Часть 1

Прошло уже больше двух месяцев, как они стали жить вместе. Это было странное и спонтанное решение, обусловленное грозящим одиночеством обоих, или тем, что обоим за тридцать, а когда-то в юности они с дуру пообещали съехаться, если не найдут себе кого-нибудь. А может, дело было в другом. Они проработали бок о бок больше двадцати лет, быть рядом вошло в привычку. Тогда их связывала работа, совместные миссии и... чтение по выходным. Сейчас всё иначе. Это уже совместный быт, такой странный и неизведанный. Раньше они проводили время вместе целыми днями и расходились по своим покоям к вечеру, сейчас, наоборот, встречаются вечером, приходя с работы. Они купили небольшой дом на берегу Кипящего моря. Он был чудесен: старая архитектура, сад, запах истории и солёного ветра. Лилит сжимала ткань юбки, смотря на старый, но уютный дом. И как только он им такой достался? Она волновалась, радовалась, но оставалась тихой, в то время как Стив ругался, собирая мусор, непонятно кем раскиданный. Он выглядел воодушевлённым, гордым, как индюк... Ещё бы... Это было его первое собственное жильё, впрочем, как и её. Возвращаться к родителям было приятно, но она понимала, что жить с ними уже слишком стыдно — она взрослая, состоявшаяся личность, ей нужно было двигаться дальше. Она сложила руки на груди и закусила губу. Отчего вдруг стало грустно, будто оторвали что-то, что-то привычное и родное. Она вздохнула, хмыкнула и утерла слёзы рукавом. Началась новая жизнь. Совершенно другая. А состоявшаяся ли? После своего падения с вершины она чувствовала себя разбитой и неспособной на что-то другое. — Я нашёл дохлую крысу, — он гыгыкнул, снимая с рук перчатки. Его голос был беззаботен и весел, но как только он увидел её мину, ничуть не хуже театральной, тут же натянул серьёзное и сострадающее лицо. — Всё это не стоит слёз, это... — он пожевал губу, — всего лишь новый этап. Ты справишься. Он бросил перчатки на старую обшарпанную скамейку и увлёк Лилит за собой, взяв за запястье. Они тяжело рухнули на скамейку: она — от неожиданности, он — от усталости. — Мы справимся, — сказал он, смотря в её покрасневшие разноцветные глаза. Она свела брови, не веря ему, не принимая его слов. Это был страх перед новым, страх несостоятельности. Стив неловко придвинулся ближе и взял её ладонь. — Всё будет хорошо. Мы же вместе, а вместе нам не страшны даже чудовища, помнишь? — Ты прав, — она грустно улыбнулась, прикусывая губу, чтобы не заплакать. Вечерело. Сверчки завели первую песнь, шумели деревья. — Пойдём, заварим чай. Я недавно покупал печенье, должно остаться. Пойдём... — он ещё раз позвал её и встал. Она осталась на скамейке вытирать слёзы. Всё так навалилось, она и оглянуться не успела. Он высунулся в окно и испугал её этим: — А у тебя ещё коробка с платьями не разобрана, помнишь? — заманчиво прошептал он, касаясь её коротких рыжих кудрей. — Стоит и ждёт, когда же, когда же... Она сдержанно улыбнулась, но почувствовала, как тревога отступает. Откуда-то он знал, чем вернуть её на землю и разогнать мрак над головой. — А на вечер у нас отложена историческая литература, будь она неладна... — он мурлыкал с окошка, как котёнок, зовущий своего человека. Она фыркнула и зашла на кухню. Он знал, что ей сказать, он всегда знал. Его щенячьи синие глаза, вопрошающий взгляд, нервировали её, и она непроизвольно улыбалась. За все эти годы он научился обращаться с ней, подстраиваться и ловить её панику за хвост. И она в какой-то мере была благодарна. Чаепитие прошло чинно, чуть ли не аристократично — он придуривался, поставив поднос себе на голову. — Уронишь, ну ты же уронишь... — суетливо тараторила она с закрадывающимся смехом в голосе. И он уронил. Прямо в чашку с чаем. Чашка вылилась ему на штаны, и он согнулся пополам. Лилит не знала, засмеяться ей или снова заплакать. С ним было... сложно... Он дурачился, и получалось что-то вроде этого: эта самонадеянность, ребячество... Она нервно поставила чашку, стала вытирать чай, оттолкнула его от стола бедром. Закрадывалось подозрение, что она тут подрабатывает воспитательницей. Он зашёл в её комнату, когда на часах было уже чуть больше десяти часов вечера. — Спишь? — Не то чтобы... — она лениво потянулась, откладывая книгу. — А