Valkyrie (Блэйд)

Холод. Он был первым и, как смутно понимал Блэйд, стал последним, что он ощущал в этом мире. Ледяная влага промозглой земли медленно впитывалась в разбитые доспехи, смешиваясь с липкой теплотой собственной крови, растекавшейся по примятой копытами траве. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным до самого неба едким коктейлем из запаха свежего железа, болотной прели и смерти. Битва была проиграна. Не просто проиграна — вырвана из груди с клокочущим криком последней ярости, растоптана грубыми коваными сапогами безликих врагов. Вся его жизнь, все его великие и малые победы привели его сюда, на это гиблое, никому не нужное поле, чтобы стать удобрением для червей и пищей для воронья. Блэйд лежал на спине, взирая на низкое, свинцовое небо Севера. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший предсмертные хрипы товарищей и победные, уходящие вдаль кличи победителей. Он не чувствовал ни страха, ни отчаяния. Лишь горькую, оскомину оставляющую на душе пустоту. Пустоту, которая была куда страшнее любой физической боли. Он вспоминал лица тех, кого повел за собой, чьи жизни оборвались сегодня по его воле, по его стратегии. Их тени уже витали здесь, немые укоры, на которые у него не находилось ответа. «И это всё?» — пронеслось в его сознании, слабой искрой в наступающем мраке. Вся его воинская доблесть, вся слава, что гремела по всем фьордам, вся сила, что заставляла трепетать целые деревни — все это оказалось пылью, развеянной по ветру в один миг. Он был великим воином, но что осталось от этого величия? Окровавленные латы и холодная земля под спиной. И тут оглушительный звон в ушах начал отступать, смениваясь другим звуком. Сначала тихим, едва уловимым, словно далекий колокольный звон, доносящийся из-под толщи векового льда. Затем послышался мерный, тяжелый, металлический топот. Не спешный, не суетливый, не человеческий. Это был шаг существа, для которого это поле смерти, этот последний приют павших — был привычным, обыденным пейзажем. Шаг судьбы. Блэйд с усилием, превозмогая пронзающую все его тело боль, повернул голову. Рана на шее огненно вспыхнула, но он стиснул зубы, заставив мутные глаза сфокусироваться. Она шла меж тел. Медленно и величаво. Высокая, облаченная в доспехи, что казались выкованными не в земной кузнице, а из самой субстанции ночного неба и застывшей звездной пыли. Сталь не звенела, а лишь глухо поскрипывала, словно древний лед под ногой великана. Из-под шлема, украшенного стилизованными крыльями ворона, выбивалась прядь волос цвета воронова крыла, отливающая в мертвенном свете синевой. В ее руке, закованной в латную перчатку, она держала длинное копье, и его наконечник источал холодное, фосфоресцирующее сияние, от которого заходились мурашки по коже. Валькирия. Так вот они какие, девы судьбы. Мифы, сказки, которые ему рассказывали седовласые скальды у пылающего очага в далеком детстве, оказались правдой. Но в тех сказаниях валькирии были прекрасными, светозарными девами, несущими павшим героям вечную жизнь и пиры в чертогах Вальгаллы. Та, что смотрела на него сейчас безмолвным взором из-под шлема, была воплощением иной, более древней, жестокой и, возможно, более честной правды. Ее красота была красотой ледника, что замораживает сердце, красотой абсолютного безмолвия, что царит между мирами. В ней не было ни милосердия, ни осуждения. Только неизбежность. Она остановилась над ним, и ее длинная тень упала на его лицо, даря желанную, почти родную прохладу. Блэйд попытался что-то сказать, бросить ей вызов или, быть может, попросить пощады, но из его пересохшего горла вырвался лишь хрип, окрашенный кровью. Валькирия медленно, с неземной, почти сонной грацией, опустилась перед ним на одно колено. Поле, битва, весь мир перестали существовать. Осталась только она. Ее пальцы в холодных, идеально подогнанных латных перчатках коснулись его вспотевшего лба. Прикосновение было как удар обжигающего льда, но за ним последовала странная, неестественная ясность. Острая боль от ран отступила, уступив место всепоглощающему, тяжелому и холодному спокойствию. Он смотрел в узкую прорезь шлема, жадно всматриваясь в ту бездну, что скрывалась за ней, в ту бездну, в которую ему так отчаянно хотелось заглянуть всю его мятежную жизнь. Она не говорила ни слова. Ее молчание было красноречивее любых речей. Оно было вопросом и ответом одновременно. Оно спрашивало: «Ты готов? Ты принял свой конец? Ты исчерпал ту чашу ярости и крови, что звалась жизнью?» И Блэйд понял. Это — не спасение. Это не дорога в шумный пиршественный зал к Всеотцу. Это — финал. Конец пути. Вечный покой. Забвение, которое он, никогда не признаваясь себе в этом, искал на каждом поле боя, в каждой схватке, подставляясь под удары чуть чаще, чем это было необходимо. И эта женщина-смерть, этот холодный посланник небытия, была в его глазах прекрасней всех живых женщин, которых он когда-либо знал. Ее безмолвие было честнее всех данных ему клятв. Ее рука переместилась от его лба к груди, туда, где под разбитой, бессмысленной кирасой едва теплилось, надсадно билось израненное сердце. Холод металла проникал сквозь ткань и кожу, обещая окончательное, благословенное угасание. И тогда он нашел в себе последние силы. Он собрал в легкие остатки воздуха, смешанного с пылью и кровью, и прошептал. Это не была мольба. Не была просьба. Это было признание. Клятва. Принятие. Выдох всей его долгой, утомительной жизни. — Я готов... Пронзи мое сердце, валькирия. Глаза в темной прорези шлема, казалось, вспыхнули на миг холодным, бездонным синим огнем, будто отозвались на его призыв. Она медленно, с торжественной неспешностью, подняла свое копье. Свет от его наконечника, ослепительный и леденящий, озарил все его существо, выжигая дотла последние воспоминания о боли, ярости, тоске, о пустоте и сожалениях. Стирая все. Оставалась лишь она — его прекрасный, безмолвный и единственно желанный проводник в никуда. Он не видел самого удара. Не слышал звука, с которым сталь рассекает плоть. Лишь ощутил пронзительный, абсолютный, всезаполняющий холод в груди, который на одно неуловимое мгновение стал острее и яснее любой испытанной им боли, а затем... растворился, унося с собой все. Тьма приняла его без упреков, без сожалений, без прошлого и без будущего. И последним, что он ощутил, прежде чем его сознание исчезло навсегда, был легкий, едва уловимый, горьковатый аромат зимних цветов, тех, что не растут на грешной земле смертных.