма ушла, оставив его с его демонами. Теперь она летела назад, в Детройт — город серого неба и ледяного ветра с реки, где каждый угол хранил её прошлое. Самолёт накренился, набирая высоту, двигатели взревели, и она закрыла глаза. Впереди ждали холодные улицы, призраки воспоминаний и отец, который, возможно, давно вычеркнул её из своей жизни.

***

      «Кухня дома на Голден-стрит пропахла застарелым виски и сыростью, что сочилась сквозь щели в потрёпанных деревянных стенах. Одинокая лампочка свисала над столом на оголённом проводе, отбрасывая тусклый жёлтый свет на исцарапанную столешницу и потёртый линолеум, покрытый пятнами от пролитого кофе. Это был не тот дом, где Эмма провела детство, не тот тёплый уголок с выцветшими занавесками и запахом маминого пирога. Тот дом канул в прошлое, проданный после смерти Коула в ноябре и развода родителей, когда мать, с лицом, искажённым горем и обвинениями, ушла, бросив их с Хэнком в одиночестве. Этот дом Хэнк купил позже — угрюмый, холодный, с голыми стенами и скрипящими половицами, словно зеркало его новой, опустошённой жизни. Прошло полгода с той аварии, но здесь всё ещё витал запах утраты. Теперь тишину нарушало лишь тяжёлое дыхание Хэнка и треск старого стола, на который он опирался обеими руками. Его пальцы, грубые и дрожащие, впились в дерево, будто это была последняя преграда перед бездной.       — Поверить не могу, что ты это сделала! — голос Хэнка сорвался на хрип, полный ярости и отчаяния, отразившись от пустых стен и растворившись в воздухе, пропитанном весенней сыростью.       Он выглядел хуже, чем когда-либо. Полгода назад авария унесла Коула, и с тех пор Хэнк всё чаще искал спасения в бутылке, оставляя следы своего падения: мешки под глазами, спутанные седеющие волосы, мятая футболка с пятнами виски, натянутая на сгорбленные плечи. Эмма, которой только исполнился двадцать один, видела, как он рушится — день за днём, бар за баром, — и каждый раз ей приходилось вытаскивать его из этого ада. Она прикрывала его перед коллегами, выслушивала их сочувственные шепотки, терпела его пьяные упрёки. В той аварии она сама чудом выжила — несколько царапин, ушибленное плечо, небольшое сотрясение, — но потеряла брата, а с ним и отца, которого знала. Теперь перед ней стоял призрак того Хэнка, который читал ей книжки перед сном, рассказывал истории о своих приключениях в полиции и смеялся над её упрямым нравом.       На столе лежал бланк зачисления в полицейскую академию — аккуратный лист с её подписью, который она сунула в карман джинсов ещё утром, надеясь, что разговор пройдёт тихо. Но Хэнк смотрел на него, как на предательство. Эмма, его девочка, что мечтала стать юристом, спорить в судах и жить спокойной жизнью, теперь собиралась шагать под пули, идти по его пути — пути, что привёл его к виски и одиночеству. Он знал, что смерть Коула сломала её не меньше, чем его самого. Она не плакала на похоронах, не кричала — просто замкнулась, спрятав боль за холодной решимостью серых глаз. Но этот бланк был её оружием, её способом выстоять. Хэнк же видел в нём только угрозу — потерять и её. После развода, когда мать ушла, бросив на Хэнка вину за всё — за Коула, за аварию, за разрушенную семью, — Эмма осталась единственным, что удерживало его на краю. Ей было всего двадцать один, но за эти полгода она повзрослела на десятилетия: врывалась по ночам в прокуренные бары с мигающими вывесками, вытаскивала его из-под стоек, пока бармены отводили глаза, лгала его начальству, выгораживая перед коллегами, терпела его выкрики — «Ты бросишь меня, как она!» — и возвращалась домой с запахом дешёвого пойла на одежде. Она пожертвовала всем: друзьями, что перестали звонить, мечтой об университете, даже собственным голосом, который теперь звучал глухо и устало. Эмма боялась потерять его, последнего родного человека, и этот страх гнал её вперёд, заставлял держать лицо, даже когда внутри всё разрывалось.       Но теперь она выбрала борьбу. Не просто выживание, а войну — с дилерами красного льда, что подстроили аварию, укравшую Коула, с миром, что оставил его умирать на операционном столе под руками андроида-хирурга. Хэнк не знал правды — она не сказала ему, что раскопала это сама за эти полгода, что авария была их местью за его расследование. Она молчала, чтобы он не полез за ними в слепом гневе, чтобы не потеряла и его. Но он видел в её решении лишь безрассудство, лишь ещё одну могилу, что ему придётся копать.       — Не смей этого делать, — процедил он сквозь зубы, не поднимая глаз. Его голос дрожал, как треснувший лёд, готовый провалиться. Пальцы побелели, вцепившись в край стола, где виднелись царапины — следы её попыток починить его, когда Хэнк в пьяном угаре швырнул бутылку.       Эмма стояла напротив, скрестив руки на груди, её серые глаза пылали упрямством, но в глубине их тлела боль. Светлые волосы выбились из небрежного хвоста, обрамляя бледное лицо, где ещё проступали тени синяков от бессонных ночей. Она была непреклонна, но внутри неё всё кричало.       — Уже сделала, — её голос был ровным, почти холодным, но в нём дрожала едва уловимая трещина. — Обучение и стажировка в Лос-Анджелесе. Сюда набор только через год, а я не могу ждать.       — Эмма… — Хэнк поднял голову, и его взгляд, мутный от виски и горя, вонзился в неё, как лезвие. В кухне повисла тишина, густая и тяжёлая. За окном, за мутным стеклом с трещиной в углу, майский ветер гнал облака по серому небу Голден-стрит. Фонарь отбрасывал тусклый свет на кусты и переполненные мусорные баки, где валялись пустые бутылки.       — Папа, — тихо перебила она, подняв руку в останавливающем жесте. Её пальцы слегка дрожали, но она держалась до последнего, не показывая никому то, что прятала внутри. — Я всё решила.       Хэнк сжал челюсть, его лицо исказилось, как будто каждое её слово вырезало куски из его сердца. Он отвернулся, глядя на пустую бутылку у раковины — одну из многих, что скопились в доме за эти полгода. Голос его стал низким, мёртвым, словно из него выжали последние капли надежды:       — Если ты это сделаешь… Если сейчас выйдешь через эту дверь… — он замолчал, опустив голову, волосы упали на лоб, скрывая глаза. — Можешь не возвращаться.       Эти слова ударили её, как порыв ледяного ветра, выбивая воздух из груди. Холод разлился по телу, от кончиков пальцев до сердца, и слёзы, горячие и непрошеные, обожгли глаза. Эмма сжала губы, чтобы не дать им пролиться, чтобы не показать, как глубоко он её ранил. Она видела в его тоне не злобу, а страх — страх человека, потерявшего сына и жену, боящегося остаться совсем один. Он отталкивал её, потому что не мог вынести мысли о ещё одном гробе, о ещё одной утрате, что добьёт его. Но Эмма знала: она не отступит. Не теперь, когда правда о Коуле, раскопанная за эти полгода, жгла её изнутри, когда дилеры всё ещё были где-то там и смеялись над их болью.       Она проглотила ком в горле, судорожно вдохнула, и воздух, пропитанный запахом сырости и алкоголя, обжёг лёгкие. Её взгляд упал на дорожную сумку, лежащую на стуле — старый чёрный рюкзак с потёртыми лямками и оторванной биркой, набитый лишь самым нужным: парой свитеров, джинсами, маленькой фотографией Коула, спрятанной в боковом кармане. Эмма протянула руку, пальцы сомкнулись на грубой ткани, и она закинула сумку на плечо. Вес был лёгким, но он тянул её вниз, как груз этих шести месяцев — месяцев боли, молчания и вины.       — Прости, — выдохнула она, и голос дрогнул.       Она упрямо вздёрнула подбородок и повернулась к двери. За порогом ждал Детройт — серый, угрюмый, с запахом мокрого асфальта. Майский ветер гнал пыль по Голден-стрит, где машины оставляли грязные колеи, а пустые переулки завывали, как раненые звери. Эмма шагнула вперёд, не оглядываясь, зная, что один взгляд на отца — на его сгорбленную фигуру, на его сломанный взгляд — и она останется. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, отрезав её от дома, от отца, от того, что когда-то было семьёй. Впереди ждал автобус до аэропорта, билет в Лос-Анджелес и клятва, данная самой себе: найти тех, кто уничтожил её мир».

