POV Уинслоу

Минул всего месяц, как Шерлок Холмс — великий сыщик, оказавшийся, вопреки всякому здравому смыслу, вполне реальным — переступил порог моего дома и моей жизни. За этот срок он успел распутать дело о болельщице, которое, подобно нити Ариадны, вывело нас к лабиринту коррупции куда более глубокому, чем кто-либо мог вообразить. Теперь мы сидели в гостиной. Вечерний свет лежал на мебели, на раскрытых книгах, на его профиле. Я писала — привычный ритуал после больничной смены, — а Холмс читал, и тишина между нами была из тех, что не требуют заполнения. Время от времени я отрывалась от блокнота и украдкой рассматривала его лицо: резко очерченные скулы, сосредоточенную складку между бровей, неподвижные тонкие пальцы, лежавшие на странице. — Превосходная выдумка, — проговорил Холмс, захлопнув «Шесть Наполеонов». Книга полетела на столик, чуть сдвинув лампу. — У Дойла был своеобразный дар: сочинять ложь, неотличимую от правды. Любопытно, что сталось с жемчужиной. Он умолк. Я спросила. Тогда он рассказал, что незадолго до своего долгого сна — слово «спячка» он произносил ровно, без тени иронии — его консультировали по делу Чёрной жемчужины Борджиа. — Я выясню, где она сейчас. Возможно, привлеку Заппера. — Только постарайся не увязнуть в преступном мире по горло, — я предупредительно подняла руку. — Чтобы искоренить зло, нужно встать к нему вплотную, — отозвался Холмс тоном человека, произносящего нечто самоочевидное. — Впрочем, я уверен, что рядом с тобой буду в безопасности. — Иными словами, тебе нужен хирург на вызов, если тебя изобьют, хозяйка дома, чтобы чинить быт, и летописец, чтобы фиксировать твою гениальность. — Верно. Хотя, признаюсь, после того, как ты окрестила нашу последнюю историю «Приключением Женщины в Красном», у меня появился соблазн писать самому. — Терпения тебе на это не хватит. Мы оба это знаем. Я смотрела ему прямо в глаза. Потом смысл сказанного догнал меня. — Погоди. Ты сказал — нашу историю? — Именно. Ты оказала мне неоценимую помощь. Твои познания в спортивной экипировке сыграли ключевую роль в расшифровке этого ребуса под названием «американский футбол». — Рада, что пригодилась, — бросила я, вкладывая в интонацию чуть больше, чем он, вероятно, готов был расслышать. Мне хотелось, чтобы он понял: людей нельзя использовать как инструменты, даже если ты блестящий детектив. Впрочем, гениальность не отменяет простой человеческой слепоты. Разговор истаял сам собой. Мы сидели в уютном безмолвии, и слова, только что сказанные, ещё дрожали в воздухе, как далёкие отзвуки колокола. — Почему ты так и не вышла замуж? — вдруг спросил Холмс, не отрывая взгляда от стены напротив. Первым порывом было огрызнуться: «А я думала, ты всё обо всех знаешь». Но я удержалась. Решила ответить честно. — Наверное, я не верю в это до конца. Макс тоже не верил. Он был из тех, кто не задерживается на одном месте. Но зачем тебе это? — Я собираю данные, чтобы постичь внутренний механизм женского сознания. — Монографию напишешь? — сарказм всё-таки просочился в голос, как я ни старалась. — Не исключено, — он свёл кончики пальцев, образовав привычную пирамидку. — Если наберётся достаточно материала. — И каковы промежуточные выводы? — Строить теории нецелесообразно… — …без достаточных данных. Да, слышала. Я кивнула подчёркнуто глубоко. Холмс втянул воздух медленно, через нос, почти беззвучно. Я смотрела, как его грудная клетка мерно поднимается и опускается — раз, другой, третий, — а потом он разомкнул губы. — Я наблюдал за тобой весьма пристально. И пришёл к выводу, что ты не вполне типичный пример женщины. — Вот как? — Ты лишена той поверхностности, которую я привык находить у многих. Я стиснула зубы. Потом разжала. — Мужские предрассудки о женщинах одинаково ложны что в твоём столетии, что в моём. — Пожалуй, в этом есть доля правды. — Куда больше, чем доля. И я настоятельно рекомендую тебе почитать о феминизме. И о психологии заодно. — Непременно. Молчание вернулось, обволакивая нас обоих. Я пролистала написанное, возвращаясь на несколько строк назад. Потом не выдержала. — Значит, ты не считаешь меня легкомысленной. Это ещё один