Часть 1

Ксавье определенно избегает ее с тех самых пор, как узнал о ее способностях. Конечно, ей нет дела до этого… но все же она любит разгадывать странности, облачать неожиданные на первый взгляд вещи в их скучные истинные обложки. У Ксавье наверняка есть и своя обложка, и наверняка она не так занимательна, как его картины. Пусть даже это и звучит как парадокс. Также это значит одно из двух. Либо Ксавье боится чего-то в будущем и не желает узнать о нем раньше времени. Либо он скрывает темное прошлое, которым не собирается делиться. А может быть даже, дело и в том, и в другом одновременно. И Уэнсдей это определенно очень интересует. И не потому что ее интересует Ксавье сам по себе. Дело совсем не в этом, и некоторое время она думает оставить эту маленькую загадку — пусть он продолжает жить своей смутной жизнью, полностью параллельной ее собственной. Ей вполне хватает приставучей Энид. Вернее, даже больше, чем просто хватает — скорее уж слишком много, с огромным избытком. А еще ей хватает Тайлера. Наверное. Если бы она вообще имела хоть малейшее представление о том, что с ним делать. Внешне более деликатный, по своей приставучести он вполне может посоперничать с той же Энид — благо они не живут в одной комнате и не могут видеться так же часто. К добру это или к худу, она пока еще не может решить точно. Зато Ксавье, похоже, имеет вполне определенное мнение на этот счет. На Тайлера он всегда смотрит зверем, но это не зверь, готовый вот-вот напасть. Скорее, это зверь, который ожидает нападения, — и только, наверное, уязвленная гордость, мешающая ретироваться, приподнимает его над животным царством. Можно списать это на обычную ревность, но ревность обычно не разукрашивает лица людей так. Впрочем, откуда бы Уэнсдей это знать. Она не ревновала никогда в жизни — и к ней тоже никогда не ревновали. Она бы не поверила и в этот раз, если бы Энид не прожужжала ей все уши, жестикулируя и делая большие глаза. Впрочем, Энид любит болтать попусту. Ее слова могут совсем ничего не значить. И все-таки что-то определенно происходит. Итак, возвращаясь к ее видениям… Уэнсдей не умеет вызывать их намеренно, и это все усложняет. Следует ли вообще пытаться узнать? И дело не в моральных принципах. Они всегда были у нее... свои. Но будет ли стоить открытие потраченных усилий? Кто знает — может, и не будет никакого открытия; и тайна заключается в чем-то совсем ином, мелочном и неинтересном. В любом случае, они ведь учатся вместе. Рано или поздно ей представится шанс, а пока можно сосредоточиться на другом. Например, на том, что скоро им снова можно будет отправиться в Джерико, а значит, ей — встретиться с Тайлером. И ни в коем случае не спрашивать его о Ксавье. Потому что это лишено смысла, и потому что она не из тех, кто обсуждает других людей за чужими спинами. — Что ты думаешь о Ксавье? Тайлер давится кофе и очень запоздало делает вид, что это произошло случайно. Это, наверное, самый неожиданный вопрос, который он только ожидал услышать от Уэнсдей — а зря, потому что от нее всего следует ожидать. Даже того, что она сама не ожидает от себя до самой последней минуты. — Прости, что?.. — он неуверенно ерзает на стуле и, кажется, борется с желанием заглянуть себе через плечо — а ну как Ксавье стоит у него за спиной, и все это один большой розыгрыш. Однако он все-таки еще помнит с кем имеет дело, и помнит, что Уэнсдей не просто не склонна к розыгрышам — она и вовсе не понимает их концепцию, поэтому все-таки не оборачивается, только подозрительно поднимает бровь: — Почему ты… почему ты спрашиваешь? — но он, в отличие от Уэнсдей, уже догадывается, почему. И наверняка ему не нравится эта догадка. Потому что никто не спрашивает другого в их личной и такой редкой беседе, что тот думает о случайном прохожем. — Мне показалось, вы знакомы, — она отвечает, как обычно, одновременно прямолинейно, но слишком сухо, чтобы можно было уяснить ее истинные мотивы. — Можешь не отвечать, если не хочешь, — а это уже невиданная поблажка с ее стороны, знак особого расположения. Но также она означает, что Уэнсдей, как обычно, постарается узнать все своими путями. — Это едва ли можно назвать