***

      Утренний свет заливал полицейский участок Детройта через широкие панорамные окна, отражаясь от глянцевого серого пола и гладких стеклянных перегородок. Воздух был свежим, с лёгким ароматом кофе из блестящего автомата в углу и едва уловимым запахом озона от гудящих терминалов. Эмма стояла у стойки регистрации, сжимая в руках тонкую папку с документами, её пальцы нервно теребили край кожаной обложки. Сердце билось так громко, что заглушало приглушённый гул голосов: звонки телефонов, шарканье ботинок по полу, обрывки разговоров офицеров, обсуждающих ночные вызовы. Семь лет. Семь долгих лет она не видела отца, и теперь каждый шаг по этому зданию казался шагом к пропасти. Как он встретит её? С гневом, что копился всё это время? С холодным молчанием, что было хуже любых слов? Или просто развернётся и уйдёт, как делал по телефону, когда Николь пыталась передать трубку маме?       Эмма поправила тёмный пиджак, чувствуя, как узкая юбка стесняет движения — она ненавидела этот деловой костюм, предпочитая джинсы и кожаную куртку, в которых могла гнаться за преступниками по переулкам Лос-Анджелеса. Но сегодня ей нужно было выглядеть достойно, доказать, что она не та девчонка, что сбежала из Детройта с рюкзаком и разбитым сердцем. Она хотела бы однажды сесть с отцом за чашкой кофе, рассказать о своих победах: как окончила академию с отличием, как стала детективом, как её капитан в Лос-Анджелесе — старый приятель Хэнка — хлопал её по плечу со словами: «Ты вся в отца, Эмма». Она вспомнила, как он расхваливал её цепкость, её умение выживать в самых тёмных уголках города, даже с маленькой Николь на руках. Лучший агент под прикрытием в отделе — так её называли, вручая дела, от которых другие отказывались. Но Хэнк этого не знал. Каждый раз, когда Николь звонила деду, пытаясь помирить их, он обрывал разговор, ссылаясь на дела, и бросал трубку. Теперь же Эмма была здесь, в его городе, в его участке, и он не сможет сбежать. Она не отступала перед трудностями — ни перед бандами, ни перед пулями, — и не отступит сейчас.       Приёмная гудела своей жизнью: молоденькая девушка-андроид за стойкой монотонно отвечала на звонки, её светодиод мигал синим, отражаясь в стеклянной перегородке; пожилой офицер в углу листал газету, хмурясь на заголовки о девиантах; пара посетителей шептались у стены, бросая настороженные взгляды на каждого входящего. Эмма прислонилась к стойке, её серые глаза скользили по залу, выискивая знакомые черты отца, но его не было видно. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в груди, но сердце стучало всё громче, отдаваясь в висках, как барабан перед битвой.       Тем временем из коридора послышались тяжёлые шаги, и в приёмную вышел Гэвин Рид. Его кожаная куртка скрипела при каждом движении, а на лице играла самодовольная ухмылка — он только что поставил на место зарвавшегося андроида-детектива и явно наслаждался этим. В руках он небрежно крутил ключи от машины, собираясь ехать на место очередного убийства — кто-то кого-то зарезал, детали его мало волновали. Главное, что дела по «пластиковым уродам» спихнули на Хэнка, этого старого пьяницу, которого он презирал всей душой. Гэвин уже шагнул к выходу, когда его взгляд зацепился за одинокую фигуру в углу приёмной. Стройная блондинка в чёрном костюме, с длинными волосами, стянутыми в аккуратный хвост, сидела на стуле, погружённая в свои мысли. Её пальцы нервно теребили ремешок сумки, а лицо, хоть и сохраняло спокойствие, выдавало сильную задумчивость. Гэвин прищурился, окинул её оценивающим взглядом с ног до головы — от строгих туфель на высоком каблуке до острых скул — и ухмыльнулся. Труп подождёт, а такая женщина — редкость в этом сером болоте.       Эмма, ушедшая в воспоминания о Николь и Хэнке, не сразу заметила, как рядом с ней скрипнул стул. Запах кожаной куртки и дешёвого одеколона ударил в нос, и она подняла глаза, встретившись с наглой улыбкой незнакомца. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, а в глазах плясали искры самодовольства.       — Если вас кто-то обижает, можете смело обращаться ко мне, — подмигнул он, откидываясь на спинку стула с видом хозяина положения.       Эмма внутренне закатила глаза. Этот тип был из тех, кто считает себя подарком судьбы, хотя своими манерами вызывал скорее раздражение, чем интерес. Она окинула его взглядом — потёртая куртка, простая тёмная футболка, ботинки с грязными разводами — и подавила усмешку. Деловито поправив юбку, она натянула вежливую, но ледяную улыбку, отточенную за годы работы под прикрытием.       — Спасибо, не нужно, — отрезала она, облокотившись на противоположный подлокотник и закинув ногу на ногу. Её поза ясно говорила: разговор окончен.       Но Гэвин, похоже, не умел читать сигналы. Он наклонился чуть ближе, игнорируя её холодность, и шире улыбнулся, обнажая зубы, как хищник перед добычей.       — Серьёзно, у такой женщины всегда должен быть защитник. И днём, и ночью, — последнее слово он выделил, понизив голос, и протянул руку. — Детектив Гэвин Рид. К вашим услугам.       Эмма прищурила серые глаза, посмотрела на его ладонь, как на что-то чужеродное, и уже собралась ответить, когда андроид за стойкой монотонно объявила: «Детектив Андерсон, вас ждут». Она поднялась со стула, грациозно, но с внутренней сталью, и бросила на Гэвина взгляд сверху вниз.       — Уверяю вас, детектив, я вполне могу постоять за себя, — сказала она спокойно, с лёгким кивком. — Детектив Эмма Андерсон. И у меня здесь дела.       Гэвин замер, но тут же хмыкнул, откидываясь назад.       — Андерсон? — его губы растянулись в кривой усмешке. — Ходит тут один с такой же фамилией… Старый маразматик и алкаш.       Эмма, не меняясь в лице, взяла со стула папку с документами, её движения были точными, почти механическими.       — Да, это мой отец, — ответила она с милой, но острой как лезвие улыбкой, и направилась к регистратору, оставив Гэвина сидеть с открытым ртом и лёгким недоумением в глазах.       Пройдя через стеклянные двери в главный зал участка, Эмма замедлила шаг. Здесь было шумно: телефонные звонки, скрип стульев, голоса офицеров, перекрикивающих друг друга. Столы были завалены папками, кофейными стаканчиками и терминалами, с мигающими отчётами о действующих расследованиях. На стенах висели старые плакаты с призывами к порядку и выцветшие фотографии сотрудников, а в углу гудел кулер с водой, рядом с которым двое патрульных спорили о чём-то, размахивая руками. Эмма остановилась, её взгляд метался по залу, выискивая стол Хэнка. Где-то здесь должна быть его территория — заваленная бумагами, с запахом виски и старой кожаной куртки. Но его не было. Ни знакомой сгорбленной фигуры, ни хриплого голоса, ругающего кого-то за кофе без сахара. Сердце сжалось, стук его отдавался в горле, как метроном, отсчитывающий секунды до неизбежного. Она не знала, рада ли этому или разочарована.       Поправив пиджак, что стягивал плечи, Эмма прибавила шаг, её каблуки звонко цокали по серому кафельному полу. Она ненавидела эту одежду — юбка цеплялась за колени, пиджак мешал двигаться, — но сегодня ей нужно было выглядеть профессионально, показать Фаулеру, что она не просто дочь Хэнка, а детектив с репутацией. Дойдя до стеклянной двери кабинета капитана, она постучала, приоткрыв её.       — Сэр, можно? — голос её был твёрдым, но внутри всё дрожало.       Фаулер, сидя за столом, заваленным рапортами и мигающим терминалом, поднял взгляд. Его лысина блестела в свете лампы, а тёмные глаза, усталые от бессонных ночей, вспыхнули узнаванием. Он отложил бумаги, встал с кресла и подошёл к ней с широкой, почти отеческой улыбкой.       — Посмотри, какой ты стала, — засмеялся он, взяв её за руку с теплотой, что контрастировала с холодом участка. — А я до сих пор помню, как Хэнк приводил тебя сюда маленькую. Ты ходила между столов, такая важная, с этими серыми глазищами, и требовала у всех конфеты.       Эмма сдержанно улыбнулась, чувствуя, как тепло его слов пробивается сквозь её броню.       — Я тоже рада вас видеть, капитан, — ответила она, стараясь держать голос ровным. — Вы уже знаете, по какому делу я прилетела?       — Да, — кивнул Фаулер, его лицо посерьёзнело. Он вернулся к столу, указав на терминал, где светились строки отчёта. — Но, к сожалению, огорчу тебя. Мне только что сообщили, что эта банда покинула Детройт несколько часов назад.       Улыбка Эммы растаяла, как снег под дождём. В груди закололо разочарование, смешанное с гневом. Она сжала папку сильнее, ногти впились в кожу обложки.       — Хотите сказать, что я зря проделала весь этот путь? — её голос дрогнул.       Фаулер поднял руку, успокаивая её.       — Я уже связался с твоим капитаном Уильямсом. Есть данные, что они вернутся в город через несколько дней, — он кивнул в сторону зала. — Предлагаю тебе задержаться у нас и поработать на благо Детройта.       Эмма повернулась, её взгляд скользнул по залу, цепляясь за каждый стол, каждую фигуру в поисках отца. Где он? Всё ещё избегает её, как избегал все эти годы?       — А папа… знает, что я прилетаю? — спросила она тихо, почти боясь ответа.       — Оставил это тебе, — усмехнулся Фаулер, его глаза блеснули озорством. — У тебя потрясающий послужной список в Лос-Анджелесе. Уверен, ты нам тут пригодишься. Если захочешь, конечно. Могу даже приписать тебя к отцу. Я поручил ему дела о девиантах, и к нему приставили андроида в напарники.       Эмма напряглась, её брови сдвинулись. Она резко обернулась к Фаулеру, серые глаза потемнели от тревоги.       — Капитан, вы уверены, что это хорошая идея? Вы же знаете, как мой отец относится к андроидам, а вы приставляете к нему одного из них.       Фаулер махнул рукой, отмахиваясь от её сомнений.       — Во-первых, за это дело никто не хотел браться, а Хэнк мне многим обязан — я прикрывал его задницу чаще, чем могу сосчитать. Во-вторых, этого андроида прислали из «Киберлайф». Зачем — не знаю, но отказаться нельзя, — он хмыкнул. — Они уже работали вместе. Подружились, можно сказать. Правда, Хэнк недавно чуть не проломил им стену… Но всё обошлось.       Эмма нахмурилась сильнее, её пальцы сжались в кулак. Она представила отца — пьяного, орущего на машину с синим светодиодом, — и в груди закололо. Она снова посмотрела в зал, вздохнула, наблюдая, как офицеры снуют между столами, как мигают экраны с отчётами о расследованиях.       — Ну что? Согласна? Или летишь обратно? — голос Фаулера вернул её в реальность.       Обратно? Эмма стиснула зубы. Она прилетела сюда не просто так. Годы расследований, ночи без сна, риск под пулями — всё ради этой банды, что торговала красным льдом. Ради тех, кто снабжал хирурга, не спасшего Коула. Ради брата, чья смерть сломала их семью. Ради отца, что убивал себя виной и виски. Она не отступит. Не теперь, когда так близко.       — Мне нужно где-нибудь остановиться на время, пока я в городе, — сказала она после долгой паузы, её голос был твёрд, как сталь. — Капитан Уильямс обещал, что вы поможете с жильём.       — Серьёзно? Он так сказал? — Фаулер расхохотался, хлопнув себя по колену. — Ну ладно, ладно, что-нибудь придумаем.       — А где сейчас мой отец? — спросила она, её взгляд снова метнулся к залу.       — Кажется, тремя этажами выше, получает рапорт от патрульных, — Фаулер прищурился, оглядывая зал, но пожал плечами. — Он ещё зайдёт ко мне перед выездом на адрес. Вот и подключишься к делу.       Эмма сжала губы, сердце снова заколотилось.       — Вы уверены, капитан? Я думаю, отец обо мне такого же мнения, как о своём новом напарнике.       — Всё будет в порядке, — улыбнулся Фаулер, похлопав её по плечу с тёплой уверенностью. — К тому же, я люблю цирк.       Она кивнула, но внутри всё сжалось от предчувствия. Шагнув к двери, она бросила последний взгляд на зал, где скоро встретится с Хэнком — и с андроидом, что, возможно, изменит всё.

***

      Хэнк Андерсон стоял у стола дежурного офицера на третьем этаже, сжимая в руках электронный планшет с отчётом о беглянке — девиантке, что ускользнула ночью, оставив за собой след из данных и вопросов. Его пальцы, грубые и слегка дрожащие от вчерашнего виски, нервно сжимали устройство, пока молодой патрульный, в чистой форме с идеально выглаженными складками, сбивчиво докладывал о деле. Хэнк слушал вполуха, кивая больше для виду, чем из интереса. Его мысли блуждали где-то между баром через дорогу, где ждала бутылка, и домом на Голден-стрит, где тишину нарушал только тяжёлый храп Сумо. Но долг звал, и ему ещё нужно было заскочить к Фаулеру — передать отчёт о вчерашнем допросе, прежде чем ехать на место преступления.       Коннор следовал за ним, как безупречная тень, его шаги были плавными и бесшумными на полированном полу. Светодиод на виске андроида мигал синим, отражаясь в стерильных стеклянных поверхностях, что окружали этаж. Хэнк старался игнорировать его присутствие, упрямо глядя вперёд, но каждый ровный шаг машины отдавался в его нервах, как назойливый тик часов. Вчерашний допрос девианта впечатлил его против воли — Коннор расколол подозреваемого за пять минут, выудив детали, которые Хэнк, затуманенный похмельем, пропустил бы мимо ушей. Но это не значило, что он готов мириться с этим «пластиковым выскочкой» дольше необходимого. Он надеялся, что их сотрудничество ограничится вчерашним днём, что «Киберлайф» заберёт свой эксперимент обратно и оставит его в покое с его старыми методами.       Лифт ждал их в конце коридора — современный, с гладкими серебристыми стенами и мягким голубым светом, льющимся из панели над головой. Хэнк шагнул внутрь, чувствуя, как пол слегка пружинит под его весом — результат новейших амортизаторов. Панель управления сияла чистотой, кнопки подсвечивались мягким белым светом, а зеркальная задняя стенка отражала его усталое лицо и сгорбленные плечи. Коннор вошёл следом, его безупречный костюм и идеальная осанка выглядели здесь естественно, как часть этой стерильной машины. Двери закрылись с тихим шипением, и лифт плавно тронулся вверх, гудя едва слышно, как дорогой компьютер. Хэнк смотрел на свои потёртые ботинки, где ещё виднелись следы вчерашнего дождя, и молчал, надеясь, что андроид не откроет рот.       — Думаю, для начала нам стоит… — начал Коннор, его голос был ровным и спокойным, как у ведущего новостей, но не успел договорить.       — А давай ты не будешь учить меня, как делать дело, — рявкнул Хэнк, обрывая его с раздражением, что вырвалось из груди, как пар из котла. Голос его эхом отразился от гладких стен, и он бросил на андроида взгляд, полный тёмной злости. — Я тридцать лет ловлю подонков, пока ты был просто кучей кода в лаборатории. Так что заткнись и иди за мной, понял?       Коннор мигнул жёлтым светодиодом, слегка наклонил голову, но промолчал, его лицо осталось бесстрастным, как всегда. Хэнк отвернулся, чувствуя, как в груди закипает досада, смешанная с усталостью. Лифт остановился с мягким звоном, двери разъехались, открывая просторный этаж детективов. Здесь царила деловая суета: светлые стены отражали солнечные лучи, заливающие зал через огромные окна, экраны терминалов мигали отчётами, а офицеры в чистых формах переговаривались возле своих столов. Столы были аккуратно организованы, хотя на некоторых виднелись кофейные кружки с логотипом участка и стопки бумаг, аккуратно сложенных в пластиковые лотки. В углу журчал кулер с прозрачной водой, рядом с которым двое патрульных спорили о чём-то, тыча пальцами в планшет. На стене висел телевизор с новостями: «Рост активности девиантов в восточном районе», — буквы бежали красной строкой, контрастируя с белизной интерьера.       Хэнк направился к своему столу. Его рабочее место выделялось среди стерильной чистоты: заваленное старыми папками, коробками из-под пончиков и пустой кофейной кружкой, стоящей рядом с клавиатурой. Ключи от машины блестели под утренним светом, и он потянулся за ними, чувствуя, как ноют суставы от долгой ходьбы. Коннор остановился в шаге позади, его тень легла на пол, идеально ровная, как всё в этом проклятом андроиде.       Проходя мимо стеклянного кабинета Фаулера, Хэнк краем глаза уловил движение за прозрачной стеной. Капитан стоял у стола, его лысина блестела под мягким светом потолочных панелей, а перед ним была женщина — стройная, в строгом чёрном костюме, спиной к двери. Её длинные светлые волосы, стянутые в тугой хвост, слегка покачивались, пока она говорила, держа в руке папку и жестикулируя свободной рукой. Что-то в её фигуре — в резкой линии плеч, в твёрдой осанке, в том, как она чуть наклоняла голову, — ударило Хэнка, как вспышка молнии. Сердце дёрнулось, но он нахмурился, отмахнувшись от ощущения. Усталость, похмелье, годы одиночества — вот и мерещится всякое. Он мотнул головой, прогоняя тень воспоминаний, и пошёл дальше, шаги его гулко отдавались по глянцевому полу.       Но тут из кабинета донёсся голос — женский, нежный, но с твёрдостью, что пробилась сквозь шум зала, как нож сквозь тишину. «Капитан, вы уверены, что это хорошая идея?» — слова врезались в его сознание, и Хэнк замер, ноги будто приросли к полу. Этот голос. Он знал его до боли, до дрожи в костяшках. Семь лет он топил его в виски, заглушал собачьим лаем и гулом телевизора, но он всё ещё жил в нём — голос той, что ушла, хлопнув дверью на Голден-стрит, оставив его с пустотой, что стала его жизнью. Сердце заколотилось, как загнанный мотор, кровь застучала в висках, и воздух, чистый и прохладный, вдруг стал тяжёлым, как бетон.       — Стоп! — выкрикнул он, голос сорвался на хрип, полный приказной силы, и Коннор, шедший следом, замер, светодиод мигнул жёлтым.       Хэнк резко обернулся, его взгляд вонзился в стеклянную дверь кабинета. Женщина всё ещё стояла спиной, но теперь он видел больше: тонкий изгиб её шеи, сжатую в кулак руку, знакомый жест, которым она поправляла волосы, отбрасывая выбившуюся прядь. Это не могло быть правдой. Не здесь. Не сейчас. После семи лет молчания, после всех этих ночей, когда он сидел один, разглядывая их старые семейные фотографии.       — Да вы издеваетесь… — пробормотал он, слова вырвались тихо, но тяжело, как камни, падающие в пустоту.       Его лицо исказилось — гнев, неверие и что-то ещё, глубоко похороненное, что он запрещал себе чувствовать, смешались в его глазах. Руки задрожали, ключи звякнули в пальцах, и он сжал их сильнее, до боли в костяшках, до белизны суставов. Семь лет назад она ушла, бросив его одного в том доме, где каждый скрип половиц напоминал о ней и Коуле. Семь лет он вычёркивал её из памяти, но теперь она стояла там, в десяти шагах, и весь его мир, так тщательно зашитый грубыми нитками, начал расползаться по швам.       Коннор наклонил голову, светодиод замигал жёлтым, анализируя его пульс, дыхание, напряжение в голосе.       — Лейтенант, что-то не так? — спросил он, голос был ровным, но с лёгкой ноткой любопытства.       Хэнк не ответил. Он шагнул к кабинету, медленно, словно ноги налились свинцом, каждый шаг отдавался в груди, как удар молота. Стекло отражало его лицо — морщинистое, с тёмными кругами под глазами, с сединой, что пробивалась сквозь усталость, — но он смотрел сквозь него, на неё. Эмма. Его дочь. Здесь. После всего. Грудь сдавило, как будто кто-то затянул невидимый ремень, и он остановился у самой двери, не в силах ни войти, ни уйти, застыв между прошлым и настоящим.

