Троллейбусный парк

1. Три сизых и белых пушинки был соединены в цепочку и заканчивались красной точкой. Воробей подскочил и стал клевать мясную точку. Хозяин пушинок когда-то ходил по детской площадке, дёргая по голубиной привычке головой. Воробей склевал красное и упрыгал с резинового покрытия детской площадки в траву газона. Там рос клевер, такой высокий, что голова воробья то появлялась, то пропадала под листками и только видно было, как они дёргаются там, где он прыгает. Три других воробья рылись в рыхлой земле высокой и круглой бетонной тумбы на углу детской площадки, доставая из земли семечки не больше игольного ушка, что нароняла трава. Тесная детская площадка во дворе дома вся была укрыта тенью от берёз. Сверху в ветках берёз возился невидимый отсюда дрозд с пятнастой грудкой. Что ему было здесь делать? Ему надо было бы лететь к торцу дома, за которым росло настоящее дерево рябины с очень плотной кроной. Там уже поспели ягоды и сделались светло-рыжими. Ему бы следовало сесть на тонкие, качающиеся ветви и среди листвы, расходящейся зелёными пальчиками, тянуться к грозди и брать ягоду носом-пинцетом до того, что она начнёт площиться и затем сдёргивать её с черешка. Но упрямый и невидимый дрозд продолжал возиться на берёзе перед фасадом пятиэтажного дома. Дом стоял параллельно улице. За ограду во безлюдный двор с улицы въехал почтальон на велосипеде. Дрозд затих. Почтальон проехал по проезду, рассекавший скверик, протянувшийся во фронт всего двора вдоль улицы, вильнул направо, подъехал к подъездной двери, остановил велосипед и соскочил с него. Подошёл к металлической двери, маслившейся под солнцем коричневой краской. Фасад кирпичного дома был крашен белой побелкой, которую ещё больше пробелило солнце. Хотя от детской площадки и скверика дом был отделён совсем узким промежутком асфальта, солнце доставало до стены дома. Солнце стояло высоко. Почтальон набрал код на домофоне подъездной двери, прошёлся пальцами по кнопкам-выступающим цилиндрикам — у почтальонов были коды от всех подъездных дверей города. Под его пальцами замок кричал птичьим голосом. Дверь закрылась за почтальоном и замок издал последнюю предупреждающую трель. Дрозд опять стал возиться и на площадку упала сухая берёзовая серёжка. Ртутные лужицы света на резиновом и цветном покрытии детской площадки оставались неподвижны — ветра не было и листва не двигалась, тени не шевелились. За высокими окнами дома, покрытыми старой пылью, никто не показался. Было очень жарко, жара давила. 2. У Арсения Никифорова внезапная проверка перед выходом на линию обнаружила в крови самокатчиков. Стоит вопрос об увольнении в связи с утратой доверия. Общее собрание 11:30 зал. Объявление было напечатано на листе бумаги а4 и в углах проколото шпажками кнопок. Пластиковые рукоятки всех кнопок были разных цветов: одна зелёная, другая красная, ещё яично-желтая и четвертая синяя. Лист был приколот к двери. Старое здание о двух этажах примыкало к гаражам слева, образуя левое крыло каре троллейбусного парка. Площадка перед длинным и многоворотными троллейбусным гаражом была безлюдная. Ворота гаражей закрыты. Административные здания образовывали разомкнутое со стороны выезда каре. Второе такое же здание стояло присоединялось к гаражам справа. Сам выезд был отгорожен от города кирпичной белёной стеной забора. Его ворота были, теперь уже давно, закрыты наглухо. Асфальтированная площадь перегрелась под солнцем. * Дальнейший рассказ следует протоколу заседания. Протокол составила Маша Молева. Поскольку она дура и страдает тревожным расстройством, сочетанным со скрываемой от самой себя манией величия, она поставила свою подпись на последней странице, хотя протокол подписывают только члены президиума. В связи со сказанным просьба отнестись снисходительно к качеству протоколирования. Заседание открыто 11:30. Зал полон. Общая явка имеется, всего 87 человек. На сцене стол президиума и члены президиума, все 5 человек. Остальные расположились в зале на стульях с ножками из никелированного гнутого металла, сиденья и спинки с мягкими подушками, обтянутыми серой материей. Задки спинок и низ сидушек из чёрного пластика корытцем. Слово представляется Валерию Михайловичу. Валерий Михайлович: - Уважаемые работники 14го троллейбусного парка! Да что там! (пауза) К чёрту