комплимент? — Учитывая твоё высокое мнение о женщинах, полагаю, да. Только Холмс мог спрятать укол внутри похвалы, как жемчужину внутри раковины. И всё же я была польщена. Наши взгляды пересеклись на одно мгновение, не дольше вспышки, и я промолчала. Он менялся. Пусть медленно, пусть упрямо цепляясь за убеждения, состарившиеся на девять десятилетий раньше него самого, но всё, что он видел и слышал в этом новом мире, оставляло след. По крайней мере, мне хотелось в это верить. — Возможно, ты познакомишь меня подробнее со своими современными взглядами на женщин. — Я занимаюсь этим с первого дня. — И каков эффект? — Ничтожный, но лучше, чем полное отсутствие эффекта, — ответила я с весёлой дерзостью. — Тогда снабди меня хотя бы несколькими ключевыми тезисами до того, как я приму следующую клиентку, — он произнёс это, еле сдерживая улыбку. — Ты сам исповедуешь правило: никогда не предполагать. Но при первой нашей встрече мгновенно записал меня в медсёстры. — В моё время женщины не становились врачами. — А как же Элизабет Гаррет Андерсон? — Она была исключением. Признаю, я мог бы предвидеть подобные перемены. — Вот тебе простой ориентир: женщины делают ту же работу, что мужчины. — Принято. Я приложу сознательные усилия, чтобы не предполагать обратное. Я глубоко вдохнула, удовлетворённая этой маленькой победой, и больше ничего не стала добавлять. Но Холмс заговорил снова, и это было именно то, чего я втайне ждала. — Была одна женщина, — произнёс он негромко, опустив взгляд на собственные сцепленные пальцы. — Та, которую Дойл обессмертил. Она была бы способна на любую из так называемых мужских профессий. — О? — сказала я, заставляя себя не думать о портрете, обнаруженном в его дорожном сундуке в первую неделю нашего совместного существования. Женщина, изображённая на нём, была красива той красотой, которая не кричит о себе: мягко убранные волосы, тонкие, почти хрупкие черты, и при этом во всём облике нечто такое, от чего трудно отвести глаза. Нетрудно было понять, почему Холмс мог в неё влюбиться. Но если рассказы Дойла хоть отчасти верны, привлёк его прежде всего разум. И, возможно, Холмс никогда не был той бесчувственной логической машиной, которую воображали себе читатели. Я надеялась, что это лишь литературное преувеличение, авторский приём, заострённый ради эффекта. — У неё был выдающийся ум, мужской склад мышления… прошу прощения за формулировку. Она могла бы стать государственным деятелем, адвокатом. Жаль, что мне не довелось знать её дольше. — Что с ней стало? После замужества. — Она всегда опережала меня на шаг. И в каком-то смысле я не хотел знать. Я мог бы разыскать её, но какой в этом был бы прок. — Ты имеешь в виду, она не могла стать твоей? — Дорогая моя Уинслоу, женщина подобного склада не может принадлежать никому. — Ни одна женщина не принадлежит никому. — Кажется, я начинаю это понимать, — он поднял на меня глаза, и в его голосе звучала неподдельная серьёзность. — Но тебе всё-таки хотелось бы узнать? — Любопытство свойственно человеческой природе, — ответил Холмс и погрузился обратно в свои мысли, как в тёмную воду. В ту секунду во мне созрело решение. Я возьмусь за собственное расследование: выясню, что случилось с женщиной, которой он восхищался и которую потерял так давно, что самая память о ней стала похожа на портрет в закрытом сундуке. Вечер распадался на тихие частицы: шорох страниц, отдалённый гул улицы за закрытыми окнами, лёгкое потрескивание лампы на столике. Я закрыла блокнот, хотя строка, которую я только что написала, ещё висела в воздухе, как неоконченная нота. Холмс сидел неподвижно, пальцы всё так же сложены пирамидой, взгляд обращён внутрь. Я знала этот взгляд — он уже ушёл в лабиринт своих размышлений, и вытащить его оттуда было почти невозможно. Я поднялась, стараясь не нарушить тишину, и подошла к окну. За стеклом раскинулся город — огни, как рассеянные по карте звёзды, автомобили, скользящие по асфальту, будто тени. Мне вдруг захотелось начать прямо сейчас: открыть ноутбук, зарыться в архивы, старые газеты, цифровые следы, которые современный мир оставляет за каждым, кто когда-либо ступал