***

      Старый седан Хэнка гудел на низких оборотах, пробираясь по узким улицам Детройта, где асфальт был покрыт трещинами, а серое небо отражалось в грязных лужах. В салоне царила гнетущая тишина, прерываемая лишь скрипом подвески на выбоинах да редким шорохом шин по мокрому покрытию. Прошло уже пятнадцать минут с тех пор, как они тронулись от участка, и воздух в машине казался густым, пропитанным невысказанными словами и старыми обидами. Коннор сидел на пассажирском сиденье, его идеально ровная осанка контрастировала с потёртой обивкой, выцветшей от времени и солнечных лучей. Он бросил взгляд на Хэнка, чьи руки сжимали руль так, будто это была последняя ниточка, удерживающая его от взрыва. Лейтенант хмурился, морщины на его лице углубились, а глаза, обычно усталые и мутные от виски, теперь горели чем-то острым, почти звериным.       Коннор, изучив досье Хэнка перед их первой встречей, знал: этот человек — ходячая стена из гнева, боли и цинизма, выстроенная за годы утрат. Наладить контакт с ним было задачей, достойной его программы адаптации, и где-то в глубине своих алгоритмов андроид находил это испытание… интересным. Но сейчас он чувствовал — если это слово вообще применимо к машине, — что гнев Хэнка направлен не на него. Коннор слегка повернул голову, взглянув в зеркало заднего вида. Там, на заднем сиденье, сидела Эмма — стройная женщина с длинными светлыми волосами, стянутыми в тугой хвост. Её серые глаза, холодные и острые, как клинок, скользили по экрану планшета, который она держала в руках. Но время от времени её взгляд поднимался, и она буравила спину Хэнка с такой силой, что казалось, будто она могла прожечь в нём дыру.       Ещё полчаса назад Хэнк ворвался в стеклянный кабинет Фаулера, как разъярённый бык, с криком: «Какого хрена она здесь делает?» Коннор, стоявший у двери, тут же запустил сканирование — стандартная процедура идентификации. Его процессоры загудели, анализируя её черты: высокие скулы, лёгкий изгиб губ, твёрдую линию подбородка. Но результат пришёл пустым — «Данные отсутствуют». Это удивило андроида, его светодиод мигнул жёлтым, и он замер, наблюдая, как Хэнк яростно жестикулирует перед капитаном. Фаулер, как всегда, был кратким: «Эмма будет помогать тебе, и точка». Хэнк стиснул зубы, его лицо побагровело, но он промолчал, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стекло задрожало. Коннор не стал расспрашивать — лейтенант и без того был на грани, а андроид ещё не забыл, как его чуть не впечатали в стену за лишний вопрос. Но имя — Эмма — застряло в его памяти, как нерешённая переменная.       Теперь она сидела позади, и тишина в машине становилась невыносимой даже для неё. Эмма с лёгким раздражённым вздохом отбросила планшет на сиденье — он глухо стукнулся о потёртую кожу, рядом с её чёрной сумкой, из которой торчал угол папки с документами. Она выпрямилась, скрестив руки на груди, и уставилась в спину Хэнка, её взгляд был тяжёлым, как свинец.       — Это была идея Фаулера, — начала она, голос её был ровным. — Я здесь вообще по своему делу.       Хэнк не дрогнул. Его пальцы побелели на руле, костяшки натянули кожу, но он продолжал смотреть на дорогу, где мелькали ржавые остовы машин и облупившиеся фасады домов. Эмма прищурилась, её терпение трещало по швам, но она не собиралась отступать — не в её характере.       — Николь передавала привет, — продолжила она, добавив в голос каплю тепла, что контрастировала с её холодной позой. — Нарисовала открытку и велела передать лично в руки. Оставила её у тебя на столе, если не заметил.       Коннор внимательно наблюдал за ними через зеркало, его сенсоры улавливали малейшие изменения. Хэнк дёрнулся — едва заметно, уголок рта дрогнул, словно он хотел что-то сказать, но тут же подавил это, сжав руль ещё сильнее. Эмма ждала, её глаза сузились, но ответа не последовало. Она фыркнула, откинулась на спинку сиденья и отвернулась к окну, где за стеклом проплывали улицы Детройта с редкими прохожими, прячущими лица от ветра.       — Мне это тоже не в радость, — бросила она, голос её стал резче, с ноткой сарказма. — Своих дел полно. Могу хоть сейчас выйти.       — Вообще-то мы на скорости едем, — буркнул Хэнк, так тихо, что слова почти растворились в гуле двигателя.       Эмма не ответила, но Коннор заметил, как уголки её губ чуть приподнялись — лёгкая, почти незаметная улыбка, смягчившая её черты. Он моргнул, светодиод мигнул жёлтым, и в его процессорах что-то шевельнулось — странное, необъяснимое тепло, которого не должно было быть. Он отвернулся, глядя на дорогу, но ощущение осталось, как шум в системе, который он не мог отключить.       Остаток пути прошёл в тишине, но она уже не была такой тяжёлой, как прежде. Напряжение рассеивалось, словно пар над рекой, что виднелась вдали за окном. Машина остановилась у обшарпанного дома на окраине — двухэтажного, с облупившейся краской. Эмма хлопнула дверью, её каблуки звонко стукнули по тротуару, и она огляделась, скрестив руки на груди.       — Ужасный район, — прямо сказала она, её взгляд скользнул по ветхим домам, где ржавые машины гнили у обочин, а мусорные баки переполнялись пакетами и бутылками. Ветер гнал по улице клочья газет, а вдалеке слышался вой сирены, растворяющийся в сером небе.       — Да уж, это тебе не солнечный Лос-Анджелес, где всё ярко и радужно, — съязвил Хэнк, проходя мимо неё с тяжёлым шагом. Его голос был хриплым, с горькой насмешкой, но в нём мелькнула тень чего-то ещё — боли, что он прятал за сарказмом. — Ещё не поздно вернуться.       — Не дождёшься, — парировала Эмма в тон ему, поправляя невидимые складки на своей узкой юбке. Её движения были резкими, но в глазах вспыхнул знакомый Хэнку огонь — тот же, что горел в нём самом в молодости.       — Как хочешь, — Хэнк остановился на полпути к дому и обернулся, окинув дочь взглядом с головы до ног. Его глаза задержались на её чёрных туфлях на высоком каблуке, блестящих, но явно не предназначенных для таких улиц. — Только на таких туфельках здесь не побегаешь. Если ты, конечно, не предпочитаешь бумажную работу.       Эмма усмехнулась, её улыбка была острой, почти хищной.       — Не надо учить меня, как делать дела, — шутливо огрызнулась она, скрестив руки и чуть наклонив голову. — В Лос-Анджелесе я неплохо справлялась со своими обязанностями. Между прочим, была одной из лучших.       Хэнк замер, его взгляд потемнел, и на миг в нём мелькнуло что-то мягкое, почти уязвимое.       — Я знаю, — тихо, почти шёпотом, сказал он, так, чтобы никто не услышал, и отвернулся, шагая к дому. Его плечи ссутулились, как будто слова вырвали из него кусок, который он не хотел отдавать.       Коннор наблюдал за этой сценой, и его губы дрогнули — лёгкая, непрошеная улыбка, зеркало той, что он видел у Эммы в машине. Он вспомнил свой разговор с Хэнком в лифте, почти такой же по тону, и это вызвало в нём странное эхо — не анализ, не расчёт, а что-то тёплое, необъяснимое. Его светодиод мигнул жёлтым, затем синим, и он моргнул, пытаясь вернуть нейтральность. Эмма, до этого не обращавшая на него внимания, вдруг повернулась, её глаза встретились с его взглядом.       — У него всегда были проблемы с общением, — сказала она, и в её голосе прозвучала мягкость, почти извинение. Она улыбнулась — не холодно, не саркастично, а тепло, как будто делясь старой шуткой. — Все напарники сбегали. Надеюсь, ты не сбежишь.       Коннор замер, анализируя её тон, её улыбку, её слова. Это было не похоже на обычное отношение людей к нему — смесь подозрения и презрения, что он встречал в участке.       — Можно… спросить? — он сделал шаг вперёд, когда Эмма уже повернулась к дому. Голос его был ровным, но в нём мелькнула нотка неуверенности — крохотная трещина в его механической точности. — Одной из особенностей моей модели входит идентификация личности…       — Но ты не смог идентифицировать мою? — перебила она, обернувшись с лёгкой улыбкой. Коннор кивнул, и она продолжила, чуть наклонив голову. — Я детектив полиции Лос-Анджелеса. Работаю в отделе агентом под прикрытием. Поэтому меня нет в общем доступе.       — Потому что когда ты работаешь над делом, тебе присваивают новую личность, — закончил он.       — Эмма. Это моё настоящее имя, — сказала она, вдруг протянув руку, как будто вспомнив о чём-то важном. Коннор посмотрел на её ладонь — тонкую, с лёгкими мозолями от оружия, — и замер, его алгоритмы заколебались. После паузы он ответил на рукопожатие, его пальцы сомкнулись на её руке чуть медленнее, чем обычно, и он ощутил… тепло? Это не был анализ температуры — это было что-то другое, смутное, ускользающее. — И, пожалуйста, давай на «ты».       Её голос был мягким, искренним, и Коннор почувствовал, как его процессоры споткнулись, словно наткнувшись на ошибку. Она была первой, кто говорил с ним так — не как с машиной, а как с… кем-то. Рукопожатие затянулось, и он убрал руку, возвращая лицу привычную бесстрастность, но светодиод мигнул жёлтым трижды, выдавая его растерянность. В груди — там, где не должно быть ничего, кроме проводов и биомеханического сердца — что-то дрогнуло, и он не знал, как это назвать.       — А давно вы… ты знакома с лейтенантом Андерсоном? — спросил он, и голос его был тише, чем обычно, с лёгким колебанием, которого он сам не заметил.       Эмма обернулась к двери дома, её взгляд стал задумчивым, почти грустным.       — Давно, но с перерывом в семь лет, — ответила она, и, прежде чем шагнуть внутрь, добавила: — Он мой отец.       Коннор остался стоять, глядя ей вслед. Его светодиод продолжал мигать жёлтым, а затем вернулся к синему, но внутри что-то осталось — слабый отголосок, который он не мог проанализировать. Он шагнул за ней, но впервые за время своей работы почувствовал, что его шаги были чуть менее точными, чем обычно.

