(Не)идеальная

Алёнка улыбается и машет скорченной ладошкой, прячет себя за белёсыми зубами. Алёнка всё понимает и улыбается — улыбается лживо, нерадиво, болезненно разрываясь на части внутри, осыпаясь пепельными осколками на пол. Понимает больше, чем хотелось бы, и улыбается самой отточенной улыбкой из своего арсенала, инстинктивно стараясь походить на неё. Варечку. Подружки смеются с неё в ответ, радушно трепля за ржаво-рыжие кудри и смотря свысока с отвратительным снисхождением. Не замечают чёрной зависти на пересохших, стремительно бледнеющих губах девочки-огонька, порывающейся дотянуться своими мартовскими языками пламени до неба, желая быть любовно обласканной ветром. Варвара — девочка-метель; девочка-сталь с заледенелым сердцем и колючками вместо пальцев; донельзя гордая и свободолюбивая. Варвара — не она. Её улыбки всегда самоуверенные, даже какие-то слегка злые, укоризненные. «Варя» — ласково кличут подруги; «Варвара» — звенят напыщенной строгостью учителя; «Варечка» — сыплется желчной завистью она; «Колючка» — неизменно мурлыкает он. «Морок» для кичливой дочери ветра, и лелейный «Владик» для неё — Алёнки. Глупой и неуклюжей; смешной и несуразной; местами угловатой, нелепой, обидчивой и совершенно, вот абсолютно, наивной. В отличии от Варечки — горделивой; стоически равнодушной; верной и неприкосновенной. «Маленькая мисс Совершенство» — застравленно шипит Алёна. Лживая сука. Чем же дитя ветра заслужила такую омертвляющую ненависть девчонки-спички? Что же они не поделили, в конце-то концов? Может, её лицо, чёрт возьми? Её по-аристократичному бледное лицо с почти угольными бровями, тонкими губами и пурпурными, миндалевидными глазами. Да, должно быть, дело в этом: в Алёнином веснушчатом, по-детски вечно раскрасневшемся лице с чересчур курносым носом и круглыми, медными, как два плоских блюдца, глазами, переполненными завистью-завистью-завистью. Причина кроется в Варвариных каштановых волосах, мерно струящихся меж пальцев пористым шоколадом, и её, Алёнкиных, морковных колтунах, приросших к черепу. Дело во Владе, чёртовом Владе, подающем ниц при виде лиловой чертовки. Алёна призрачно улыбается и смотрит-смотрит-смотрит. Со злостью, презрением и завистью. Рыжей завистью, паразитирующей её алое сердце. Ужаснейший Морок, деспотичный князь, бесстрастный Влад бегает за противной Варей, как мальчишка; совсем уж незрело дразнится своим «Колючка», не зная как скрыть отнюдь не детское вожделение в глазах. Равнодушная девчонка со студёными аметистами вместо глаз возмущённо ворчит; заведённо прыгает из угла в угол от Влада, как от чумы; гневно топорщит свой невидимый хвост, точно кошка, досадно шипит, брезгливо брызгаясь в него отвращением. Она глуха к его просьбам и не внемлет почти молитвам. Алёнка раздосадованно улыбается, скрипя крупными зубами, силясь не разорвать что-то внутри себя. Боже, до чего а б с у р д н о: язвительная пигалица, не видящая дальше собственного скульптурного носа, стала концом для князя Тьмы; невежественная стерва, считающая его не больше, чем грязью под подошвой ботинок, заставила потерянного, недолюбленного человека увидеть в себе смысл жизни. — Сволочь... — озлобленно шепчет девочка-радушие, лишь на секунду скидывая маску осточертевшего альтруизма, а после вновь улыбаясь. Почти не вымученно, почти искренне. Почти как Варя. Варечке ни тепло, ни холодно от окружающих её любви, ласки, вожделения. Варечке всё равно; Варечка — кусок льда. «Варечка — сука» — ядовито улыбается Алёнка и плачет-плачет-плачет. Поглощающие ненависть с завистью растут в геометрической прогрессии, беспросветными ночами потухшая девочка-звёздочка поливает их слезами. Она плачет, задыхаясь мыслями о нём и ней, той, на ком свет клином для всех сошёлся. А ведь Варя об этом не думает. Нет, точно нет. Перед сном терновая девица повторят новую тему к грядущей проверочной; выбирает