по его улицам. Ирен Адлер. Имя, которое Дойл превратил в легенду, а Холмс — в тайну, которую он так и не решился разгадать до конца. Если она действительно существовала, значит, где-то сохранились отголоски: записи, фотографии, упоминания в полицейских отчётах, может быть, даже в частных дневниках. Я представила, как буду рыться в базах данных, сопоставлять даты, искать связи, которые могли ускользнуть от внимания самого великого сыщика, потому что он слишком близко стоял к этому делу. — Ты уходишь? — тихо спросил Холмс, не поворачивая головы. — Нет. Просто думаю. Я не сказала «о тебе». Не сказала «о ней». Просто вернулась к креслу, села напротив и закуталась в плед, который всегда лежал на спинке. Лампа отбрасывала на его лицо длинные тени, делая скулы ещё резче, глаза — глубже. — Иногда, — продолжал он после паузы, — мне кажется, что весь этот мир, который я теперь вижу, — не более чем очередная декорация. И в любой момент кто-то может сорвать занавес. — А если не сорвёт? — спросила я, глядя на переплетение теней на стене. — Если всё это и есть реальность? Он не ответил сразу. Лишь медленно развернул ладони, будто отпуская что-то невидимое. — Тогда придётся учиться жить в ней. Даже если старые правила уже не действуют. Я улыбнулась уголком рта, хотя он этого не видел. В этом коротком признании было больше, чем в любой из его прежних теорий. И я поняла, что моя тайная миссия — не просто дань любопытству. Это способ помочь ему. Не вернуть прошлое, а дать ему возможность отпустить его по-настоящему. Или, возможно, встретиться с ним заново — в том виде, в котором оно могло бы существовать сейчас. За окном прошёл дождь, тихий, почти неслышный, и капли начали стекать по стеклу, будто кто-то осторожно проводил пальцем по старой карте. Я закрыла глаза, и в голове уже складывался первый план: завтра утром, пока Холмс будет погружён в очередную книгу, я начну с того, что он сам бы начал — с вопроса. Но вопрос этот я задам не ему. Я задам его миру, который так ловко прячет свои тайны за экранами и архивами. А в гостиной снова воцарилась тишина — та самая, в которой ещё можно было расслышать отголоски чужих голосов из другого столетия. Ночь прошла в полусне. Я лежала, глядя в потолок, и мысли складывались одна к другой, как строки в блокноте, который я не решалась открыть. К утру у меня уже был первый маршрут: сначала запросить микрофильмы старых лондонских газет через больничную библиотеку, потом попробовать связаться с британским коллегой по электронной почте, которая всё ещё казалась мне чем-то средним между чудом и капризом, а потом, если повезёт, добраться до эмиграционных списков, пересекавших Атлантику на рубеже столетий. Ирен Адлер, если верить рассказу «Скандал в Богемии», уехала с Годфри Нортоном. Куда именно, Дойл умолчал. А умолчания у Дойла, как я успела понять, редко бывали случайны. Холмс проснулся раньше меня — впрочем, он вообще спал так мало, что о полноценном сне говорить было странно. Когда я спустилась в кухню, он уже сидел за столом с чашкой чая, которую, судя по всему, приготовил сам, и хмуро изучал утренний выпуск газеты. Бумага шуршала под его пальцами с тем знакомым звуком, который, кажется, был единственным, что не изменилось между его столетием и моим. — Доброе утро, — сказала я, наливая себе кофе. — Доброе. Твоя пресса удивительно многословна и удивительно бессодержательна. Я насчитал тридцать два заголовка, и лишь три содержат хоть каплю фактического материала. — Добро пожаловать в девяностые. — Я здесь уже месяц, Уинслоу. Приветствие несколько запоздало. Я усмехнулась в кружку. В его сухости была та особая теплота, которую он и сам, кажется, не всегда за собой замечал. Мы позавтракали в почти домашнем молчании — если такое слово вообще применимо к человеку, который ел так, будто пища было досадной помехой мыслительному процессу. Потом он объявил, что намерен провести день с Заппером и его ребятами. Мальчишки с Бейкер-стрит в новом издании — так я их про себя называла. Заппер собрал вокруг себя пёструю компанию подростков и молодых людей с окраин, знавших город лучше любой карты: кто мог провести через