***

      Внутри дом встретил их затхлым запахом — смесью пыли, плесени и чего-то кислого, что пропитало воздух. Гостиная была тесной и бедной: старый диван с продавленным сиденьем, покрытый пятнами неизвестного происхождения, стоял у стойки, разделяющей гостиную с кухней. Журнальный столик был завален пустыми банками из-под пива. Телевизор напротив мигал статическим шумом. Пол скрипел под ногами, каждый шаг отдавался эхом в пустоте дома.       — Я немного почитала о деле, пока мы ехали, — сказала Эмма, обходя гостиную с осторожностью, словно боялась задеть что-то грязное. Её голос был ровным, профессиональным, но в нём сквозила тень усталости. — Андроид-домработница убила своего хозяина и сбежала. И часто здесь такое происходит?       Коннор повернулся к ней, его светодиод мигнул синим, отражаясь в тусклом свете, что лился через мутное окно.       — За последние месяцы признаки девиации участились, — ответил он, голос его был спокойным. — Статистика показывает рост на 37% по сравнению с прошлым годом.       — И почему-то почти у всех потерпевших обнаруживается это дерьмо, — огрызнулся Хэнк, бросив на журнальный столик маленький пакетик с красным льдом. Прозрачный пластик шлёпнулся на дерево, красные кристаллы внутри блеснули под светом лампы, что висела над столом. Его голос был хриплым, пропитанным горечью, и он отвернулся, не глядя на Эмму, но его плечи напряглись.       Эмма замерла, её серые глаза сузились, и она посмотрела на отца с такой силой, что воздух между ними, казалось, затрещал. Красный лёд. Этот наркотик был её личным призраком — тем, что унёс Коула, что разрушило их семью, что гнало её сюда через семь лет молчания. Она сжала губы, прогоняя воспоминания, и продолжила осмотр, её каблуки стучали по полу. Взгляд её упал на что-то за креслом — старым, обшарпанным, с торчащими пружинами. Обойдя его, она нагнулась, подняла с пола плюшевого лисёнка — потрёпанного, с выцветшей рыжей шерстью. Эмма замерла, держа игрушку в руках, её пальцы невольно сжались, и в груди закололо — острая, знакомая боль.       — У него был ребёнок? — спросила она тихо, почти шёпотом, словно обращаясь к самой себе. Её голос дрогнул, и она подняла лисёнка, показывая его напарникам, но глаза её смотрели куда-то дальше, в прошлое.       — Труп нашли на втором этаже, — сказал Коннор, указав на лестницу в углу гостиной. Узкие ступени, покрытые вытертым ковром, вели вверх, в темноту, где свет едва пробивался через щели в занавесках.       Хэнк двинулся первым, его шаги гулко отдавались по дереву, спина была напряжена, как натянутая струна. Коннор сделал шаг следом, но остановился, обернувшись к Эмме. Она всё ещё стояла, сжимая игрушку, её взгляд был прикован к лисёнку, и в нём тонула печаль. Коннор замер, светодиод мигнул жёлтым, и он почувствовал… что-то.       — Всё в порядке? — спросил он, шагнув к ней. Голос его был мягче, чем обычно.       Эмма вздрогнула, вырванная из своих мыслей, и подняла на него глаза. Она быстро натянула улыбку — тонкую, фальшивую, как маска, что сейчас трещала по швам от слишком внимательного взгляда андроида.       — Да, — кивнула она, положив лисёнка на столик рядом с пакетиком красного льда. Игрушка упала с тихим шорохом, и Эмма отвернулась, направляясь к лестнице. — Всё замечательно, — добавила она шёпотом, проходя мимо напарника, так тихо, что слова почти растворились в воздухе.       Коннор смотрел ей вслед, его светодиод снова замигал жёлтым, медленно переливаясь в синий. Он поймал себя на том, что пытается понять её — не как напарницу, не как часть дела, а как… человека. Это было лишним, нерациональным, но он не мог остановить поток мыслей. Покачав головой, он отбросил это ощущение и последовал за ней.       Лестница скрипела под их весом, перила шатались, покрытые слоем пыли и старыми пятнами от пальцев. Наверху их встретил узкий коридор с выцветшими обоями в цветочек, где запах плесени смешивался с чем-то металлическим — кровью. Детская комната была небольшой, но кричаще розовой: стены изрисованы детскими рисунками, кровать застелена мятым покрывалом с сердечками, а на полу валялись игрушки — куклы, кубики, сломанный игрушечный грузовик. Но порядок здесь был нарушен: детский домик разрушен, подушка разорвана, перья из неё рассыпались по ковру, как снег.       — Здесь была борьба, — произнёс Хэнк, обходя комнату. Его голос был низким, хриплым, и он пнул ногой кубик, что попался под ботинок. — Причём не шуточная.       Эмма шагнула внутрь, её взгляд метался по детской, цепляясь за каждую мелочь. Она чувствовала, как сердце сжимается — эта комната, этот хаос напоминали ей о Коуле, о его маленькой кроватке, о его смехе, что давно стих. О её дочери Николь, которую пришлось оставить на попечение лучшей подруги, чтобы свершить свою месть.       — А кто сообщил о происшествии? — спросила она, стараясь держать голос ровным, но в нём дрожала тревога.       — Друг погибшего пришёл навестить его, — ответил Коннор, стоя у окна, где шторы были сорваны с одной стороны. — Увидел тело и вызвал полицию.       — Тогда где ребёнок? — Эмма повернулась к нему, её брови сдвинулись, а в глазах вспыхнуло беспокойство. — В отчёте не было ни слова про неё.       Коннор присел рядом с лужей крови на полу — тёмной, уже подсохшей, с резким металлическим запахом. Он коснулся её пальцами, поднёс к губам, и его светодиод закружился синим, анализируя состав.       — Чёрт, Коннор! Ты опять за своё? — Хэнк поморщился, его лицо исказилось от брезгливости, и он отвернулся, скрестив руки на груди. — Это уже не смешно.       Коннор проигнорировал его, как делал всегда, и поднял взгляд на Эмму, что ждала ответа с напряжённым лицом.       — Кровь принадлежит только Тодду Уильямсу, — сказал он, вставая. — И в ней содержится большое количество красного льда.       — Значит, прежде чем быть убитым собственным андроидом, он нехило обдолбался, — хмыкнул Хэнк, но его усмешка вышла кривой, горькой. Он поймал взгляд Эммы — острый, полный упрёка, — и нахмурился. — Что?       Она не ответила, отвернулась, её пальцы сжались в кулаки. Красный лёд снова ударил по ней, как старый враг, напоминая о Коуле, об отце, о том, что она потеряла. Прогоняя эти мысли, она продолжила осмотр, её каблуки оставляли лёгкие следы на пыльном ковре. Девочка не могла убежать одна ночью — слишком маленькая, слишком напуганная. И прятаться здесь было негде: шкаф открыт, ящики перевернуты, под кроватью пусто.       — Возможно, девиант забрала её с собой, — сказал Коннор, будто читая мысли Эммы. Его голос был ровным, но в нём мелькнула тень чего-то нового — сочувствия? Он посмотрел на Эмму, затем на Хэнка. — Был похожий случай несколько месяцев назад. Моё первое задание. Андроид привязался к ребёнку, но, узнав, что его хотели заменить, убил отца и грозился сброситься с крыши вместе с девочкой. Девочку я спас.       Эмма обернулась к нему, и её губы дрогнули в слабой, искренней улыбке.       — Ты спас её, — повторила она тихо, и в её голосе прозвучала благодарность, смешанная с удивлением. Она посмотрела на Коннора — не как на машину, а как на того, кто сделал что-то настоящее, и её взгляд смягчился.       Коннор замер, светодиод на мгновение мигнул жёлтым. Её улыбка снова ударила по нему, как тёплый ветер, которого он не должен был чувствовать. Внутри вновь что-то шевельнулось. Что-то необъяснимое. Он моргнул, пытаясь вернуть контроль, но его губы невольно дрогнули в ответ — лёгкая, почти незаметная улыбка, зеркало её собственной. Хэнк буркнул что-то недовольное, пнув стул, и это вернуло андроида к реальности.       — Этого ещё не хватало… — пробормотал лейтенант, его голос был полон усталости и старой боли. Он отвернулся, глядя в окно, где виднелись ветви дерева, гнущиеся под ветром. Эти дела — девианты, дети, наркотики — били по нему, как молот по стеклу, пробуждая призраков Коула, чья смерть до сих пор кровоточила в его душе.       Эмма посмотрела на отца, её сердце сжалось от знакомой тоски. Она знала, почему Фаулер дал ему это дело — долг, долг и ещё раз долг, — но понимала, как тяжело ему здесь. Так же тяжело, как и ей. Прогоняя образы прошлого, она шагнула к комоду, что стоял у стены. Деревянный, с облупившейся краской, он был завален мелочью: заколками, пустой бутылочкой из-под лака, парой карандашей. На нём стояла шкатулка — простая из дерева, с крышкой, покрытой девчачьими наклейками. Эмма открыла её, выудила стопку детских рисунков, и её дыхание остановилось.       Рисунки были простыми, нарисованными цветными карандашами: андроид с длинными забранными в пучок волосами, темноволосая девочка зеленой кофточке и синих штанах, дом, окружённый цветами. Но на последнем листе — только девочка в слезах и кровоточащей раной на голове. Эмма сжала бумагу, её пальцы задрожали, и она подняла взгляд на напарников.       — Господи… Она спасала её, — тихо сказала она, показывая рисунки Хэнку и Коннору. Голос её дрогнул, но в нём была твёрдая убеждённость. — Андроид спасала девочку.

