***

      Каз как обычно сидел в своём кабинете, перебирая бумаги «Клуба Воронов». За окном было шумно. На Кеттердам опускалась ночь и город оживал. Его мысли, которые он так отчаянно пытался собрать к доходам, вновь и вновь улетали куда-то далеко и взгляд возвращался к пристани. Причал 22 пустовал. Одиночество кабинета (сегодня он решил работать наверху, а не в норе Хаскеля) ясно ощущалось. Закрытое окно и дверь не пропускали шум снизу. Каз хотел быть один. Это чувство приходило к нему часто. С того самого отъезда Инеж.       Её корабль «Призрак» ушёл в море полтора месяца назад. Она ловила работорговцев, спасала таких же как она. Пойманных, лишившихся права на своё тело, распавшихся на куски. Она помогала им. Хотела искупить вину перед Святыми? Или мстила за украденное детство? А Каз ждал. Смотрел на причал, надеясь следующим утром увидеть там корабль, но место было таким уже пустым. Ожидающим своего Призрака.       Каз поднялся из-за стола. Раненая нога болела. То ли от холода наступающей осени, то ли потому что он практически не давал ей отдыха. Он действительно практически не спал и не ел. Лежал, глядя на тени на потолке, и думал… Если бы все те картинки, которые он представлял стали возможными, всё бы было по-другому.       Часто Бреккер представлял, как касается чёрных волос Инеж, наматывает косу на кулак, а потом… Он представлял, как будет целовать её, чувствуя губами чужую улыбку, думал про блеск чёрных, как его душа, глаз. Думал про кожу цвета жжёного сахара. Нежную и шелковистую. Хотелось, чтобы она была здесь, прижимать её к груди. Просто обнять. Но их любовь была совсем другой. Взгляды, которыми они обменивались, могли растопить целые поля фиерданского льда. Эти взгляды были самым интимным и близким, что они могли себе позволить.       Они оба были сломлены. Вместе. Каз, каждый раз касаясь её, видел, как Инеж пугалась. Он помнил, что её тело напрягалось само собой. Она боялась снова чувствовать мужские руки на себе, слишком живы были воспоминания о Танте Хелен и Зверинце.       И смотря на её страх, Каз ясно ощущал, как холодная вода захлёстывает его снова, а скользкое тело Джорджи вновь появляется под пальцами.       Каз снял рубашку. На правом предплечье был набит ворон, склонившийся над чашей, а выше, на плече буква «Р». Ритвельд. Если бы парень, что смотрел на него из зеркала был Ритвельдом, у него были бы шансы. Если бы не детская наивность, он бы смог стать обычным. Или Бочка бы его убила.       На столе лежало письмо, выведенное тонким девичьим почерком. Оно было коротким, но Бреккер мог поклясться, что чувствовал её улыбку. Письмо начиналось тремя словами. «Я возвращаюсь, Каз». Ни подписи, ни имени. На случай, если письмо перехватят. Эта записка пришла вместе с Шуханским судном три дня назад. Он точно знал, чей это почерк. Инеж приезжала завтра.       И Каз готов был пожертвовать всей грёбаной Бочкой, чтобы солнце взошло чуть-чуть быстрее. ***        Утром у причала 22 стоял корабль. Паруса «Призрака» были сложены, волны неожиданно спокойного моря обмывали и качали на себе палубу. Каз поднялся с кровати, опираясь на трость и взглянул в окно. То было открыто. Он ждал своего Призрака.       Письмо Инеж было правдой.       И Бреккер ждал, неожиданно терпеливо для себя, каждой частичкой души вслушиваясь в звуки улицы и Клуба Воронов. Как будто бы он сможет услышать её шаги. Нет, услышать Каз не сможет, но именно он умел всегда чувствовать её присутствие. Он вернулся к работе, думая, что это хоть как-то заставит его отвлечься от назойливых мыслей. Но нет, Инеж из его головы выходить не хотела, эти чёрные глаза всплывали в памяти постоянно. Она всегда умела говорить глазами. Со временем Каз научился прятать в глубине зрачков эмоции, а вот Инеж — нет. Он всё ещё помнил, как одного взгляда хватило, чтобы лишиться её.       Порой Бреккер представлял, как они с ней гуляют по шумным улицам Кеттердама и как он берёт её за талию, прижимает к себе и целует губы. Порой он представлял, что она в этой комнате, как обычно сидит на подоконнике и выслушивает его планы. Обычно она молчала или кормила ворон. Но даже тогда было не так одиноко. Часто Казу казалось, что Инеж подвластна тишина. Призрак умела создавать тишину, которая действовала на нервы, а могла молчать так, чтобы в этом месте хотелось быть подольше. Когда-то Каз сказал, что зашил бы рты всем на свете, будь у него такая возможность. Тогда он ошибся. Всем, кроме Инеж.       Солнце поднималось выше над горизонтом, корабль был всё так же на месте, но стены вновь давили на Каза. Он снял перчатки и положил их рядом с собой, долго рассматривая бледные руки. Его проклятие. Оставить прошлое было не так и просто. Забыть Джорджи, забыть его обезображенное чумой тело он не мог. Каз не хотел, чтобы когда он прикасался к Инеж это чувство возвращалось. Почему он не может сделать это.       В конце-концов, если бы это было возможным, стены не молчали бы так громко. — Здравствуй, Каз, — грязные руки поднял голову. Инеж сидела на подоконнике и улыбалась. Чёрные волосы, сплетённые в тугую косу блестели из-за осеннего солнца. Девушка улыбнулась, совсем чуть-чуть, подойдя к нему.       Каз почувствовал, как она мягко коснулась его руки. Тошнота подкатила к горлу, вода захлестнула его и не давала даже шанса на вдох. Но он пересилил себя. И медленно, невыносимо долго, переплёл между собой их пальцы. Они научатся. Когда-нибудь. Каз видел, что ей страшно. Подсознательный, животный страх и инстинкт спасения самого себя. Инеж сжала его ладонь ещё крепче. Каз вдохнул, глубоко, подавив в себе всё, что приносит боль. Она посмотрела в его глаза. Каз улыбнулся, только лишь уголком губ. Это было гораздо больше, чем слова. Это было гораздо больше, чем поцелуи или часы занятий любовью. Это было порождение молчания стен. Этого взгляда могло хватить, чтобы разрушить всю Равку. Это было сильнее, чем сила гришей или действие юрды.       Представлял Каз гораздо больше, чем они могли себе позволить. Но даже так, даже взглядом, даже на расстоянии, Каз любил Инеж. Ждал её. Высматривал корабль. Приходил на пустующий причал.       Он ненавидел одиночество. Тишина была слишком громкой и слишком сильно давила на него. Он, как никто другой знал, какими громкими бывают стены.