знакомством, — отрезает Тайлер. — Не больше, чем с любым чудиком из Невермора, которые время от времени приходят в Джерико, — он спохватывается: — Ты же понимаешь, что тебя я называю чудиком любя? — Понимаю, — эхом отзывается Уэнсдей, никакого внимания не обращая на последнее слово. Потому что все остальные занимают ее куда больше. И нет, она не понимает. И даже кое-что подозревает, но вариантов слишком много и для выводов еще тоже слишком рано. Она больше не спрашивает Тайлера о Ксавье. Зато она делает ровно обратное и наблюдает, как у Ксавье дергается глаз, и это не фигура речи. Он прикусывает нижнюю губу и сжимает пальцы в кулаки — возможно, для того, чтобы скрыть непроизвольную дрожь. — Зачем тебе знать? — спрашивает он неопределенно, тем самым подтверждая, что ей есть, что узнать — или, по крайней мере, Ксавье думает так. И одновременно он ужасно этого не желает, но одновременно — возможно — в самой глубине души все-таки хочет, иначе бы не подарил ей ни одного намека. — Ты уже с ним. Теперь это неважно. Уэнсдей хотела бы поспорить насчет последнего, потому что — вообще-то — она еще не решила и не могла позволить кому-то решать за себя. С другой стороны, какая разница, кто и что думает о ней — важно лишь то, что она сама про себя знает. А она, кажется, пока не очень-то и знает. — Мне не все равно, — признается она и придвигается чуть ближе, но Ксавье предусмотрительно отстраняется, чтобы только она не коснулась его даже случайно. Конечно, это можно трактовать как самую простую неприязнь — и без подводных камней. Но почему-то Уэнсдей не хочется объяснять это так. Она говорит себе, что это всего лишь логический вывод. С другой стороны — она совсем не хороша в оценке человеческих чувств, и у нее нет оснований для таких выводов, как и для многих других; в конце концов, дело вообще не в оценках, и не в тайнах, и ни в чем подобном: ей просто хочется узнать, это неожиданное, безудержное любопытство; и умей она вызывать видения сознательно, то давно сделала бы это. Она — так готовая отстаивать приватность собственной жизни. И правда происходит что-то из ряда вон выходящее, раз она готова поступиться принципами. И одновременно с этим не происходит ровным счетом ничего. — Тебе надо определиться, — говорит ей Энид вечером, безмерно раздражая, как обычно, своими непрошенными советами. Особенно когда эти советы слишком близки к реальности, которую Уэнсдей пока еще отрицает. — Я понимаю, у меня тоже бывало, что нравятся сразу двое… Иногда даже больше… — она хмыкает и быстро уводит разговор от своего прошлого: — Но это не приводит ни к чему хорошему. Однажды придется определиться. — Не придется, — хладнокровно отвечает Уэнсдей. — Мне не нравится ни один. И это ложь. Вернее, сразу две лжи. Но об этом не следует знать никому, даже ее непосредственным объектам. Как это обычно бывает, все случается, когда Уэнсдей ничего не планировала — и вообще не думала ни о чем таком. Она даже не трогает Ксавье специально. Просто перед очередным уроком в библиотеке настоящее столпотворение, она теряет равновесие, качается в сторону, и они соприкасаются плечами. На мгновение ей даже кажется, что произошло что-то совсем другое — будто она переместилась в пространстве и снова оказалась в Джерико, и Тайлер сейчас приготовит для нее кофе. Но только у стоящего перед ней Тайлера нет в руках чашки с кофе, и смотрит он куда-то сквозь нее и улыбается странной зловещей улыбки — она никогда прежде не видела у него такой. Потом он вытягивает вперед руку и говорит: — Чертово ненормальное отродье, — Уэнсдей замирает на месте, возможно, впервые в жизни не зная, что следует сделать в ответ. Она не ожидает этого от Тайлера, только не от Тайлера. И только потом она понимает, что он ее не видит, что он говорит это не ей. — Даже не пытайся сбежать. Она и не пытается. Но только дело снова не в ней. Тайлер вдруг шагает вперед, еще ближе и словно бы проходит сквозь нее; его руки тянутся в сторону и хватают что-то… кого-то… хватают длинные волосы, обычно завязанные в конский хвост, а теперь безобразно сбившиеся в один большой колтун. Тайлер тянет их изо всех сил, почти рвет, стараясь намотать на кулак, и