***

      Половицы в заброшенном доме скрипели под ногами, как старые кости, ломкие и готовые рассыпаться от малейшего давления. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырости, застоявшейся воды и чего-то едкого — остатков химического дыма, что витал в углах, где некогда курился красный лёд. Свет тусклой лампы, свисавшей с потолка, отбрасывал длинные тени на облупившиеся стены, где обои давно пожелтели и отклеились, обнажая серый бетон. Под лестницей, в узком закутке, заваленном старыми коробками и рваным тряпьём, царила кромешная тьма — густая, почти осязаемая, словно чернила, разлитые по полу. Здесь, среди пыли и паутины, притаились Кэра и Алиса, их дыхание было едва слышным, но напряжённым, как натянутая струна.       Кэра сидела, прижавшись спиной к холодной стене, её короткие светлые волосы — теперь не те длинные каштановые локоны, что были раньше, а обрезанные в неровную стрижку — липли ко лбу. Она избавилась от униформы домработницы, сменив её на простую одежду. Диод на её виске исчез — вырванный с корнем в отчаянной попытке стать невидимой для тех, кто мог её выследить. Её дрожащие руки, обнимали Алису, маленькую девочку с тёмными волосами, чьи большие глаза блестели от слёз и страха. Кэра прижимала её к себе так крепко, что чувствовала каждый удар её сердца — быстрого, как у загнанного зверька. Она не знала, что Алиса была андроидом, как и она сама; для Кэры девочка была живой, настоящей, её единственным смыслом в этом хаотичном бегстве.       Они прислушивались к каждому звуку: скрип половиц наверху, приглушённые голоса, шорох шагов. Кэра боялась — не за себя, а за Алису. Боялась, что их найдут, что девочку заберут, а её саму разберут на части, как сломанную машину. Боялась, что Ральф, эмоционально нестабильный андроид-садовник с изуродованным лицом, не выдержит давления и выдаст их. Его нервы были на пределе — она видела это в его дёрганых движениях, в том, как он сжимал свои трясущиеся руки, бормоча что-то бессвязное. Нужно было бежать сразу, как только они услышали шум машины у дома, но времени не хватило. Теперь они сидели здесь, в ловушке, и Кэра осторожно выглянула из-за коробки, старой и покрытой пятнами плесени, чтобы разглядеть, кто нарушил их убежище.       В гостиной, освещённой слабым светом из разбитого окна, расхаживала светловолосая женщина. Её строгий чёрный костюм казался чужеродным в этом убогом хаосе: пиджак слегка помялся, юбка стесняла шаги, а каблуки звонко стучали по полу. Она двигалась неторопливо, но с цепким вниманием, её серые глаза скользили по комнате, изредка останавливаясь на Ральфе. Тот стоял посреди комнаты, как статуя. Его пальцы нервно теребили край рваной рубашки, а повреждённая щека — шрам от удара, оставленный кем-то из людей, — дёргалась от каждого вопроса. Напротив него стоял андроид, чья фигура в идеально выглаженном костюме выделялась среди грязи и разрухи. Его светодиод мигал синим, но иногда вспыхивал жёлтым, когда он задавал очередной вопрос — точный, холодный, проникающий в самую суть. Кэра сжалась, её грудь сдавило от ужаса. Этот андроид знал своё дело слишком хорошо — он мог найти их без труда, вычислить по малейшему шороху.       Она вернулась в укрытие, притянув Алису ещё ближе, её руки обхватили девочку, как щит. Сердце Кэры — или то, что заменяло ей сердце — колотилось так громко, что она боялась, что его услышат сквозь стены. Допрос закончился, и шаги Коннора загремели по лестнице. Каждый скрип ступенек отдавался в её теле, как удар молота, и она зажмурилась, сжав зубы, молясь о чуде. Но в панике она забыла про вторую гостью. Звук каблуков Эммы раздался ближе — намного ближе, чем должен был. Кэра распахнула глаза, её дыхание замерло, и она подняла голову, встретившись с серыми глазами женщины, что стояла прямо перед их укрытием. Эмма смотрела на них — на андроида и девочку, вцепившуюся в неё с тихим всхлипом, — и её взгляд был не холодным, не осуждающим, а странно мягким, почти понимающим.       Эмма наткнулась на беглянок случайно, заглянув под лестницу в поисках улик. Она замерла, её пальцы сжали край коробки, и время, казалось, остановилось. Алиса дрожала, её маленькие ручки вцепились в куртку Кэры, слёзы катились по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки. Кэра смотрела на Эмму молча, её голубые глаза были полны мольбы, страха и отчаянной надежды. Эмма вспомнила рисунки из дома Тодда — кривые линии, нарисованные детской рукой, андроид, спасающий девочку от тёмной фигуры с красными пятнами. Сердце её сжалось, как будто кто-то стиснул его ледяной рукой. Сначала она думала, что девочка — настоящая, что опека оставила её с отцом-наркоманом, и это злило её до дрожи. Но найдя в комнате Тодда журнал с рекламой андроидов серии YK500 — детских моделей, — она поняла правду. Алиса была машиной, как и Кэра. И всё же Эмма не могла отвести взгляд от её слёз, от её страха — такого живого, такого настоящего. Ей было жалко их обеих, жалко до боли в груди.       Прошло всего несколько секунд, но для Эммы они растянулись в вечность. Она услышала шаги Коннора на лестнице — тяжёлые, точные, приближающиеся, — и её решение пришло мгновенно. Прижав указательный палец к губам, она призвала Кэру и Алису к тишине, её взгляд был твёрдым, но тёплым, как обещание. Затем она отступила, развернувшись так быстро, что её каблуки скрипнули по полу, и преградила путь Коннору, который уже спускался вниз. Даже Ральф, чьи руки дёргались, готовые броситься на защиту беглянок, замер, его глаза — один мутный, другой горящий страхом — расширились от удивления.       — Здесь нет никого, кроме нашего друга Ральфа, — сказала Эмма с лёгкой улыбкой, разведя руками, как актриса на сцене. Её голос был спокойным, но в нём звенела сталь, не давая Коннору шанса возразить.       Коннор остановился, его светодиод мигнул жёлтым, анализируя немного дёрганное поведение напарницы, а затем снова синим. Он чувствовал неладное, но не мог понять, что именно. Прежде чем он успел задать вопрос, дверь дома распахнулась с грохотом, и в гостиную ворвался Хэнк, его ботинки оставили грязные следы на полу. Его лицо было красным от раздражения, глаза сверкали гневом, что копился всю дорогу.       — Коннор, Эмма, какого чёрта вы там копаетесь? — рявкнул он, голос его прогремел, отражаясь от стен. — Поехали уже, мне это место осточертело!       Коннор бросил последний взгляд на Эмму, затем кивнул и последовал за Хэнком. Эмма выдохнула, её плечи опустились, и уже выходя на улицу, она посмотрела на дверь, что захлопнулась за ними, оставив дом в тишине, нарушаемой лишь стуком капель с потолка.       Кэра и Алиса выбрались из-под лестницы, их движения были осторожными, как у животных, что боятся нового шума. Кэра выпрямилась, её руки всё ещё дрожали, и она посмотрела на закрытую дверь, где только что исчезли гости.       — Она… нашла нас, — выдавила она, голос её был хриплым, растерянным. — Она смотрела прямо на нас, но не выдала.       Алиса подняла на неё большие глаза, всё ещё влажные от слёз, и крепче сжала её руку. Кэра встретила её взгляд и улыбнулась — тепло, почти по-человечески, чувствуя, как в груди разливается что-то новое. Она встречала мало людей, и почти все они были жестокими, холодными, готовыми уничтожить её без раздумий. Но эта женщина… Может, среди них и правда есть исключения?       — Вам нужно уходить, — резко сказал Ральф, подскочив к ним. Его голос дрожал, глаза метались по комнате, а пальцы теребили шрам на щеке — уродливый след от человеческой злобы. — Они могут вернуться. Не стоит верить в милосердие людей.       Кэра посмотрела на него, и её сердце сжалось — не от страха, а от жалости. Она знала, что Ральф пережил: побои, одиночество, страх, что сломал его, оставив лишь тень того, кем он был. Его длинные пальцы дрожали, его взгляд был диким, но в нём мелькала тоска — он не хотел оставаться один. Но выбора не было. Ральф был прав: полиция могла вернуться, а его нестабильность была слишком опасной для Алисы. Кэра мечтала о другом — о нормальной жизни для девочки, о доме, где не нужно прятаться, о мире, где Алиса могла бы смеяться, а не дрожать от страха.       Удостоверившись, что улица пуста — только ветер гнал мусор по тротуару да вдалеке гудели машины, — Кэра взяла Алису за руку и вывела её наружу. День был в разгаре, и улицы ожили: прохожие сновали туда-сюда, их зонты мелькали в толпе, как пятна цвета в сером месиве. Дождь начался недавно, мелкий и холодный, оставляя мокрые пятна на асфальте и капли на толстовке Кэры. С одной стороны, толпа была их спасением — можно затеряться среди людей, стать невидимыми. Но с другой, каждый любопытный взгляд заставлял Алису вздрагивать, её маленькая рука сжимала пальцы Кэры всё сильнее. Они шли быстро, почти бегом, лавируя между зонтами и сумками, пока впереди не показался патруль — двое полицейских в чёрных дождевиках стояли у обочины, лениво переговариваясь. Их голоса доносились обрывками: что-то о дожде, о начальстве, о проклятой смене. Они не смотрели в их сторону, но Кэра замерла, её грудь сжалась от ужаса.       До пешеходного перехода оставалось несколько шагов. Она перехватила руку Алисы, ускорила шаг и свернула к зебре, не глядя по сторонам. Её глаза были прикованы к полицейским, сердце стучало в ушах, заглушая шум дождя и машин. Светофор мигнул красным, но она не заметила — слишком поздно. Они были на середине дороги, когда чёрный седан, блестящий от воды, рванул прямо на них. Шины завизжали по мокрому асфальту, машина остановилась в полуметре, и Кэра успела лишь закрыть собой Алису, что вскрикнула от страха, вцепившись в её куртку.       — Боже! — крик вырвался из машины, и водитель выскочил наружу, хлопнув дверью. Высокий темноволосый мужчина в дорогом пиджаке, уже промокшем от дождя, подбежал к ним, его зелёные глаза были полны паники. — Вы… вы не пострадали?!       Кэра выпрямилась, её руки дрожали, проверяя Алису — девочка была цела, только напугана, её лицо побледнело, а волосы прилипли к щекам от дождя. Кэра обернулась к мужчине, её дыхание было прерывистым, но она заставила себя кивнуть.       — С нами всё… в порядке, — сказала она, голос её дрожал, и она попыталась улыбнуться, хотя губы слушались плохо. — Спасибо.       — Простите! Простите, пожалуйста! — он заговорил быстро, почти захлёбываясь словами, его руки метались между карманами и жестами извинения. — Это я виноват! Отвлёкся на проклятый телефон!       — Нет-нет, — запротестовала Кэра, качая головой. — Мы выскочили на дорогу… торопились на поезд.       Её слова были ложью, но она вложила в них всё, что могла — искренность, страх, усталость. Мужчина открыл рот, чтобы возразить, но его прервали шаги полицейских, что подошли ближе, их ботинки хлюпали по лужам. Кэра вздрогнула, отшатнулась, притянув Алису к себе, её сердце заколотилось с новой силой.       — Что здесь произошло? — спросил один из офицеров, его голос был низким, скучающим. Он окинул Кэру и Алису небрежным взглядом, дождь стекал с козырька его фуражки. — Вы не пострадали?       Кэра замерла, её горло сжалось, слова застряли, как ком. Она только мотала головой, хлопая глазами, боясь, что малейший звук выдаст её. Офицер прищурился, его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем нужно, но тут вмешался водитель.       — Это моя вина, — сказал он, уже спокойнее, доставая документы из кармана пиджака. Его пальцы дрожали, бумага намокла, но он протянул её с твёрдостью. — Отвлёкся от дороги.       — Вы знаете, что за такое бывает? — офицер взял документы, переведя внимание на мужчину, и Кэра выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает её, хотя ноги всё ещё дрожали.       — Да, — кивнул он, понимая, что штраф будет немалым. Но его взгляд скользнул к Кэре и Алисе, и он улыбнулся — мягко, тепло, пытаясь приободрить их. — Главное, что они целы.       Полицейские, удовлетворившись его ответом, отвели мужчину к патрульной машине, чтобы оформить протокол. Перед уходом он обернулся к Кэре, его зелёные глаза блестели под дождём.       — Подождите меня, пожалуйста, — попросил он. — Я хочу загладить вину.       Кэра покачала головой, её инстинкты кричали об опасности, но он настаивал, и в его голосе была такая искренность, что она не нашла сил отказать. Через несколько минут он вернулся, дождь оставил тёмные пятна на его тёмных волосах, но он всё ещё улыбался.       — Вы точно не пострадали? — спросил он снова, его взгляд скользнул к Алисе, что дрожала под её мокрой курткой. Получив кивок, он вздохнул с облегчением. — Вы из-за меня опоздали на поезд. Позвольте, я отвезу вас куда нужно.       — Нет, не стоит… — начала Кэра, но он взял её за руку — мягко, но твёрдо, и она замерла, чувствуя тепло его ладони сквозь холод дождя.       — Пожалуйста, — тихо сказал он. — Позвольте хоть как-то загладить вину.       Кэра посмотрела в его зелёные глаза, и что-то внутри неё дрогнуло. Он казался искренним, и ей вдруг захотелось поверить ему, хотя разум кричал об осторожности.       — Вы и ваша дочка совсем промокли, — продолжил он, кивнув на Алису. — Где вы живёте? Далеко отсюда? — Кэра нерешительно кивнула, не уточняя правды. — Я в городе проездом. На конференцию. Остановился у сестры. У неё и моей племянницы найдётся одежда. Уверен, она будет не против.       — Не думаю, что это хорошая идея… — начала Кэра, но взглянула на Алису — бледную, дрожащую, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу, — и прикрыла глаза, сдаваясь. — Спасибо вам. Помощь нам бы не помешала.       До адреса, что дал мусорщик, было далеко, а Алиса выглядела измождённой — она не ела, не спала, её маленькие плечи сутулились от усталости. Кэра беспокоилась за неё, чувствуя вину за каждый шаг этого бегства. Мужчина помог им сесть в машину — просторный седан с запахом кожи и кофе, — и занял место за рулём. Он был рад, что они согласились, но что-то в их поведении тревожило его: слишком нервные, слишком запуганные. Через несколько минут, когда дождь забарабанил по стеклу сильнее, он повернулся к Кэре.       — От кого вы бежите? — спросил он тихо, но прямо, его голос был мягким, но пронизывающим.       Вопрос ударил её, как молния. Кэра замерла, её глаза расширились, и она обернулась к Алисе, что смотрела на неё с мольбой — придумать что-то, солгать, защитить. Бежать было некуда: толпа снаружи, полиция поблизости, дождь, который загонял их в угол. Она сглотнула, заставляя себя говорить.       — Мой… муж избивал меня, — начала она, голос её дрожал, но она вложила в него всю правду, что могла выдать. — А когда он замахнулся на дочку, мы сбежали.       Это была ложь, но в ней было зерно истины — Тодд, его гнев, его кулаки. Она надеялась на сочувствие, и оно пришло: мужчина посмотрел на Алису, затем на Кэру, его лицо исказилось от потрясения и жалости.       — Мне жаль, — сказал он, качая головой. — Простите, что лезу не в своё дело. Меня, кстати, Алекс зовут.       — Кэра, — ответила она, кивнув на девочку. — Это Алиса.       Алекс улыбнулся — тепло, искренне, и Кэра почувствовала, как её страх отступает, сменяясь чем-то новым, чему она ещё не знала имени. Он завёл машину, и они поехали сквозь дождь, оставляя позади дом, полицию и тени прошлого.