официоз! Сглатывает. - Братья и сёстры! Сегодня утром была проверка перед выходом на линию водителей. Да, мы давно уже не выезжаем на маршруты! Но мы чтим традиции! И что же! Делает паузу, ему явно не хватает воздуха: - У Арсения Никифорова в крови обнаружены самокатчики! Стоит за столом, касается кончиками пальцами столешницы, большой палец на левой руке дрожит. Молчит, вдыхает воздух, обводит глазами зал. Устанавливается особая тишина. Все молчат. На переднем ряду сидит толстый и одышливый слесарь, его слышно. Валерий Михайлович наконец лезет в правый карман штанов, что-то тащит, оно цепляется за ткань. Это телефон. Валерий Михайлович: - Давайте-ка я напомню, как всё начиналось. Заглядывает в телефон: - Я вам зачитаю. Карябает пальцем по экрану, скроллит. - Всё началось с того, что мы нашли и начали читать телеграм-канал «Радужный демон». Я вам прочитаю, что писал пророк и учитель. Наконец, справляется: - Вот. Вот что писал учитель: В бар вошли кот Кропоткин, такса с вислыми ушами и Ада Лавлейс, любительница выпить коктейльчик. Она оглянулась. Полутёмный зал, деревянные панели, декорации английского паба. За одним из столиков сидели три крота. Большие ладони, хорошо приспособленные грести землю. Крот встал, сделал полушаг и взял с соседнего стола прибор с перечницей и солонкой. Повернулся к своему столу, поставил за него прибор. Сел и стал солить, а потом густо перчить гору жёлтого картофеля фри на тарелке. Три высоких кегельных бокала пива с женской талией. Большие ладони. Очень большие. Ада Лавлейс никому не рассказала, что с ней сделали почтальоны. Хорошо, когда можно выпить коктейльчик. Валерий Дмитриевич берёт стакан воды, отпивает, ставит стакан на стол. - Учитель нам открыл двери в душу человека. Он учил: (читает) Моя душа цирк зверей. В ней есть лев, гривой потрясающий; дрессировщица с голыми ногами и голыми руками в бардовом и лиловом трико в облипку, вся в блёстках и с широкими бёдрами под узкой талией песочных часов; звери, показывающие фокусы — шапито! Придёт срок и звери сбегут, а полог шатра медленно упадёт на меня сверху и я умру. Валерий Дмитриевич умолкает и обводит глазами зал. Головы не двигаются. Тишина сжалась. - После того, как он открыл двери нашей души, мы казнили директора троллейбусного парка, закрыли ворота троллейбусного парка и заняли осадное положение. И вовремя! Почтальоны, про которых он нам открыл правду, уже давно распространяли самокатчиков и творили безобразия, но тут они вошли в союз с начальниками муниципалитетов, и стали сажать людей на мясные поезда и — отправлять в Китай! На кого не хватало рефрижераторов, тех заталкивали в вагоны, а в конце пути их ждали китайцы. И - ... Валерий Дмитриевич широко махнул рукой сверху-вниз. - Так продолжалось до тех пор, пока почтальоны не напали на чиновников муниципалитетов и сторотая толпа почтальонов с вертящимися ртами не загнала последнего по коридорам муниципалитета. Да что там говорить! (пауза) Громко (кричит): - После всего этого у Арсения в крови самокатчики! Шум в зале. Выкрики с мест. Головы качаются. Порядок восстановлен. Валерий Михайлович делает предложение: - В связи с утратой доверия уволить Арсения Никифорова: положить его на площади перед гаражами под фанерные щиты, на них сесть президиуму и всем поместившимся и пить чай, пока не задохнётся от давления на грудь. Голосование: - 87 за; - против нет; - воздержавшихся нет; Решение принято единогласно. Когда опустились руки голосовавших, закончился подсчёт голосов, и результат внесли в протокол, Михаил Иванович уже давно сидел за столом президиума, наклонясь корпусом вперёд и подставив ноги под стул наподобие части буквы Z без нижней перекладины и штанины задрались снизу и была видна волосатая кожа над носками. Михаил Иванович, зав.столовой оделся к собранию по-праздничному: синие отутюженные костюмные брюки, чёрный узкий ремень, кожаные чёрные туфли с носком, перфорированным в мелкую дырочку, серая рубашка, засыпанная премелким синим горохом. Сухощавый Михаил Иванович быстро встаёт: - Товарищи! Я делаю предложение как зав.