Уэнсдей кажется, будто лопаются ее собственные тугие косы. Тому, кто вырвет ей волосы, она устроит кое-что похуже пираний в бассейне. Но не исключено, что это ей только кажется. Не исключено, что жестокие расправы легко устраивать, только когда месть не касается лично тебя. И уж тем более не когда на тебя нападает в эту самую минуту тот человек, от которого ты ожидаешь этого меньше всего. И снова — это не на нее напал Тайлер. И кто знает, ожидает ли этого Ксавье. Вернее, ожидал ли тогда, ведь, очевидно, она видит прошлое. Это наверняка прошлое, она точно знает, хотя формально этому пока еще нет никаких подтверждений. — Отвали от меня, — Ксавье пытается извернуться, и его волосы буквально трещат, пока он старается вырвать их из чужой хватки; это выглядит почти унизительно, но Уэнсдей считает унизительным кое-что другое. Например, удерживать кого-то за волосы. И еще некоторые вещи, которые — вероятно — сейчас произойдут. И они происходят. Звук первого удара кажется негромким, поглощенный плотью глухой шлепок; Ксавье беззвучно раскрывает рот — для крика нет воздуха — и медленно, боком оседает на асфальт. Некоторое время он пытается дышать, и ненадолго даже появляется что-то в его глазах, какая-то запоздалая решимость дать отпор, и Уэнсдей надеется — неужели действительно надеется? — что это произойдет. Но потом решимость быстро гаснет, и становится вполне очевидно, с чем это связано. Вероятно, с еще двумя фигурами, возникшими за спиной Тайлера. Странно, но именно в этот миг Уэнсдей, наконец, чувствует, как ее ноги отлипают от земли — она даже движется куда-то вперед, как если бы могла предотвратить случившееся, как если бы ее могли видеть, слышать и осязать… но что она собиралась сделать? Рукопашная против мужчин уж точно не ее сильная сторона. И вряд ли Тайлер ходит в бассейн, куда можно будет выпустить пираний. И вряд ли она еще хоть однажды сделает что-то подобное, потому что… просто не сделает. Ей кажется, что проходит буквально один миг, что она едва успевает моргнуть, и Ксавье уже лежит неподвижно, и ботинок Тайлера стоит на его спине, тяжелый, с толстой рифленой подошвой, которая уже оставила свой след. Этот след кажется ей таким невероятно четким, и некоторое время он остается единственным четким пятном перед ее глазами, но скоро и он размывается, и она возвращается в Невермор, из которого никуда и не уходила. Она знает, что в реальности прошло всего несколько мгновений. Так работают видения — но обычно они всегда обрывочные и короткие, но именно это почему-то кажется, совсем напротив, слишком длинным, гораздо длиннее и обстоятельнее, чем она предпочла бы увидеть. Не сумев удержаться, она быстро отодвигается в сторону. Теперь Ксавье знает, что она знает. И, наверное, он совсем по-другому может объяснить себе ее торопливость отпрянуть, но пока она совсем не знает, что со всем этим делать, она ничего не знает. Кроме одного: ей смертельно не хочется снова оказаться в Джерико, потому что это будет означать встречу с Тайлером, а ведь раньше все было ровно наоборот. И одновременно ей нужно с ним увидеться, чтобы расставить все нужные точки над нужными буквами, вот только ее видения, к большому сожалению, всегда правдивы. Но, может быть, она видела что-то реальное, но все же другое — например, кошмар Ксавье, или… Но и это, разумеется, не так. Ксавье рассматривает ее сощуренными глазами, сердитыми, подозрительными, разочарованными, и одновременно пристыженными, и еще — оценивающими, как если бы он пытался решить, что именно теперь думает о нем Уэнсдей. И, очевидно, он считает, что она не думает ничего хорошего, потому что отворачивается и уходит прочь быстрым шагом, растворяется между книжных стеллажей. Уэнсдей не пытается его позвать, потому что пока ей нечего ему сказать; она и сама ничего не понимает, хотя в то же время — все понимает очень хорошо, и знает, что ей нужно сделать. И Тайлер облегчает ей эту задачу; едва увидев ее при следующей встрече, подобно Ксавье, он знает, что она знает, и это даже странно, ведь она старается ничем себя не выдать. — Я бы спросила, есть ли у тебя какое-то объяснение, — после долгой тошнотворной паузы говорит