какую юбку надеть: клетчатую или всё же розовую; какой бутерброд взять в академию на обед и бутерброд ли; в конце концов, она думает какими коридорами завтра ходить, чтобы точно не пересечься с докучным Мороком. С утра Алёнушка опять сверкает своей невыглаженной улыбкой и смотрит на заплаканную Варвару. Улыбается она, кстати, стараясь не злорадствовать. Не получается. Девочки обеспокоенно кружат над ней тревожными птицами, а смятённый Влад оторопело прячет в своих руках, закапывая бедняжку в сопливых утешениях. Плачет, кстати, Варя совсем не как Алёна. Веки девчонки-феникса по обыкновению опухают настолько, что и глаз не видно, а сопли на кулак намотать можно. У Варечки же всё иначе: пластиковый носик слегка покраснел; магические глазки-аметисты застеклянели. Скоро обидчиков маленькой «мисс Безупречности» размажут по стенке, не оставив и сырого места, сгноят под землёй. На крайний случай просто убьют. Дай бог. Если повезёт. Алёнка улыбается ещё шире, до треска обветренных губ, но никто и не заметит ведь червлёную кровь на криводушных губах девочки-солнца. Щурится и усиленно думает: «поиграться решила, несносная дрянь, или же правда что-то случилось?». Впрочем, неважно. Влад всё равно не оставит это безнаказанным, найдёт виноватого без вины — неважно, лишь бы спесивая девчонка-сталь вновь сверкнула непорочной гордостью, царственно расправив мраморные плечи. Алёна смотрит на него, затаив дыхание, пропуская необходимый вдох и пару ударов раскалённого, трепещущего пред ним девичьего сердца: такой нежный, неприкрытый в своей растерянности и заботе. Такой, каким он будет только с ней, чёртовой Варечкой. Алёна бездумно улыбается, потому что в мире нет ничего совершенного и опять качает головой, припоминая кожу Вари: аристократично-бледную, без изъянов, бархатную. Невольно сравнивает со своей: слегка смуглой, веснушчатой на плечах, с многочисленными созвездиями родинок и даже родимым пятном. Двумя родимыми пятнами, если быть точной. Целый букет дефектов собрала. Фениксная девчонка желает вгрызться в молочную кожу ветряной девы зубами, разорвать её на куски. Но так нельзя, Алёнушка ведь девочка-душа, девочка-улыбка. Алёнушка ведь не Варя — саркастичная дрянь. Злая ведьма, а не добронравная волшебница; заледенелая мерзавка; твердолобая язва; сука. Нет, Алёна не такая, поэтому-то и тянет пластичные кончики губ в противоположные стороны, покрепче цепляясь задеревенелыми пальцами за край стола. Внутри так пусто, что даже в ушах звенит. Девочка-зажигалка рассеянно улыбается, адски осыпаясь по ночам пеплом и вновь возрождаясь символичным фениксом с восходом солнца. Никто не видит, никто не знает. Гадство. А вот Алёнка замечает всё: и неисправимо-отчаянного в своих безнадёжных чувствах Влада, мажущего Варю хрустальным взглядом, горящим почему-то самым сильным костром; и сам пуп Земли, сердито метающую в покладистого Морока пурпурные молнии; и девочек, задорно шепчущихся обо всём на свете; и окружающих, насмешливо хихикающих точно при виде неё, неполноценной; и зеркало. Зеркало, что укоризненно трескается от одного взгляда на саму себя. Ну что за уродина? Совершенно неказистая, глупая, смешная и навязчивая. Очень навязчивая. Совершенно не Варя. Почему же? Почему всё так? Она опять плачет, наивная дура, суматошно размазывая кулаками горячечные слёзы по алеющему лицу. Как же чертовски больно и пусто. Так пусто, что палый крик вырывается непроизвольно, сгибая в коленях и стараясь заполнить собой хотя бы лёгкие. Только он и пожалел её. Шипучая девочка-спичка догорает на глазах, наплевательски выкуривается, как сигарета, и падает на земь, где ее тут же отрешённо топчет Варя своими стройными, ебучими ногами. — Алёнка? Только не это. Только не сейчас. Только не она. — Что случилось, Алёнка?! — изумлённая Варвара подбегает незамедлительно, поспешно смазывая новую порцию слёз своими наманикюренными