столовой! Мне больно смотреть, как питаются наши работники. Едят, что нам удаётся раздобыть на складах в рейдах по городу. Сегодня иду по столовой, смотрю, а что едят: в тарелках короткие серые макароны, перемешанные с морщинистыми пельменями — а нет другого. А ведь Арсений Никифоров это драгоценные калории мяса! Прошу голосовать: сдать его после казни на кухню. Шум, оживление в зале. Движение голов. Реплики. Предложение поставлено на голосование: - 80 против; - 2 за; - 5 воздержавшихся. Предложение отклонено. Патлатый Миша давно сидел среди людей и вид у него был, как обычно: будто он с круглыми глазами прислушивается к своим мыслям, как к тиканью часов бомбы, и вот-вот его тело произведёт ту, окончательную мысль. Сегодня он не пах. Вера Николаевна, начальница АХО, настрого приказал ему принять душ перед собранием, а то — пригрозила она — она скажет кому надо и его выведут из зала. Миши прибился к троллейбусному парку и давно, ещё до революции и осады, и до того, как все сотрудники остались жить в троллейбусном парке, стал жить в административном здании. Работал он сисадмином, впрочем, в чём его работа заключалась конкретно, кроме установки пиратских копий программ на компьютеры, никто не знал, а директор посылал его к метро купить уже активированные сим-карты у таджиков на неизвестных абонентов. Миша встал и сделал предложение: (предложение отредактировано, так как Миша, как обычно путался и мялся) - Прошу отдать Арсения Никифорова на кухню, а Михаил Иванович сделает мне котлетки. Голосование: - 61 против; - 15 за; - 11 воздержались. Предложение отклонено. Реплику подаёт Вера Николаевна, начальница АХО: - У него в комнате Георгий Дмитриевич никак унитаз поставить не может, и заглушки на сливе нет - пахнет оттуда! Пожалейте уже его, отдайте ему Арсения на котлетки. Все смотрят на Георгия Дмитриевича. Георгий Дмитриевич, невысокий, седой и худой пенсионер, отвечает за содержание зданий в троллейбусном парке. Сидит, заложив ногу за ногу. Известно, что пишет стихи в тетрадку и прячет её в сейф. От революции старался уклониться до последнего, присоединился, только когда все собрались в одну команду и пошли к кабинету директора. Известен тем, что директор несколько раз приказывал ему поменять перегоревшие лампы в диспетчерской, а Георгий Дмитриевич не менял до тех пор, пока директор не пришёл в диспетчерскую и не встал под лампами и стоял до тех пор, пока не принесли стремянку, расставили, слесарь поднялся и поменял лампу. Всё это время директор стоял рядом и заставил стоять рядом Георгия Дмитриевича. Георгий Дмитриевич поводит перед собой ладонями обеих рук, словно по плоскому стеклу и что-то объясняет президиуму. Президиум ставит предложение на голосование повторно. Голосование: - 59 за; - 25 против; - 3 воздержались. Принято решение отдать Арсения Никифорова после казни на кухню на котлетки для Миши. 3. Наконец-то началась третья и предпоследняя часть нашей истории. Давно уже унесли задохнувшегося Арсения, и сейчас трупное окоченение сковало ему ладони в грабли-пригоршни с длинными зубцами-пальцами — перед смертью он задыхался и всё пытался что-то сделать. После казни его положили в холодную и тёмную подсобку-чулан у кухни. На улице же было жарко, облака собирались и собирались в высокие горы со световыми колодцами, прорубленными в них. Солнце продолжало светить в них отвесно прожектором вниз. Наконец, к вечеру начался дождь, а вскоре и ливень. Воздух побелел от воды. Дрозд давно улетел с берёзы, напоследок показав белые перья, прятавшиеся до того под крыльями. Рябинное дерево, росшее у торца дома, у него ствол был наклонный, а на уровне головы снова делался вертикальным — намокло. Но кора на наклонной части ствола, обращённая кверху, осталась сухой — листва у дерева была очень плотной. Кора же, обращённая на наклоне книзу, сделалась тёмной — её смачивала вода, сбегавшая по стволу. Кусты у дома, с белой каймой на зелёных листьях, вздрагивали острыми листьями от крупных капель дождя, как котята ушками, это уже дождь заканчивался. Теперь капли падали всё реже и реже. Вот и дождь кончился. Наступил вечер и стемнело. Зажёгся фонарь над дверью из здания, стоявшего слева от гаражей. Дверь выходила из полуподвала и сразу вниз от неё и в глубь здания вела короткая лестница. Над дверью горел фонарь и оставлял на красной кирпичной стене белое пятно и зеркальный блеск на тёмном асфальте под дверью. За дверью и слева внизу лестницы была дверь в туалет при входе. Из глубины здания вышли две молодые девушки, закрыли за собой внутреннюю дверь и остановились у туалета. Это