Eye for an I (Анакса)

Боль была единственным, что удерживало его в реальности. Резкая, и рвущая в плече, где торчала стрела, сломанная у наконечника. И тупая, пульсирующая в левой глазнице, пустой и залитой чем-то липким, что уже перестало быть кровью и стало просто сгустком темной жидкости. Все остальное — крики, лошадиный топот, треск горящих повозок каравана отступило, превратилось в далекий, невнятный шум. Остался только лес и уже немного привычная боль. Анакса не помнил, как бежал. Он падал, сползал по склонам оврагов, цеплялся руками за колючий валежник. Слепой нстинкт гнал его прочь от того места, где закончилась прежняя жизнь. Теперь, когда адреналин отступил, он лежал на подушке из мха, вглядываясь в синеватый сумрак единственным уцелевшим глазом. Он умирал, и лес, казалось, уже чуял это. Воздух, густой и влажный, пах прелыми листьями, грибной сыростью и терпкой полынью — запахом смерти и забвения. Где-то совсем рядом, за стеной папоротников, хрустнула ветка, а в голове пронеслись самые страшные мысли. Волк? Кабан? Неважно. Конец был неизбежен. Он умрет здесь, в грязи, так и не увидев высоких шпилей Академии, не показав никому, что он чего-то стоит. Отчаяние, холодное и тошнотворное, подкатило к горлу. Он закрыл глаз, готовясь принять свою участь. И тогда он услышал Песню. Не голос, а именно песню — тихий, мелодичный напев без слов. Она рождалась из шелеста листвы, из журчания невидимого ручья, из скрипа сухих веток. Она была похожа на колыбельную, которую ему пела мать в далеком детстве, но в ней были и нотки чего-то дикого и отчужденного.   Анакса открыл глаз. Она выплывала из-под сент огромной, раскидистой плакучей ивы, чьи длинные, тонкие ветви, словно зеленые водоросли, касались земли, образуя тенистый шатер. Сначала это было лишь движение в узоре закатного света, плавное и текучее. Затем обрисовались контуры женской фигуры, но лишенные человеческой мягкости, будто эта фигура и вовсе была одной из ветвей.  Ее кожа была матово-бледной, не просто белой, а цвета старой слоновой кости, испещренной легким, ажурным узором, словно прожилки на мраморе или мельчайшие трещинки на высохшей глине. Эти прожилки отливали слабым серебристо-зеленым цветом, будто под кожей струилась не кровь, а березовый сок. Волосы, черные как смоль и тяжелые от влаги, ниспадали водопадом до самых бедер, сливаясь с тенью. В них были вплетены живые, бледно-голубые цветы и гибкие плети плюща, обвивавшие ее шею и руки.  Но главное — ее лицо. Утонченные, хрупкие скулы, бледные губы и глаза. Невероятно большие, миндалевидные, заполненные сплошным изумрудным цветом, как два полированных малахита. В них не было ни жалости, ни злобы. Лишь бездонное, холодное любопытство, с каким смотрят на барахтающуюся в воде муху.  Она скользнула к нему, не идя, а словно плывя над самой землей. Ее ступни, узкие и бледные, лишь чуть касались мха, и Анакса увидел, что ее пальцы слишком длинны и гибки, а ногти похожи на кусочки черного дерева. — Раненый птенец, — ее голос был шепотом, но он разносился по всему лесу, становясь его частью. — Мир людей ранил тебя. Он отнял у тебя солнце. Она опустилась перед ним на колени. От нее пахло озерной водой, влажной корой и медом, настоянным на хвое. Ее холодная рука коснулась его лба, и мучительный жар в теле на миг отступил, сменившись леденящим, но блаженным спокойствием. — Я могу утолить твою боль, — прошептала она, и ее зеленые глаза пылали в полумраке. — Я напою тебя водой, что затянет раны. Я проведу тебя сквозь чащу, что не пропустит твоих преследователей. Я верну тебя к твоим каменным стенам. Она говорила, и он верил. Верил каждой клеткой своего измученного существа. Это была не надежда. Это была истина, древняя, как сами холмы. Вот только он понимал, что за её доброту придется заплатить.  — Какова цена? — выдохнул он, и его собственный голос показался ему хриплым карканьем. Ее губытронула улыбка, совсем крошечная, подобная трещинке на фарфоре. — То, что ты больше не сможешь видеть как раньше, дитя. Твой взгляд на тот мир. Мне всегда было... интересно. Как вы живете. Что чувствуете. Зачем убиваете свою мать. Я дарую тебе жизнь. А ты оставишь мне свой глаз. Чтобы я могла смотреть. Чтобы я видела твою жизнь. Его свет станет моим окном в вашу суету. Ужас, леденящий и бездонный, сковал его. Отдать часть себя? Сделать свое уродство вечным, осознанным договором? Но тут из чащи донесся низкий, протяжный вой, от которого кровь стыла в жилах. Выбора не оставалось. Смерть тут, в агонии, или жизнь — с вечным, внутренним наблюдателем. Он не смог вымолвить ни слова, лишь кивнул, захлебываясь собственным отчаянием и облегчением. Дриада наклонилась. Ее черные, как смоль, волосы, пахнущие озерной глубиной, упали ему на лицо, отрезая от мира. Ее тонкие, холодные пальцы коснулись его разбитой глазницы. Боль, невыносимая и острая, пронзила его на миг, заставив вскрикнуть, а затем утихла, сменившись странным, пустотным холодом. Он почувствовал, как что-то тяжелое, словно кусок отполированного речного камня входит в пустоту и прирастает к ней, становясь частью его плоти. — Теперь мы видим друг друга, — прошептала она, и в ее бездонных зеленых глазах мелькнул отблеск,  словно в них на миг отразилось его собственное, полное ужаса лицо. Она помогла ему встать. Свежие раны на теле стянулись тонкими, розовыми шрамами. Слабость никуда не делась, но это была слабость живого, а не умирающего тела. — Иди, — сказала она, указывая рукой вглубь леса. Ветви ивы позади нее сомкнулись, скрывая ее. — И помни. Я всегда с тобой. Анакса побрел по указанной тропе, чувствуя, как новый, чужой глаз под повязкой не болит, а лежит тяжелым, холодным грузом. Он был спасен. Но он понимал, что его спасение было лишь началом сделки. Он нес в себе вечное напоминание о лесе и том, что жизнь его сохранили лишь по чьей-то прихоти.