она. — Но проблема в том, что их не может быть, — на мгновение глаза Тайлера становятся такими же бешеными, как в ее видении, но он быстро овладевает собой, только уже поздно. Давным-давно уже поздно. Было поздно с самого начала. — Скажи, меня ты тоже считаешь отродьем? — Конечно, нет, — быстро отвечает он. — Все это никак не связано с тобой. — Неужели, — протягивает Уэнсдей, потому что, разумеется, это связано с ней. Это связано с ней самым прямым образом. Она больше ничего не говорит, все и так ясно без слов. И, наверное, последние крохи ее былого расположения к Тайлеру — может быть, даже чего-то большего, чем просто расположения — проявились в том, что она не нашла вовремя достаточно злых и едких слов. С Тайлером все было ясно. С Ксавье — совсем нет. Тот избегает ее с гораздо большим усердием, чем прежде; казалось, он и вовсе перестал учиться в Неверморе, хотя раньше был затычкой в каждой бочке. В конце концов, это просто смешно. Не искать же ей самой, в самом деле. И зачем бы это могло ей понадобиться? Уэнсдей не ищет — так, может быть, заглядывает в пару мест, но это не считается. Через несколько дней она застает его на заднем дворе. Тоже совершенно случайно — почти. Тот ежится и рассеянно хрустит костяшками пальцев, словно это не она, а Тайлер предстает перед ним, и Ксавье необходимо дать отпор. — Что тебе нужно? — удивительно, но он спрашивает первым. Наверное, все-таки пытается дать отпор. — Ты все видела своими глазами. Или нужно что-то пояснить? — что ж, лучшая защита — это нападение. Все это ей тоже очень хорошо знакомо. — Если я скажу, что мне ничего не нужно, ты перестанешь вести себя, как придурок? — это вырывается у нее впереди всех прочих мыслей, неожиданно горячечно, непохоже на нее; а еще она опять соврала, ведь ей определенно что-то нужно. — Я… — Ксавье запинается и зябко поводит плечами. — Я никак себя не веду. Просто… — Ты просто стыдишься, верно? — отрезает Уэнсдей. — Это стыд. — Ух ты, — мрачно говорит тот. — Как обычно, сама деликатность. — В этом нет никакого смысла. — Неужели? — Уж если на то пошло, испытывать его должен не ты, — когда Уэнсдей третировала Пагсли, то считала, что уж она-то имела на это полное право — не то что остальные. Интересно, если задуматься об этом сейчас… И Тайлер тоже наверняка считал, что имел право. — Умоляю, только не надо повторять эти банальности, — злится Ксавье. — Вот это уже совсем на тебя не похоже. Уэнсдей решает не спрашивать, что именно, по его мнению, было на нее похоже. Судя по всему, ничего хорошего, и это… слегка обидно, а это, в свою очередь, очень странно, ведь ей должно быть плевать. На всех. Кроме семьи. — Я просто должна сказать, что у тебя нет никаких причин меня избегать, — говорит она. — И, возможно, отдельно подчеркнуть, что я… этого не хочу. — Вот как, — теперь она отчетливо ощущает, как Ксавье силится понять, есть ли в этих словах намек, двойное дно. Вероятно, оно есть. И он, должно быть, его чувствует, потому что его воинственно-обреченный вид понемногу уступает место просто растерянному. И самую малость — обнадеженному. Но пока еще только самую малость. — Я не хочу, чтобы ты… испытывала ко мне что-то из жалости, — он не смотрит в ее сторону. Но больше и не пытается повернуться и уйти прочь. — Уверяю тебя, я к этому не склонна. Мы что, первый день знакомы? — но это больше не аргумент. Потому что даже она узнает о себе то, к чему совершенно не склонна. — Тайлер… лишь помог мне сделать выбор. Причем он сделал это очень давно. Просто я только что об этом узнала. Ксавье выглядит так, будто слово «выбор» и окрыляет его, и угнетает одним своим существованием. — Еще недавно я хотел бы большего, чем выбор между мной и им, еще и склоняющийся не в мою пользу, — признается он. — Но, наверное, сейчас, после всего… что ты видела, я просто рад, что ты все еще готова выбирать. Он больше не пытается отстраниться, хотя Уэнсдей кажется, что он пока еще прилагает для этого немало усилий. Но в этом больше нет никакого смысла, потому что тайное уже стало явным. И потому что одинаковые видения не приходят к ней дважды. И потому что больше нет никакого смысла отстраняться друг от друга.