пальчиками. — Тебя кто-то обидел? Расскажи мне... Ух, я ему..! — сердце болит за подругу. Переживает искренне, чистосердечно желая помочь и позволяя ей, нечестивой, порочной, опереться на своё покатое плечико. Алёна свирепо упирается ей в шпилевые ключицы и чувствует запах январского ветра, оставляющего лёгкую горчинку во рту, постельной свежести и индивидуальности, величаво приказывающей вдохнуть её поглубже. Стерва. Девочка-рассвет бойко натягивается внутри издёрганной струной, готовой в любой момент рассечь керамичную щеку пурпурной ведьмы, да только костей, наверное, потом не соберёт из-за любимой Варечки. Алёнке кажется, что если отобрать у неё ненависть к неумолимой особе, то от неё самой ничего не останется. Рассыпется навеки девочка-цветок, упадёт скуренной сигаретой. Ветряное-уже-чёрт-возьми-почти-божество бережливо гладит её по некрасивым волосам, изливается сладкими речами, выжидающе смотрит в безобразные глазницы своими драгоценными камушками, стараясь оказать поддержку, понять подругу. Хочется сплюнуть. Завтра у них зачёт по истории-химии-физике, кажется? Варвара готова, как и всегда. А она, Алёнка, подготовилась? Как же хочется стать Варей. Забрать её лицо, табель успеваемости, имя, родителей, одежду, способности, увлечения, мысли и Влада. Больше всего хочется Влада. Он ведь входит в арсенал себялюбки, так? Девочка-лепесток дурковато улыбается, получая двойку и ретивую пощёчину судьбы; улыбается, падая с лестницы и сдирая свои уродливые коленки. Улыбается, когда видит Владика, и прыгает к нему, обнимая за шею, крикливо смеётся, зная, что чванливая Колючка опять прошла мимо; что Влад сейчас начнёт недовольно сопеть, желая скинуть её руки как можно скорее и броситься вдогонку за льдистой девой. Стерва. Рутинно машет им рукой на прощание и горько улыбается, потому что знает: всё это и яйца выеденного не стоит. Алёнка выженно улыбается, храбро демонстрируя свои спичечные шрамы, — действительно никчёмна. В глазах Влада она невежественная, недостойная доверия, внимания и даже банального уважения. В его глазах она, в принципе, недостойная. Пустое место. Никто и ничто. Вот Варя... Блядская, идеальная Варя — другое дело. С её шоколадными волосами и пурпурными глазами, с бархатной кожей и рафинированной осанкой, с улыбкой холоднее метели и отсутствием эмпатии, с завидной гордостью и королевскими манерами. Варя — кукольный образ, сошедший с обложки привилегированного журнала. Варя — пиковая карта, умело затесавшаяся среди червонных мастей. Она покрывает княжеское сердце закоренелой чумой. Алёнка ахает — как же всё безнадёжно. Девочка-шипучка с заплесневелым сахаром на языке в который раз улыбается, и невежественные подружки верят ей, ведутся на очевидно фальшивое ребячество; мокро целует бабушку в морщинистую щеку, с нажимом дыша на неё своим «всёхорошо». Слащаво тянет языком по нёбу «Вла-а-а-дик», мечтательно заглядывая в его вековые осколки ясных глаз своими-свовсем-не-аметистами снизу вверх; забвенно кружится в восковых снежинках, уносясь вдаль; пытаясь достучаться до него, колотит почти кулаками. Глух к её опасениям, молитвам и слезам. В который раз. Алёна всё понимает. Варвара — маленькая царица, сноровисто скрывающая за презрительным высокомерием неимение души. Любительница подержать в руках чужие судьбы, возвышающаяся над её безличностью, морозно мажет заносчивым взглядом, заставляя от тяжести пригнуться на пол, упереться ладонями в упор; почувствовать, как пот с тебя катится градом, образуя вокруг постыдную лужу; слышать, как омрачевшие тучи, готовые выплеснуть амбициозную надменность штормовой девы, наливаются ехидным свинцом. И она, рыжий камень в гранитной туфельке лилового божества, стоически улыбается. Сварливая Варя ведь забавы ради держит Морока на коротком поводке. Алёнка всё понимает. Истёртая улыбка трещит по швам и рвётся. Придётся зашивать.