переулки, где даже полиция предпочитала не появляться, кто умел раздобыть сведения там, где официальные каналы бессильно разводили руками. Сам Заппер — смуглый, быстрый, с этой чуть насмешливой улыбкой, за которой пряталась не по годам взрослая внимательность, — с первого дня отнёсся к Холмсу с уважением, странно смешанным с товарищеской фамильярностью. Между ними установилось то редкое согласие, которое возникает между людьми разных времён и культур, если оба узнают друг в друге равного. Холмс, надо отдать ему должное, ни разу не выказал ни тени снисходительности к своему юному помощнику, а Заппер, в свою очередь, никогда не подшучивал над сюртуком и старомодной речью старшего компаньона — по крайней мере в его присутствии. — Заппер говорит, у него есть человек в Бостоне, — обронил Холмс, надевая пальто в прихожей. — Возможно, ниточка к жемчужине. — Только не втягивай мальчиков во что-то, откуда я их не смогу вытащить. — Помилуй, Уинслоу. Я всё же кое-что понимаю в защите своих людей. «Своих людей». Он произнёс это без нажима, но слово легло в воздух весомо, как монета на стол. Я кивнула. Дверь закрылась. Мне это было на руку. Как только за ним закрылась дверь, я поднялась в кабинет, включила свой компьютер и стала ждать. Монитор медленно наливался светом, будто просыпающееся животное. Системный блок стоял на полу под столом — массивный, тёплый на ощупь, тихонько урчащий. Я дождалась, пока модем допоёт свою пронзительную песню — этот электронный вой, похожий на разговор двух чаек через жестяную банку, — и наконец соединение установилось. Я открыла окно поисковика. Курсор мигнул, требуя вопроса. Имя. Дата. Место. Ответ пришёл не сразу. Строки загружались одна за другой, картинки — если они вообще были — сползали сверху вниз медленно, как краска по стеклу. Ирен Адлер существовала для мира прежде всего как персонаж: сайты фанатов, любительские страницы с наивной анимацией, пара академических работ, отсканированных с явным трудом. Но я знала, что за литературной маской у Дойла почти всегда стояло реальное лицо, слегка преломлённое авторским светом. К полудню я перебралась в публичную библиотеку. Там, в полутёмном зале микрофильмов, я крутила ручку старого проектора, и ленты нью-джерсийских газет конца прошлого — того, другого, тысяча восемьсот — века медленно ползли перед глазами. Пахло пылью, тёплой лампой и старой бумагой. Годфри Нортон, адвокат. Фамилия достаточно распространённая, чтобы затеряться, и достаточно редкая, чтобы всплыть в нужном контексте. Наконец я нашла первое упоминание: небольшая заметка в «Trenton Evening Times» за 1897 год. Некий Г. Нортон, эсквайр, недавно прибывший из Лондона с супругой, открыл юридическую практику. Ни имени супруги, ни фотографии. Но дата совпадала. Я откинулась на спинку жёсткого библиотечного стула. Сердце билось чуть быстрее обычного — знакомое ощущение, которое, как я подозревала, Холмс испытывал каждый раз, когда след становился тёплым. К вечеру, вернувшись домой с блокнотом, полным выписок, я нашла ещё несколько зацепок. В одной из светских хроник Филадельфии за 1901 год упоминалась «миссис Нортон, обладающая редким контральто», выступавшая на частном вечере в доме местного промышленника. Дальше след обрывался — как будто кто-то очень аккуратно стёр её имя с последующих страниц. Я знала это ощущение. Так стирают следы не время, а человек. Когда Холмс вернулся, я успела спрятать блокнот под стопку рукописи. В прихожей звякнули ключи, послышался приглушённый смех — Заппер зашёл с ним на минуту, ровно настолько, чтобы поздороваться и вежливо отказаться от чая. — Мисс Уинслоу, — он коснулся козырька несуществующей кепки с той иронической галантностью, которую перенял, видимо, у самого Холмса. — Присматривайте за ним. Он у нас непослушный. — Стараюсь, — ответила я. — Не всегда получается. Заппер усмехнулся и исчез за дверью, лёгкий и стремительный, как и всегда. Холмс повесил пальто, потёр переносицу и опустился в своё кресло с видом человека, проведшего день в бесплодной, но захватывающей охоте. На поясе у него, к моему тайному изумлению, болтался пейджер — уступка современности, которую