***

      Старый седан Хэнка катился по улицам Детройта, его двигатель урчал низко и устало, как старый пёс, что плетётся домой после долгого дня, хрипя и ворча на каждый бугорок. Шины шуршали по мокрому асфальту, покрытому радужными пятнами масла, тонким слоем грязи и мелкими осколками стекла, что хрустели под колёсами, отражая тусклый свет фонарей. За окнами тянулся серый, почти монохромный пейзаж: фасады домов с потрескавшейся штукатуркой, ржавые остовы машин, что гнили у обочин, их кузова покрыты пятнами коррозии и граффити, выцветшими под дождями. Редкие прохожие шагали быстро, кутались в потёртые куртки и натягивали капюшоны, защищаясь от пронизывающего ветра, что гнал по тротуарам клочья газет, смятые пластиковые стаканчики и окурки, крутящиеся в маленьких водоворотах у сточных канав. Небо висело тяжёлым свинцовым одеялом, низкие облака клубились, грозя новым ливнем, а над рекой вдалеке поднимался слабый туман.       В салоне царила тишина — густая, почти осязаемая, словно воздух сгустился от невысказанных слов и старых обид. Запах был сложным коктейлем: потёртая кожа сидений, выцветшая и потрескавшаяся от времени, пропиталась лёгким ароматом виски, что витал вокруг Хэнка, как невидимый спутник, смешанным с едва уловимым шлейфом пролитого кофе, застывшего пятнами на ковриках. Старый радиоприёмник, вмонтированный в приборную панель, молчал. Зеркало заднего вида покачивалось на каждом повороте, отражая кусочки их лиц — мрачного Хэнка, напряжённую Эмму, бесстрастного Коннора.       Хэнк сидел за рулём, его плечи были сгорблены, как будто годы давили на них невидимым грузом, а лицо — угрюмая маска, высеченная из камня, покрытая морщинами боли и одиночества. Его руки, сжатые на потёртом руле, побелели в костяшках, пальцы впились в пластик, словно это была последняя опора, удерживающая его от падения в пропасть. Он не смотрел ни на кого, глаза его были прикованы к дороге — к размытым линиям разметки, к мигающим огням светофоров, — но взгляд был пустым, потерянным где-то между воспоминаниями о Коуле и настоящим, где он ехал с дочерью, которую не видел семь лет. Внутри него бушевала буря: гнев, что она вернулась без предупреждения, обида, что она ушла тогда, в тот майский день, и что-то ещё — глубоко похороненное, тёплое, что он запрещал себе чувствовать. Он видел её уход каждый раз, закрывая глаза: хлопок двери на Голден-стрит, скрип половиц, её решительный шаг к автобусу, что увёз её в аэропорт на самолёт в Лос-Анджелес. Она бросила его, так он думал, и эта мысль годами жгла его изнутри, как угли, что не гаснут. Но правда — та, что он скрывал даже от себя, — была другой: он отпустил её сам, своими словами, своим молчанием, своей слабостью.       Эмма сидела сзади, её стройная фигура в чёрном костюме казалась неуместной в этом потёртом салоне, где всё дышало усталостью и прошлым. Её длинные светлые волосы, стянутые в тугой хвост, выбились прядями, липли к шее от влажного воздуха, а пальцы нервно теребили край юбки, где ткань уже смялась от долгого сидения. Она буравила спину отца взглядом — острым, как лезвие, полным невысказанных вопросов и старой боли. Семь лет. Семь долгих, холодных лет они не говорили по-настоящему с того дня, как она покинула дом на Голден-стрит, оставив его одного с его бутылками, его горем и его молчанием. Она помнила тот момент до мельчайших деталей: запах сырости в кухне, скрип двери, его голос — глухой, мёртвый, — произносящий: «Можешь не возвращаться». Эти слова врезались в её душу, как клеймо, и каждый раз, глядя на Николь, она видела его черты — упрямый подбородок, решительный взгляд, — и это рвало её сердце на куски.       Внутри неё всё кипело. Она думала, что отец вычеркнул её — стёр из своей жизни, как стирают ненужную запись с доски, — и эта мысль годами жгла её, как раскалённый уголь, оставляя шрамы, которых не видно снаружи. В Лос-Анджелесе, сидя в своей маленькой квартире с видом на океан, она набирала его номер десятки раз — пальцы дрожали над экраном, сердце сжималось от надежды, от страха, от желания услышать его хриплый голос. Но он не отвечал. Ни на звонки, ни на сообщения, ни на письма, которые она отправляла в первые месяцы, пока не сдалась, пока не засунула эту боль в ящик, где хранила воспоминания о Коуле. Это убивало её — эта тишина, этот отказ, эта пропасть, что выросла между ними, как трещина в асфальте, что с каждым годом становилась шире. Она представляла его взгляд — тот самый, полный разочарования и гнева, что провожал её тогда, — и каждый раз откладывала поездку обратно, боясь увидеть в его глазах подтверждение: она больше не дочь, а лишь тень, от которой он отвернулся.       Но потом, случайно, через капитана Уильямса — старого приятеля Хэнка, что стал её начальником в Лос-Анджелесе, — она узнала правду. Хэнк следил за ней. Тайно, через третьих лиц, он спрашивал о её успехах в академии, о её первых делах как детектива, о том, как она стала агентом под прикрытием, одной из лучших, несмотря на рождение Николь. Это открытие ударило её, как волна: сначала облегчение — он не забыл, не вычеркнул, — а затем новая обида, горькая, как вкус дешёвого виски, что он так любил. Почему он не позвонил сам? Почему прятался за спинами других, вместо того чтобы протянуть руку? Эта трусость бесила её, копилась внутри, как яд, что отравлял её каждый раз, когда она думала о нём. Она хотела показать ему Николь — маленькую девочку с его фамилией, с его упрямством в глазах, — но он не приезжал, не покидал Детройт, даже ради неё. Упрямство? Обида? Страх? Эмма не знала, и это незнание разъедало её изнутри, как ржавчина, что пожирала машины на обочинах этого города. Рассказать ему, зачем она здесь — про красный лёд, про Коула, про месть, что гнала её через годы, — она не могла. Это разбередило бы его раны, те, что и без того кровоточили под слоем виски и молчания, и она не была готова увидеть, как он сломается снова.       Коннор сидел впереди, его идеальная осанка и чистый костюм казались чужеродными в этом старом салоне, где всё пропахло усталостью и прошлым. Его каштановые волосы были аккуратно уложены, но одна прядь выбивалась у левого виска, слегка дрожа на сквозняке, что проникал через щель в окне. Светодиод на его виске мигал синим, но иногда вспыхивал жёлтым, выдавая внутренний конфликт, которого он ещё не понимал. Он был не похож на других андроидов — в его движениях, в его словах было что-то… живое, почти человеческое, что Эмма заметила ещё в доме Тодда. Его голос, мягкий и слегка дрогнувший, когда он спрашивал, всё ли с ней в порядке, его лёгкая улыбка, когда она похвалила его за спасение девочки, — это цепляло её, отвлекало от боли. Она слышала о нём от Фаулера: лучший прототип от «Киберлайф», навязанный Хэнку, который ненавидел машины до дрожи в руках, до хруста в костяшках, когда он сжимал кулаки. Это была жестокая ирония судьбы, и Эмма почти жалела Коннора, видя, как он старается пробиться через стену сарказма и гнева её отца, натыкаясь на неё, как на бетон.       Тишина давила, словно невидимая рука сжимала горло, и Эмма, не выдержав, тихо вздохнула, её пальцы сжались на краю сиденья, где ткань истёрлась до ниток, обнажая жёсткий поролон. Она перевела взгляд на Коннора, изучая его профиль — гладкие черты, почти слишком идеальные, но живые, с лёгкой тенью любопытства в глазах, которые смотрели вперёд. Его светодиод мигал синим, спокойным, как поверхность озера, и это почему-то успокаивало её, хотя она не могла понять почему.       — Как Сумо? — вдруг спросила она, стараясь вложить в голос бодрость, хотя он дрогнул на последнем слове, выдав её напряжение. — Ещё не сбежал от тебя? Надеюсь, ты его хотя бы кормишь.       Хэнк резко ударил по тормозам, машина дёрнулась, как раненый зверь, шины завизжали по мокрому асфальту, оставляя чёрные полосы, и седан замер у обочины рядом с маленьким кафетерием. Его вывеска мигала неоновыми буквами — красными и синими, половина из которых давно перегорела, оставив лишь обрывки слова «Еда» — и отбрасывала слабый свет на тротуар, покрытый лужами. Витрина была заляпана грязью от проезжающих машин, но сквозь неё виднелись силуэты посетителей: сгорбленные фигуры за стойкой, несколько дальнобойщиков в кепках, что пили кофе из белых кружек, и официантка в выцветшем фартуке, что лениво протирала стол. Свет ламп внутри был тёплым, но тусклым, отражаясь в стекле, покрытом каплями дождя.       — Ну всё! — буркнул Хэнк, стукнув кулаком по рулю так, что старый пластик затрещал, а звук эхом прокатился по салону. Его голос был полон раздражения, хриплый, как наждачная бумага, и он повернулся к Коннору, ткнув в него пальцем, глаза его горели злостью, смешанной с усталостью. — Пойду перекушу. А ты! Не ходи за мной.       — Хорошо, — кивнул Коннор, его голос был ровным, спокойным, как всегда. Он смотрел, как Хэнк вылез из машины, хлопнув дверью так, что стекло задрожало, и побрёл к кафетерию, сутулясь под ветром, что трепал его куртку и седые волосы, падающие на лоб.       Эмма осталась сидеть, её взгляд прилип к отцу через мутное окно, где капли дождя искажали его фигуру, делая её призрачной, почти нереальной. Хэнк шёл медленно, его ботинки оставляли мокрые следы на асфальте, а плечи ссутулились ещё больше, как будто каждый шаг отнимал у него силы. Он не оглянулся, не заметил её, словно она была лишь тенью в его мире, и это резануло её по сердцу, как старый, ржавый нож. Глаза защипало, горячие слёзы подступили к горлу, но она сжала челюсть, прогоняя их, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Коннор повернулся к ней, его светодиод мигнул жёлтым, и он встретил её беспокойный взгляд — серые глаза, полные боли, что она прятала за маской решимости.       — Может, вам… тебе стоит поговорить с ним? — спросил он, слегка наклонив голову. Голос его был мягким, с лёгкой трещиной, как будто он сам удивился своим словам. — Мне показалось, между вами что-то не так.       Эмма усмехнулась — горько, устало, её губы дрогнули, но глаза остались тусклыми, как угасающий свет фонаря. Она смотрела, как отец толкает дверь кафетерия, как старый колокольчик над входом звякает, издав слабый, надтреснутый звук, и исчезает за стеклом, растворяясь в тёплом полумраке внутри.       — Тебе не показалось… — сказала она, её голос был тихим, почти шёпотом, пропитанным годами невысказанного. Она задумалась, глядя на свои руки, что лежали на коленях, сжимая ткань юбки. Семь лет ссоры, семь лет молчания, когда она винила себя за тот уход, а его — за холод. Ей было почти всё равно — она устала бороться с этой стеной, устала стучаться в закрытую дверь. Она была готова взять вину, сказать: «Прости, это я ошиблась», — но нужен ли этот шаг ему? За эти часы он не сделал ни одной попытки заговорить, ни одного шага ей навстречу, и это резало её глубже, чем она могла вынести. Она посмотрела на Коннора, её грустная улыбка дрогнула, и в глазах мелькнула тень слёз, что она не дала пролиться. — Это бесполезно.       Прошло ещё минут десять. Тишина вернулась, но теперь она была мягче, пропитанной усталостью и смирением. Коннор молчал, его светодиод мигал синим, но иногда вспыхивал жёлтым, когда он бросал взгляды на Эмму, сидящую сзади. Она барабанила пальцами по внутренней обшивке двери, где пластик был исцарапан и выгорел от солнца, оставляя следы от ногтей, что впивались в него от нервов. Её отец всегда был сложным — упрямым, закрытым, как сундук без ключа, где он спрятал всё, что когда-то чувствовал. Её сравнивали с ним — Уильямс, Фаулер, даже случайные коллеги, что знали их обоих, говорили: «Такая же цепкая, такая же несгибаемая». И это было правдой. Она не бросала дела на полпути — ни в работе, где выслеживала дилеров красного льда, ни в жизни, где цеплялась за надежду, что однажды он посмотрит на неё без гнева. Даже сейчас, глядя на его удаляющуюся спину, она чувствовала, как внутри загорается искра — та самая, что гнала её через годы, через боль, через страх, что он давно её забыл.       Ветер за окном усилился, загудел в щелях старого седана, принеся с собой запах мокрого асфальта, бензина и жареной еды из кафетерия, что смешивался с холодной сыростью Детройта. Эмма глубоко вдохнула, её грудь сжалась, и что-то внутри щёлкнуло — как пружина, что слишком долго была сжата.       — К чёрту! — выдохнула она, голос её сорвался на резкую, почти яростную ноту, и она распахнула дверь машины. Холодный ветер ударил в лицо, хлестнув её по щекам, растрепав выбившиеся пряди волос, и принёс с собой запахи улицы — мокрой земли, ржавчины, далёкого дыма. Её каблуки стукнули по тротуару, оставляя лёгкие вмятины в тонком слое грязи, и она выпрямилась, расправив плечи, как солдат перед боем. Решимость горела в её груди, сердце колотилось, как барабан, отдаваясь в ушах, но отступать было поздно. Она шла к стеклянной двери кафетерия, за которой исчез отец, как на бой — готовая либо сломать эту стену между ними, либо разбиться о неё в кровь.       Коннор смотрел ей вслед, его светодиод замигал жёлтым, затем замер на миг, вспыхнув ярче, чем обычно. Он чувствовал… давление? Тяжесть в груди, что не поддавалось анализу, что не укладывалось в его алгоритмы. Его пальцы дрогнули на колене, сжались в лёгкий кулак, и он моргнул, пытаясь вернуть нейтральность, восстановить контроль. Но её решимость, её боль, её грустная улыбка, что дрогнула на её губах, оставили в нём след — слабый, но живой, как эхо, что он не мог заглушить. Он смотрел, как она шагает к кафетерию, её фигура растворяется в сером мареве дождя, и впервые за время своего существования почувствовал, что его программа дала сбой — не ошибка, не поломка, а что-то другое, что пробивалось сквозь холодный металл его сознания, как росток сквозь асфальт.

