8.

Она удивилась, когда открыла глаза. Очертания стен, каменной кладки и выступов проступали из мрака, складываясь в ясную картинку. Никаких запахов. Полежав еще немного без движения, она вдруг поняла, что не дышит. Присев, вжала ладонь в грудь, чтобы проверить, и ужаснулась. Впалая грудная клетка, тонкие ребра и кости рук, обмотанные и стянутые сухой черной кожей. Шум воды. Частый-частый стук крохотного сердца, не одного – нескольких десятков. Толстый гладкий хвост мазнул по ее ноге. Толстая крыса прошмыгнула мимо нее и не с первой, но третьей попытки водрузила свою тушу на камни с другой стороны пересохшего стока и уставилась на ожившую, пожалуй, слишком осознанным взглядом. Черные глаза-бусинки и кожистые лапы раньше внушали ей отвращение, но теперь она воспринимала крыс иначе. Перед ней была круглая груда мышц, нервов и кровяных сосудов, облепивших крохотное сердечко. Чуть пригнувшись, чтобы не вызвать у зверька лишних опасений, она неосознанно обнажила клыки. «Не спеши, он тоже по-своему талантлив». Она осмотрелась. Из-за эха не было понятно, откуда он говорит, но это был Джеймс — или как его на самом деле зовут. В каждой тени, в каждом клочке этой бездонной темноты он наполнил ее собой и окунул в леденящую пустоту, которая снилась ей только в кошмарах. — Ты использовал меня. «Я исполнил твою мечту». — Бред! Чтобы мимоходом задеть какого-то парня и угробить кучу людей? «Ты была восхитительна. Это стоило каждого вложенного усилия — увидеть, как ты засияла». — Не ври больше! — она поднесла руки к лицу, рассматривая обугленные костяшки пальцев. Нехотя, с опаской коснулась лица. — От меня ничего не осталось… Ничего… «Ты обрела гораздо больше». Вложив остатки сил, что в ней были, она закричала, больше проверяя, на что способна мумия, заменившая ее тело: — Да что ты понимаешь?! — О, поверь, могло быть гораздо, гораздо, гораздо хуже. Джеймс выступил из тьмы, оказавшись перед ней. Она смотрела в его испещренную физиономию, широко раскрыв глаза. Серое лицо трупа с глубокими чернеющими отверстиями, будто яблоко, насквозь проетое червями — кошмар трипофоба. Такое должно было ее ужаснуть, свести с ума, если он действительно существует, а не напялил какую-то хэллоуинскую маску. Но почему-то он совсем не казался ей пугающим. Она задумалась, постепенно осознавая, что у нее внутри больше не было чувств. Скорее рационализировала, что должно вызывать у нее отвращение и страх, и воспроизводила нужную реакцию в соответствии со своими привычками. Только вот, глядя на Джеймса, она испытывала почтение и обволакивающую нежность — как будто встретила любимого родственника после долгой разлуки. Он поднес огромную руку к ее подбородку, совершенно не брезгуя обугленным лицом. Она обожала его, ненавидела и любила сильнее всего на свете, и при этом была абсолютно ему предана. — Как же мне тебя называть, раз и с Даяной теперь покончено?.. Его хриплый низкий голос поднял в ней волну странного возбуждения. — Я полюбил твое настоящее имя. Никак не могу думать о тебе в отрыве от той, с кого все началось. Моя Шарлотта. Но подойдет и кличка. Лотта, Шелли, Шолла, — он позволил оплести себя руками, обнял ее, как растерянного ребенка, и бережно гладил по голове без единого волоса, лишь с обрывками черноты вместо кожи. — Тень… — Он усмехнулся. —Да, Шадоу-Шелли. То, что нужно. Он склонился, уткнувшись лбом в ее оплаленную макушку, и с улыбкой поднес запястье к ее обнажившимся клыкам. Согревая пустое нутро по следам кровяных сосудов, все ее тело наполнила истинная любовь.

***

Через пару ночей он захотел ей кое-что показать. Два трупа были перед Шоллой. Один — неподвижный на столе в палате закрытого на ночь морга, второй — сбросивший с первого простыню. И она превосходно вписывалась в такую компанию. — Кто это? Джеймс ответил: «Даяна Грей» с такой обыденной интонацией, будто зачитал, что сегодня на ужин. «Даяна» была ее роста и комплекции, насколько можно было понять по ее стянутым черной кожей костям, изуродованным огнем, в котором они обе погибли. Глядя на нее, Шелли хотела думать, что это кто угодно, но только не Мэл. — Я бы хотел, чтобы у нас не было тайн друг от друга. Это очень важно, чтобы я мог защищать тебя, а ты — прикрывать мою спину. Считаю, что ты должна знать, как все кончилось в этот раз. — Я и так знала. Я была там. — На одной из ролей, да. Но я провел тебя за сцену. Лицо Мэл всплыло в ее памяти, улыбающееся и восторженно-удивленное. Шолла много практиковалась, чтобы научиться иллюзиям-маскам Джеймса, но они не давались легко. Отведя взгляд от неузнаваемого тела, она снова попробовала стать Мэл. Рыжие волосы, веснушки, татуировка на плече. Когда она закончила, Джеймс выглядел впечатленным — насколько она приноровилась толковать выражение этой изуродованной головы. — Прекрасно. Как и Вирджиния. Должно быть, Даяна не выходит, потому что ты не так хорошо помнишь ее оболочку. Это нормально. Я тоже так и не вспомнил, как выглядел… Раньше. Это казалось забавным. Ею же созданные образы покинули ее навсегда. Совсем как минувшая молодость, исчезающая во времени, страх всех людей. Но Шолле он больше не грозил.

***

Шелковый платок прикрывал убранные волосы, как и всю голову, плотно прилегая к ее ушам и шее. Какая еще девушка наденет большие солнечные очки, закрывающие большую часть ее идеального лица, когда на улице даже не утро, а глубокая ночь? Только дива, тайно сбежавшая на прогулку по тускло освещенным улицам и манящим рядам ярких кафе вдоль чайна-тауна. Должно быть, актриса или настоящая кинозвезда, не желающая быть узнанной простыми зеваками. Ему повезло стать частью ее тайны, ведь он простой журналист, нет, даже не журналист — на этот раз скажет, что он поставщик какого-нибудь крутого продюсера, чтобы она восприняла его серьезно. — Но кто вы, дорогая? Как вас зовут? — Разве это важно? — Она улыбнулась, утягивая его в темный и неприметный закоулок между мусорками и закрытой лавкой мороженщика. — Я та, кого ты ждал всю свою жизнь. Привлекла к себе, отворачиваясь от поцелуя, и склонилась к его шее.