что? — Да ничего. Просто... я понимаю, каково тебе сейчас, — он забрался в постель и лёг рядом. Его лицо выражало усталость, а пижама с лягушками — остатки ребячества и любовь не обременять себя чем-то особо серьёзным. Она без вопросов укрыла его пледом и провела рукой по влажным каштановым волосам. — Это всего лишь минута слабости... длиною в час, — её голос был шёпотом, тихим, как и всё вокруг. — Да, но... Прости меня за моё дурачество, — он коснулся тыльной стороны её ладони указательным пальцем. — Ты имеешь право вести себя как хочешь... пока это, конечно, не сведёт нас обоих с ума или не навредит, — она улыбнулась, перемещая пальцы с волос на острое ушко, которое опустилось от её прикосновения. Он прикрыл веки, рассыпаясь под её прикосновениями. На удивление, они обнаружили, что оба безмолвно любят ласку — ласку безвозмездную, не имеющую контекста и повода. В этом было много несказанных слов, о том, как они заботятся друг о друге, не обременяя себя ярлыками, принятыми в обществе. От её ладоней ему хотелось плакать — они были нежнее шёлка и невесомее пёрышка. Его пальцы слегка сжали её левую руку, Лилит куснула губу по привычке и склонилась над ним, ощущая на ладони покалывание от поцелуев. Он покрывал ими каждую фалангу, каждую венку и шрам. Это было безмолвным уважением и обожанием. Лилит закрыла глаза, чувствуя волны спокойствия и нежности, проходящие сквозь её тело. Он не ограничился ладонью, поднялся выше, осыпая предплечье мелкими тёплыми поцелуями. Её дрожащие пальцы скользнули в его волосы, она свела брови, ощущая его губы, дошедшие до плеча, чуть стянутую ткань пижамы и холодок на влажной коже. Он смотрел на неё в полутьме, щёки его теплели, а язык пересох от волнения. Он прекрасно понимал, что совершенно испортил всё, но иначе не мог — она пробуждала в нём чувства, сравнимые с ураганом, и он не мог назвать их природу — от восхищения и обожания до несметного щенячьего восторга. Она не дышала. Ей было тяжело и тягостно: она чувствовала это боготворение, и внутри становилось отвратительно. Она не могла дать ему ничего, а он был только рад этим упиваться. Ему ничего и не нужно было, кроме знания, что она расслабляется. Это было несколько эгоистично — он никогда этого не скрывал. Он мог любоваться ею часами, наблюдать за взмахами длинных ресниц, за движениями тонких пальцев. — Нет... — она задохнулась в единственном слове, отстраняясь. Она всегда и всё держала под контролем. Количество продуктов, закупленных на неделю, меню, число носков, падающих из стиральной машинки, и дни, в которые проводилась уборка. Она подвязывала рыжие кудри, чтобы не падали на лоб, и металась по дому в попытках успеть всё. Романтизация быта быстро пропала. Ей захотелось назад — в мир, где всё делают слуги, а магия решает любые проблемы. Но ни слуг, ни магии не было, а она оставалась в старом пыльном доме одна, потому что Стив работал много, чтобы обеспечить себе и своей подруге хорошую жизнь. Лилит тоже работала, но почему-то на неё свалился ещё и дом. — Я устала, Стив, — прошептала она, ложась ему на грудь. — Я не хочу быть женщиной, которая обслуживает тебя и днём и ночью. — Лилит... — тяжело от неожиданности вздохнул он, — о чём ты говоришь? Я готовлю ужин для нас, когда ты занята, я помогаю тебе с уборкой, и вообще есть ещё куча вещей, которые делаю я. В чём дело? — Я знаю. Но недостаточно помочь мне раз в неделю. Я работаю и там и здесь, я... я просто не привыкла. Раньше у меня была магия, был тот, кто делал всё за меня, а сейчас... тяжело, — она говорила нехотя, будто сознавалась в чём-то плохом. Он молчал какое-то время. — Я не хочу, чтобы ты считала себя домохозяйкой или кем-то, кто меня... обслуживает. Правда. Всё, что я делаю, я делаю от сердца. Это лишь физическое проявление моей привязанности. Она прикрыла веки, слушая его голос, доносящийся вибрацией до её ушей. — И я ценю, что ты занялась домом, даже больше, чем ты можешь представить. Я и мечтать не мог жить так. Это похоже... на семью. Лилит продолжала абстрагироваться от его голоса, думая о чём-то, в чём не было никакого явного смысла. Ей попросту было страшно начинать более личный разговор. Он медленно дышал под ней, и она почувствовала, что проваливается в вату тяжёлого сна.