***

      — Проходите, — произнёс Алекс, открывая дверь квартиры и отступая в сторону, чтобы пропустить гостей. Его голос был мягким, но усталым, с лёгкой хрипотцой, выдающей напряжение дня. Он стряхнул капли дождя с тёмных волос, что прилипли к его вискам, и бросил ключи на комод в прихожей — старый, деревянный, с потёртой краской и вмятинами от времени.       Кэра и Алиса шагнули внутрь, их мокрые кроссовки оставили слабые следы на светлом ламинате, что блестел в мягком свете лампы над головой. Прихожая была тесной, но уютной: стены выкрашены в кремовый цвет, на крючках висели пальто и детская куртка с яркими звёздами, а под ногами лежал вытертый коврик с узором из ромбов. Воздух пах тёплым деревом, свежесваренным кофе и чем-то сладким — может, остатками выпечки, что ещё витали тут с утра. Кэра осторожно огляделась. Её джинсы были потёртыми, с пятнами грязи у колен, а куртка промокла насквозь, липла к телу, выдавая её худобу. Она держала Алису за руку, чувствуя дрожь маленьких пальцев девочки, что цеплялись за неё, как за спасательный круг.       Прихожая плавно переходила в гостиную — небольшую, но обставленную со вкусом. Диван с мягкими подушками в синих и серых тонах стоял у стены, над ним висела картина с абстрактными мазками, а перед ним — низкий кофейный столик из светлого дерева, заваленный журналами и детскими карандашами. На полу лежал пушистый ковёр, кремового цвета, а в углу светилась лампа с тканевым абажуром, отбрасывая тёплый золотистый свет. Окна закрывали лёгкие занавески, через которые пробивался слабый отблеск уличных фонарей, и капли дождя стекали по стеклу, оставляя за собой тонкие дорожки. Кэра ощутила тепло — не только от обогревателя, что гудел в углу, но и от этой комнаты, такой живой, такой человеческой, в отличие от холодных стен дома Тодда или сырого убежища Ральфа.       Алекс помог им снять промокшую одежду, его движения были торопливыми, но аккуратными, как у врача, привыкшего заботиться. Он повесил куртку Кэры и жилет Алисы на вешалку, где вода тут же начала стекать на пол, собираясь в маленькую лужу.       — Сестра с племянницей в отъезде на пару недель, — пояснил он, устало потирая шею, где капли дождя оставили мокрые следы на воротнике его рубашки. — Я сейчас позвоню ей, спрошу насчёт вещей.       — Не стоит, — замотала головой Кэра, её голос был тихим, но твёрдым, с лёгкой дрожью, выдающей тревогу. Она сжала руку Алисы чуть сильнее, чувствуя, как девочка прижимается к её боку.       — Мы это уже обсуждали, — улыбнулся Алекс, и его зелёные глаза блеснули теплом, мягким, но настойчивым. Улыбка смягчила резкие черты его лица, сделав его моложе, чем его тридцать лет. — Я виноват — я исправлю. Не волнуйтесь, сестра будет не против помочь кому-либо. Располагайтесь.       С этими словами он ушёл в одну из комнат, оставив за собой лёгкий шорох шагов по паркету. Кэра обернулась к Алисе, её взгляд смягчился, и она присела перед девочкой, чтобы встретиться с её большими, тёмными глазами, полными усталости и страха. Алиса дрожала, её худенькие плечи сутулились под мокрой футболкой, а руки обхватывали себя, словно пытаясь удержать тепло, что ускользало из её тела. Волосы девочки, тёмные и слипшиеся от дождя, прилипли к щекам, и капли воды стекали по её подбородку, падая на пол.       — Если он узнает, кто мы, он сообщит в полицию, — сказала Алиса, её голос был тонким, дрожащим, как лист на ветру. Она подняла взгляд на Кэру, и в её глазах мелькнула тень ужаса — воспоминания о Тодде, о его криках, о его кулаках, о ночи, когда они сбежали.       Кэра посмотрела на дверь, за которой скрылся Алекс, её грудь сжалась от смеси надежды и страха. Он казался добрым — его улыбка, его мягкий голос, его желание помочь, — но она знала, как быстро доброта может обернуться предательством, когда люди узнают правду. Она вспомнила Ральфа — его дёрганые движения, его страх перед людьми, его шрам, что кричал о жестокости, которой она сама избежала лишь чудом. Алекс не выглядел таким, но что, если он сдаст их? Что, если его доброта — лишь маска? Её взгляд вернулся к Алисе, и сердце сжалось от боли. Девочка выглядела измождённой: бледная кожа, тёмные круги под глазами, дрожь, что не унималась. Им нужно было укрытие, хотя бы на ночь, чтобы согреться, чтобы перевести дух.       — Всё будет хорошо, — сказала Кэра, стараясь вложить в голос уверенность, которой не чувствовала. Она провела рукой по мокрым волосам Алисы, убирая их с её лица, и улыбнулась — тепло, почти по-человечески, чувствуя, как её собственный страх отступает перед этой хрупкой надеждой. — Мы останемся ненадолго. Он ни о чём не узнает.       Прошло всего несколько минут, когда Алекс вернулся, неся в руках стопку чистой одежды. Его шаги были лёгкими, но усталыми, и он указал на дверь в конце коридора — маленькую спальню с приоткрытой дверью, из которой доносился слабый аромат лаванды от ароматизатора.       — Переоденьтесь там, — сказал он, протягивая вещи: мягкий свитер с узором из снежинок для Кэры и розовую толстовку с единорогом для Алисы, явно принадлежавшую его племяннице. — Там спокойно, никто не побеспокоит.       Кэра кивнула, взяла одежду, её пальцы коснулись его руки — тёплой, чуть шершавой — и она почувствовала странное тепло, что пробежало по её телу, необъяснимое, почти живое. Они с Алисой ушли в комнату, где стены были выкрашены в нежно-голубой цвет, а кровать застелена пёстрым одеялом. На полке стояли плюшевые игрушки — зайцы, медведи, единорог с потёртым рогом, — а у окна висели звёздочки из фольги, что покачивались от сквозняка. Переодевшись, они вышли, и Кэра ощутила, как мягкость свитера обнимает её, даря редкое чувство уюта.       Алекс уже был в гостиной, накрывая на стол. Кухня, открытая и соединённая с комнатой, пахла жареным луком и тостами — простая еда, но её аромат наполнил воздух теплом и жизнью. На столе стояли тарелки с бутербродами — хлеб с поджаренной корочкой, сыр, что слегка плавился от тепла, и ломтики помидоров, — а рядом дымилась кружка с чаем, от которой поднимался пар, вьющийся в лучах света от лампы.       — Не хотите перекусить? — добродушно предложил он, вытирая руки о полотенце, что висело на его плече. Его зелёные глаза блеснули, и он улыбнулся — чуть смущённо, но искренне. — Я, конечно, не шеф-повар. Редко удаётся самому что-то нормальное приготовить из-за работы. Хирургия отнимает всё время. Но ради вас постараюсь.       Кэра замерла, слова Алекса смутили её, но уголки её губ невольно дрогнули в ответной улыбке. Его доброта была обезоруживающей, и это пугало её, потому что она не знала, как на неё реагировать. Их разговор прервал стук в дверь — резкий, неожиданный, как удар грома в тишине. Алиса дёрнулась, её маленькое тело напряглось, и она тут же спряталась за Кэру, вцепившись в её свитер. Кэра сжала её плечо, её сердце заколотилось, страх хлынул в грудь, как холодная вода. Алекс заметил их реакцию, но истолковал её по-своему.       — Не волнуйтесь, — сказал он, подняв руку в успокаивающем жесте. — Это, наверное, соседка.       Он открыл дверь, и в прихожую вошла пожилая женщина с добродушным лицом, её седые волосы были собраны в пучок, а в руках она держала поводок. За ней ввалился лабрадор — крупный, почти белого окраса, с блестящей шерстью и дружелюбным взглядом. Его хвост весело вилял, стуча по полу, но размеры пса заставили Кэру напрячься, её рука инстинктивно сжала Алису сильнее.       — Знакомьтесь, его зовут Лео, — представил Алекс, удерживая собаку за ошейник. — Соседка присматривала за ним после отъезда сестры. Не бойтесь, он очень добрый и дружелюбный.       Алиса посмотрела на пса, её глаза расширились от страха, но затем в них мелькнула искра любопытства. Она сделала шаг вперёд, несмотря на протестующий взгляд Кэры, и осторожно протянула руку. Её пальцы коснулись жёсткой шерсти Лео, и пёс тут же лизнул её ладонь, а затем с довольным вздохом повалился на бок, подставляя живот. Алиса засмеялась — звонко, чисто, как колокольчик, что разрезал тишину комнаты. Этот звук ударил Кэру, как молния: она впервые услышала смех девочки, настоящий, живой, не приглушённый страхом или болью. Её горло сжалось, глаза защипало, и слёзы — горячие, непрошеные — потекли по щекам.       Алекс заметил это, его улыбка дрогнула, сменившись беспокойством. Он шагнул ближе, его голос стал осторожным, почти шёпотом.       — Что-то не так? — спросил он, наклонив голову, его зелёные глаза искали её взгляд.       Кэра вздрогнула, осознав, что выдала себя.       — Я впервые слышу её смех, — вырвалось у неё, голос дрогнул, и она тут же спохватилась, добавив: — То есть слишком давно не слышала.       Она вытерла слёзы рукавом, надеясь, что её слова прозвучали убедительно, что её история, придуманная наспех, всё ещё держится. Алекс кивнул, принимая её объяснение, и они оба повернулись к Алисе, что счастливо гладила Лео, её лицо светилось радостью, которую Кэра ещё никогда не видела. Они стояли так несколько минут, наблюдая за девочкой и псом. Но затем взгляд Алекса потемнел, его плечи опустились, как будто на них легла невидимая тяжесть, и он отвернулся, глядя в окно, где дождь стучал по стеклу.       — Оставайтесь, — неожиданно сказал он, голос его был тихим, но твёрдым. Кэра удивлённо обернулась, её брови поднялись, а сердце дрогнуло от смеси надежды и страха. — Ты сама сказала, что идти вам некуда. Я смогу помочь.       — Не думаю, что это хорошая идея, — возразила она, её голос был резче, чем она хотела, и она отступила на шаг, сжимая руки в кулаки.       Алекс повернулся к ней, его зелёные глаза блестели в свете лампы, и он осторожно взял её за руки — его пальцы были тёплыми, и это тепло пробилось сквозь её страх, как луч солнца сквозь тучи. Он смотрел на неё с мольбой, словно это было нужно ему больше, чем им.       — Я смогу о вас позаботиться и не дам никому в обиду, — прошептал он, его голос дрожал от искренности. — Пожалуйста, останьтесь. Столько, сколько нужно.       Кэра замерла, её дыхание сбилось, и она растерянно смотрела в его глаза, чувствуя, как внутри неё сталкиваются два мира. Они нуждались в помощи — в тепле, в еде, в отдыхе для Алисы, чья дрожь всё ещё отдавалась в её руке. Но они обманывали его. Она скрывала правду — её искусственную кожу, её процессоры, её страх перед миром, что видел в ней лишь машину. Был бы он так же добр, если бы знал? Она обернулась к Алисе, что смеялась, катаясь по ковру с Лео, её лицо светилось радостью, которой не было в доме Тодда, в убежище Ральфа, на холодных улицах Детройта. Здесь она была счастлива, и это счастье резало Кэру, как нож — острое, сладкое, пугающее.       Её короткие светлые волосы — маскировка, что не могла обмануть всех — не скрыли бы от тех, кто искал их. Алекс, хирург из Нью-Йорка. Видимо, он не часто встречал андроидов её модели, но что, если он догадается? Что, если его доброта сменится страхом, отвращением, предательством? Она знала, что их ищут — знала это по шуму машин за окном, по взглядам прохожих, по стуку своего сердца, что билось слишком громко для машины. Но Алиса… Алиса заслуживала этого тепла, этой улыбки, этого смеха хоть ненадолго.       — Хорошо, — сказала Кэра, сама не веря в свои слова, её голос был тихим, почти шёпотом, пропитанным сомнением и надеждой. — Мы останемся на пару дней.       Алекс улыбнулся — тепло, с облегчением, его плечи расслабились, и он кивнул, словно с его души упал камень. Кэра смотрела на него, чувствуя, как её страх борется с чем-то новым — доверием? Теплом? Она не знала, но надеялась, что не пожалеет об этом решении, что этот дом, этот человек не станут ещё одной ловушкой в их бесконечном бегстве.