были диспетчерши. Все теперь старались соблюдать и делать всё, как было до революции. Обе тщательно причесались перед выходом, у обеих были длинные русые волосы, разглаженные плойками, они взяли и надели через плечо маленькие сумочки, кажется, это был «Mark Jacobs», накрасились и пошли домой, то есть через площадь в другой корпус, где были их комнаты. Обе были одеты в светлые и синие джинсы, одна была одета в темно-тёмную багровую недлинную футболку, почти чёрную, другая — в белую. Обе девушки остановились у туалета. Одна передала свою сумочку подруге и скрылась в нём. Подруга одела её сумочку вдобавок к своей, но уже на другое плечо. Потом они поменялись и теперь уже другая подруга стояла у двери туалета с двумя сумочками, переданными ей разом. Когда они вышли из здания и пошли через площадь, наполненную бликами света на тёмном мокром асфальте, у одной длинные волосы оказались на спине под ручкой у сумки. Она забыла их вынуть, надевая сумочку. Сзади они смотрелись очень смешно. Вообще, женщины очень смешной пол, низкорослый и широкопопый, оттого всё пытающийся увеличить свой рост и подчеркнуть линию ног — для этого они носят туфли с каблуками и одевают тёмные колготки. Да и большая попа на высоких ногах смотрится, как тело бокала на длинной тонкой ножке, в отличии от природных коротких женских ног, на которых она бубз — бубзом. Сейчас же на девушках были кроссовки, джинсы оверсайз, футболки. Девушки были слегка полненькие и крупнопопые. Девушки всё уходили через площадь и через темноту, показывая спины. У одной длинные и почти золотые волосы всё так же оставались перехваченными под лопатками ручкой сумочки поверх. * Настала ночь и с ней полная темнота, которую только кое-где пробивали фонари. У стены, образующей ограду троллейбусного парка, на высоких малярных козлах дежурил слесарь Николаевич. Николаевич всегда обманно молчал при общем разговоре и после что-то такое вставлял в разговор. Ночью следовало дежурить и высматривать с козлов поверх забора, чтобы почтальоны не подобрались к троллейбусному парку по темноте. Настал срок сменять Николаевича и из здания вышел Дима. Дима был молодой студент вечернего отделения, когда ради какого-то заработка он пошёл работать секретарём у директора троллейбусного парка. Директор назначал совещания — всегда на конец рабочего дня, а сам, запершись в кабинете, потихоньку пил. У его дверей в приёмной на диване сидели работники, которым он назначил явиться на совещание и всё дожидались, а он не принимал. Шло время, подходил конец рабочего дня, все хотели домой, а совещание никак не начиналось. Дима брал большие настольные часы со своего стола и начинал с ними в руках плясать вприсядку перед собравшимися и показывал глазами на дверь директорского кабинета. Тут оживал телефон на столе — директор звонил из кабинета в приёмную. Дима сейчас же ставил часы на стол, делался образцовым и брал трубку — Да. да. — твёрдо говорил он. Будет сделано — самым деловым тоном говорил он в телефон и прижимал трубку к уху. Когда назрела революция, он не захотел присоединяться и собрался сбежать из троллейбусного парка, но поздно — ворота уже закрыли. Когда восставшие пришли в кабинет к директору и директор понял, зачем пришли, лицо директора ожило тиками, многими и разными. Один зажил под кожей над правой губой, другой под левым глазом, третий на лбу. Очень неожиданно, как будто лицо стало жить отдельной жизнью, но какой-то жизнью лоскутной куклы. После казни директора бежать стало совсем некуда и Дима так и остался. Дима забрался на козлы и сел по-турецки напротив Николаевича. Николаевич сидел так же и курил. Сидели долго. Николаевич отчего-то не уходил, хотя его смена закончилась. — Откуда у него самокатчики? — сказал Николаевич — ведь парк закрыт и с почтальонами никто не общается. Потом опять долго молчали. Кончик очередной сигареты, если присмотреться, был не просто багровый, а с чёрными штрихами, секшими пирамидку кончика. Через ночь подкрадывалась прохлада. Огонёк сигареты мерцал. Дима сказал: — Пророк последнее, что написал в телеграм-канал перед революцией, перед тем, как замолчать, что после на всех, как на котят, сбросят пифтону бомбу. Ты понял, что такое пифтона бомба? — Нет — ответил Николаевич — никто не понял. Он не написал. Пророк после этого замолчал. @helloyauthor