***

      Полицейский участок Детройта к вечеру затихал, но не угасал полностью, словно живой организм, что замедляет дыхание перед сном. Сквозь широкие панорамные окна лился холодный, голубоватый свет уличных фонарей, отражаясь от глянцевого серого пола и стеклянных перегородок, что разделяли рабочие зоны детективов. Пол был безупречно чистым, его поверхность сияла, как зеркало, отражая мягкие линии потолочных панелей, что излучали ровный белый свет, слегка приглушённый к ночи. Зал был почти пуст: лишь несколько андроидов-помощников, стройные силуэты в тёмно-синей униформе CyberLife, стояли у дальней стены в режиме ожидания. Их светодиоды мерно пульсировали синим, отбрасывая слабые блики на стеклянные перегородки. Воздух был прохладным, с лёгким запахом озона от гудящих систем и едва уловимым ароматом кофе, что остывал в забытых кружках с логотипом участка — белых, с чёрным силуэтом герба Детройта.       Столы детективов были аккуратно организованы, их металлические края блестели под светом, но на некоторых всё ещё лежали следы рабочего дня: стопки бумаг в прозрачных пластиковых лотках, выключенные планшеты с тёмными экранами, которые отражали потолок и редкие тени, кружки с засохшими кофейными разводами, одинокая ручка, катящаяся к краю. На стене висел цифровой экран с последними новостями, но звук был выключен, оставляя лишь молчаливый ритм текста. За окнами город окутывала тьма, разрываемая мигающими вывесками баров и магазинов, редкими фарами машин, что проносились по мокрым улицам, оставляя за собой шлейфы брызг и слабый гул шин. Ветер гнал по стеклу капли дождя, что стекали вниз, как слёзы, размывая очертания небоскрёбов, которые вырисовывались вдалеке в тусклом свете.       Эмма сидела за столом, который ей выделили неподалёку от рабочих мест Хэнка и Коннора. Её стол был простым, почти стерильным — металлический, с гладкой поверхностью, пустой, если не считать выключенного терминала с тёмным экраном, её телефона и тонкой папки с отчётами, которую она привезла с собой из Лос-Анджелеса. Обложка папки была потёртой, с загнутыми углами, а внутри лежали листы с аккуратными пометками её почерка — чёрные чернила, острые линии, что выдавали её цепкий ум. Она только что закончила видеозвонок с Николь, её голос всё ещё дрожал от тёплой нежности, когда она прощалась с дочерью: «Спи сладко, милая, я скоро позвоню снова». Экран телефона ещё светился фотографией — светловолосая девочка с широкой улыбкой, держащая в руках плюшевого мишку, её серые глаза сияли так же, как у Хэнка в те редкие дни, когда он был счастлив. Эмма отложила телефон, её пальцы задержались на его тёплом корпусе, и она обернулась назад.       За местом Коннора, где терминал мигал синими индикаторами, виднелся пустующий стул Хэнка — старый, с потёртой обивкой, чуть кривой от его привычки откидываться назад. На его спинке висела его куртка, брошенная небрежно. Хэнк ушёл домой час назад, буркнув что-то невнятное напарникам после отчёта Фаулеру — его голос был хриплым, как всегда, когда он устал или злился, а шаги гулко отдавались по полу, пока он не скрылся за стеклянными дверями. Его отсутствие оставило в зале зияющую пустоту, что давила на Эмму тяжёлым грузом, как будто часть её самой ушла вместе с ним, оставив лишь эхо их ссоры.       Её глаза остановились на этом стуле, и в груди закололо — старая, знакомая боль, что возвращалась каждый раз, когда она думала об отце. Они так и не поговорили. В кафетерии, куда она пошла за ним, всё началось с тихих слов — её попытки спросить, почему он не звонил, его глухого «Ты сама ушла» — но быстро переросло в крик. Хэнк рявкнул про её уход, про то, как она бросила его одного, его голос дрожал от гнева и виски, что всё ещё витал в его дыхании. Она бросила в ответ обвинения в его молчании, в том, как он отвернулся от неё, от Николь, её слова были острыми, как осколки стекла, что резали её саму. Их голоса эхом разнеслись по маленькому заведению, заставив дальнобойщиков за стойкой обернуться, а владельца — толстого мужчину с сальными волосами и красным лицом — выйти из-за прилавка с недовольным ворчанием: «Убирайтесь, или вызову копов!» Они вышли на улицу, где ветер хлестал их по лицам, и Хэнк замкнулся снова, как раковина, захлопнувшая створки. Всю дорогу до участка он молчал, глядя на дорогу с таким видом, будто хотел прожечь в ней дыру, его пальцы сжимали руль до белизны костяшек. Эмма тоже не сказала ни слова, но внутри всё кипело — обида, тоска, усталость от этой бесконечной войны, что тянулась семь лет, оставляя шрамы, которые она прятала под бронёй своей решимости.       Она смотрела на пустой стул, и одиночество накрыло её, как холодный ветер, что завывал за окнами, проникая сквозь щели и касаясь её кожи. Оно было таким же, как в ту ночь семь лет назад, когда она, двадцатиоднолетняя, стояла у двери дома на Голден-стрит с рюкзаком в руках. Тогда дождь стучал по крыше, запах сырости смешивался с ароматом виски, что пропитал кухню, а Хэнк смотрел на неё с гневом и болью, что до сих пор жгли её память, как раскалённый металл. «Если выйдешь сейчас, можешь не возвращаться», — его слова тогда были как удар, и она ушла, оставив его одного в том доме. В первую ночь в Лос-Анджелесе, в тесной съёмной квартире с голыми стенами, скрипучей кроватью и окном, что выходило на шумный переулок, она рыдала до утра, сжимая в руках старую фотографию их семьи — Хэнка с его редкой улыбкой, Коула с санками, матери с усталыми глазами и себя, ещё юной, с надеждой, что давно угасла. Сколько раз она хотела бросить всё — академию с её бесконечными тренировками, новую жизнь в чужом городе, где солнце жгло кожу, а океан был слишком громким, — и вернуться к нему, в тот дом, где пахло его кофе и собачьей шерстью Сумо, где ещё можно было услышать его ворчание. Но страх останавливал её — страх увидеть в его глазах то же разочарование, что тогда, страх, что он давно вычеркнул её из своей жизни, заменив её бутылкой и одиночеством.       С матерью было иначе — проще и сложнее одновременно. После развода их связь стала тонкой, как нитка, что рвётся от лёгкого натяжения. Мать винила мужа за Коула, за аварию, за андроида-хирурга, что не спас её сына, и каждый разговор превращался в перепалку. «Ты слишком похожа на него», — бросала она, её голос был резким, как звук бьющегося стекла, и эти слова жгли Эмму, как соль на открытой ране, потому что она знала — это правда. Она защищала отца, вставала между ними, пока скандалы не стали нормой, пока мать не ушла окончательно, оставив её одну с отцом и его демонами. Три года назад, узнав, что мать выходит замуж за какого-то бизнесмена из Чикаго, Эмма оборвала связь — не из гнева, а из усталости, из чувства, что её семья распалась на куски, которые она не могла собрать. Её мир сузился до её дочери Николь и Дженнифер, лучшей подруги, которая была рядом, даже когда муж бросил Эмму через год после рождения ребёнка, не выдержав её одержимости работой, её ночных смен, её мести красному льду, что забрал её брата. Остальное — полиция, дела, расследования — стало её бронёй, её способом держать одиночество на расстоянии, не давая ему проглотить её целиком.       — Вы… ты ещё здесь? — тихий голос Коннора вырвал её из воспоминаний, мягкий, с лёгкой нотой осторожности, что контрастировала с его обычной механической точностью.       Эмма развернулась на стуле, скрипнув его колёсиками по полу, и её усталые серые глаза встретились с его спокойным и внимательным взглядом. Она всё ещё сжимала телефон, пальцы дрожали от напряжения, оставляя слабые следы на его корпусе, но она натянула улыбку — слабую, но тёплую, как луч света в этом холодном зале.       — Я связалась с бывшей женой Тодда, — сказала она задумчиво, голос её был хриплым от долгого молчания и сдерживаемых эмоций. — Услышала от неё много интересного про него. И она сказала, что дочь всё это время жила с ней.       Эмма замолчала, её взгляд скользнул к папке на столе, но она не упомянула о своей находке в старом доме — двух андроидов, которые прятались под лестницей, о том, как она не сдала их, как её сердце сжалось от их страха. Она не рассказала и о другом: о Саре, андроиде, что жила у неё в Лос-Анджелесе, став частью её семьи после того, как спасла жизнь Николь два года назад. Эмма не считала их машинами — для неё они были живыми, с их болью, их страхом, их надеждой, и это было её слабостью, её тайной, которую она боялась открыть даже Коннору. Она посмотрела на него — его спокойное лицо, которое не выражало никаких эмоций — и в груди сжалось: он не поймёт, не сможет, его программа не позволит.       — Видимо, Тодд просто хранил вещи дочери ради памяти, — сказал Коннор, отвлекая её от мыслей. Он стоял у своего стола, его пальцы замерли над выключенным терминалом, кончики слегка дрожали — едва заметно, но это было. Голос его был ровным, но в нём мелькнула тень задумчивости, как будто он пытался понять что-то за пределами своих данных. — Люди ведь часто предаются сантиментам.       Его взгляд скользнул к телефону в её руках, где ещё светилось фото Николь, и Эмма, заметив это, улыбнулась — тепло, искренне.       — Да, часто, — выдохнула она, отложив телефон на стол с тихим стуком. Её плечи опустились, и она устало провела рукой по лицу, чувствуя, как кожа под глазами натянулась от недосыпа. — Не хочу никуда идти. Некоторые тоже любят работать по ночам, — она обернулась, окинув взглядом пустой зал, где только андроиды-помощники стояли в своих нишах, как статуи в музее, а синие светодиоды мигали в унисон. — Надо же, а в Лос-Анджелесе такого не увидишь. Там всегда кто-то шумит, суетится, даже ночью — крики на улице, сирены, запах океана через окно.       Коннор обошёл свой стол, его шаги были почти бесшумными на глянцевом полу. Он остановился напротив неё, склонив голову, и его взгляд упал на её выключенный терминал, чей экран был тёмным, как зеркало, отражающее её усталое лицо.       — Ты не работаешь, — сказал он, в его голосе не было упрёка, только тихое наблюдение.       — Ладно, — вздохнула Эмма, её улыбка стала горькой. — Просто не хочется оказаться в одиночестве в пустом доме. Здесь более-менее людно, — она кивнула на андроидов у стены и поморщилась от своих слов, чувствуя, как они звучат фальшиво в этой тишине. Её взгляд вернулся к Коннору, и она посмотрела на него с любопытством, смешанным с усталостью, её серые глаза блестели в свете ламп. — Ну а ты? Куда уходишь после рабочего дня? Только не говори, что и для тебя там место выделено.       Она снова указала на ниши, представляя его стоящим среди других андроидов, как манекен в витрине — идеально неподвижным, с закрытыми глазами и синим светодиодом, мигающим в темноте. В груди кольнуло — странное, необъяснимое чувство жалости, что сжало её сердце, как холодная рука.       — Я могу ожидать здесь, — Коннор кивнул на свой стол — идеально чистый, — где лежала аккуратная стопка бумаг и выключенный терминал. — Или возвращаюсь в «Киберлайф». Отчитываюсь или провожу диагностику, — ответил он спокойно, но его взгляд задержался на ней, и светодиод мигнул жёлтым. Он добавил, чуть тише, почти шепотом: — Я заметил, что ты выглядишь уставшей. Я вызвал тебе такси.       Эмма подняла брови, удивлённая его словами, её пальцы дрогнули на столе, оставляя слабый след на металле.       — Спасибо, конечно, но… — начала она.       — Людям нужен отдых, — мягко перебил он, и в его тоне мелькнула забота. — Ты рассказывала, что с самолёта приехала сразу сюда.       Она замерла, глядя на него с недоумением, её глаза расширились. Это была программа? Или что-то большее? Её сердце дрогнуло, тепло его слов пробилось сквозь её усталость, и она улыбнулась — мягко, благодарно, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает.       — Спасибо, — сказала она, поднимаясь со стула. Скрип его ножек по полу эхом отозвался в пустом зале, и она потянулась к чемодану — большому, почти новому, с гладкой чёрной поверхностью и лёгкими царапинами на углах. Она редко уезжала в командировки, и этот чемодан был её спутником в тех немногих поездках, которые были необходимы по работе. Колёсики скрипнули, когда она вытащила его из-под стола, и направилась к выходу, её каблуки стучали по полу. У стеклянных дверей она остановилась, рука замерла на холодной ручке, и мысль — бредовая, спонтанная, как искра в темноте — вспыхнула в её голове. Она обернулась, её волосы качнулись, выбившаяся прядь упала на щеку.       Коннор уже шагал к своему столу, его движения были плавными, уверенными, как всегда, но в них мелькнула лёгкая неуверенность, что она заметила только сейчас. Она вспомнила день в участке: холодные взгляды офицеров, которые проходили мимо него, не здороваясь, шепотки за спиной, презрительные ухмылки. Особенно Гэвин Рид — этот наглый тип, что утром пытался заигрывать с ней, скрестив руки и подмигивая с самодовольной ухмылкой, а вечером, проходя мимо, бросил Коннору: «Эй, жестянка, не утомил ещё старика?» — и хмыкнул, окинув её взглядом, от которого её передёрнуло.       Она шагнула обратно, её каблуки звонко стукнули по полу, и Коннор обернулся, светодиод мигнул жёлтым, его лицо — обычно бесстрастное — дрогнуло, выдавая растерянность.       — Знаешь, всё-таки не особо хочется жить в одиночестве в пустом доме, — сказала она, голос её был твёрдым, но в нём чувствовалась неуверенность, который она сама услышала. — Там вроде есть вторая комната. Не хочешь её занять?       Коннор замер, его светодиод закружился жёлтым быстрее, и его глаза — тёмные, почти человеческие — расширились на миг. Он явно не ожидал этого, и его растерянность была почти осязаемой, как статическое электричество в воздухе.       — Не думаю, что это будет хорошей идеей, детектив… — начал он, голос его был ровным, но в нём мелькнула лёгкая дрожь, что он не успел подавить.       — Эмма! Просто Эмма, — строго поправила она, но тут же смягчилась, её улыбка стала теплее. — Скажем так, это не столько нужно тебе, сколько мне. Последние годы я никогда не оставалась одна. Рядом была моя дочь, Николь — её смех, её шаги, её игрушки везде. И лучшая подруга Дженнифер, если я её звала — с вином, с её шутками, с её теплом. А теперь… — она замолчала, её голос стал тише, почти умоляющим, и она посмотрела на него. — Я чувствую, что сойду с ума в пустом доме, если не с кем будет поговорить. Это… ведь не противоречит твоему заданию?       Коннор смотрел на неё, его светодиод продолжал мигать жёлтым. Её слова, её усталость, её одиночество эхом отозвались в нём, и он не мог это проанализировать — его процессоры гудели, но не находили ответа. Это не было частью задания, не входило в его программу, но её предложение… помогало? Сближению с напарниками, как она сказала? Он взвесил всё — её лицо, её голос, её дрожащие пальцы, — и светодиод постепенно вернулся к синему, как будто он принял решение, которого сам не понял.       — Не противоречит, — кивнул он, и в голосе его мелькнула тень чего-то мягкого, почти человеческого, что пробилось сквозь его механическую оболочку.       В этот момент стеклянные двери распахнулись с тихим шипением, и в зал ввалился Гэвин Рид. Его кожаная куртка блестела от дождя, капли стекали по рукавам, оставляя мокрые следы на полу. На его лице играла самодовольная ухмылка, и он шагнул ближе, заметив Эмму у выхода с её чемоданом. Он проигнорировал Коннора, будто тот был мебелью, и остановился в шаге от неё, скрестив руки на груди.       — О, всё ещё здесь, красотка? — протянул он, голос его был липким, как патока, пропитанный дешёвым самодовольством, и он подмигнул, наклонив голову. — Ночь длинная, могу составить компанию. Лучше, чем этот пластиковый болван, — он кивнул на Коннора с презрительной ухмылкой, его глаза блеснули злобой.       Эмма обернулась, её глаза сузились, и она выпрямилась, сжав ручку чемодана так, что костяшки побелели. Её лицо стало холодным, как стекло за её спиной, и она шагнула к нему, её каблуки стукнули по полу, как выстрел.       — Спасибо, детектив Рид, но я предпочитаю компанию, которая не пахнет дешёвым одеколоном, плохими манерами и самолюбованием, — отрезала она и посмотрела на него холодным взглядом. — Иди домой. Или ещё куда подальше.       Гэвин хмыкнул, но его ухмылка дрогнула, и он отступил, бросив на Коннора злобный взгляд, что прожёг бы металл, если бы мог.       — Как знаешь, Андерсон, — буркнул он, его голос был пропитан обидой, и он развернулся, уходя к своему столу. Ящик громко хлопнул, когда он швырнул туда папку, и звук эхом отозвался в пустом зале.       Эмма посмотрела на Коннора, её улыбка вернулась — мягкая, чуть озорная, с лёгкой искрой в глазах, что пробилась сквозь усталость.       — Ну что, идём? — спросила она, будто боялась, что он уже успел передумать.       Коннор кивнул, шагнув за ней следом, его светодиод мигнул синим, но в глубине его глаз мелькнуло что-то ещё, что-то, не поддающееся его логике. Но он почувствовал, как тепло, что растекалось в его груди, пока они шли к выходу.