он согласился носить, лишь когда я объяснила, что иначе не смогу его найти, если случится беда. Мобильный телефон, тяжёлый и чёрный, как кирпич, лежал у меня в сумке; он от него отказался наотрез, объявив «неэстетичной трубкой». — Жемчужина? — спросила я. — Пока молчит. Но у Заппера есть знакомый, который через третьи руки выйдет на бостонского коллекционера. Завтра поеду. — Он помолчал. — А ты? — Я? — я постаралась, чтобы голос прозвучал ровно. — Писала. — Разумеется. Он не смотрел на меня, но уголок его губ дрогнул. Взгляд его на мгновение задержался на краю стола — там, где из-под рукописи торчал самый уголок блокнота, которого там быть не должно. И я поняла, что моя тайна — уже не совсем тайна. Возможно, никогда ею и не была. Но он молчал. И это молчание было согласием. Утро следующего дня было серым и низким, как крышка старого сундука. Дождь шёл с ночи, тонкий, настойчивый, и город за окном казался нарисованным акварелью, ещё не успевшей высохнуть. Холмс уехал рано; я слышала сквозь сон, как хлопнула дверь и как под окном коротко просигналил старый «фордик» Заппера — этот сигнал у них уже стал условным, вроде свиста мальчишек былых времён под окном друга. Я осталась одна в тихой квартире, и тишина эта была не гнетущей, а рабочей. Такой, в которой хорошо идёт мысль. Я сварила кофе, вернулась в кабинет, включила компьютер. Пока он неспешно просыпался, я разложила на столе всё, что успела собрать: выписки, ксерокопии газетных заметок с расплывшимися от библиотечного тонера буквами, распечатанный список пассажиров одного парохода, шедшего из Саутгемптона в Нью-Йорк в мае 1891 года. Годфри Нортон значился в первом классе. Против его имени стояло: «с супругой». Ни имени, ни возраста. Как будто её везли контрабандой сквозь официальные списки. Я прикрыла глаза. Если она уезжала с ним — значит, ехала под его фамилией. Значит, миссис Нортон. Всё логично. И всё же в этой логике было что-то, что царапало. Женщина, обманувшая самого Холмса, женщина, о которой он говорил как о равной, — вряд ли позволила бы себе раствориться в чужой фамилии без остатка. Где-то она должна была оставить след своей, настоящей. Я вытащила из пачки заметку о филадельфийском вечере 1901 года и перечитала снова. «Миссис Нортон, обладающая редким контральто». Никаких инициалов, никаких упоминаний прошлого. Но контральто. Ирен Адлер была меццо-сопрано — Дойл был в этом определённо категоричен. Я помнила это точно, потому что сама, будучи студенткой, спорила с подругой над томиком: как женщина за столько лет могла опуститься в контральто? Впрочем, голос с возрастом темнеет. Или же — и это была вторая мысль, куда более неприятная, — женщина в заметке была не она. Я записала оба варианта на полях. Холмс всегда говорил: не отбрасывай гипотезу, пока она полностью не исключена фактами. Я старалась быть достойной ученицей. Ближе к полудню зазвонил телефон. Я вздрогнула — в тишине его резкий, старомодный треск прозвучал как выстрел. Сняла трубку. — Уинслоу, — голос Заппера, слегка приглушённый расстоянием и шумом улицы на его стороне. — Ты одна? — Одна. А что? — Слушай. Он там что-то нащупал в Бостоне, но дело нехорошее. Коллекционер оказался с тенью — с очень длинной тенью. Я оставил с ним двоих ребят. Если он позвонит и попросит тебя приехать, не езжай сама. Позвони мне сначала. Ладно? Я сжала трубку крепче. — Что за тень? — Русские, кажется. Или те, кто под них рядится. Не важно. Важно, что оружие они возят настоящее. — Заппер… — Он в порядке. Слышишь меня? В порядке. Я просто говорю на всякий случай. — Слышу. — И ещё. — Он помолчал. Я слышала, как на его стороне прошёл автобус, шурша по мокрому асфальту. — Он попросил меня об одной вещи. Не для жемчужины. Для другого. Ты, кажется, знаешь о чём. Сердце у меня качнулось. — Знаю. — Он не сказал прямо. Просто попросил найти одного человека, который в шестидесятых занимался архивами оперных театров восточного побережья. Я сначала не понял. Потом понял. — В его голосе была улыбка, которую я не могла видеть, но отчётливо слышала. — Он не такой закрытый, как думает. Он просто думает медленнее в этих вещах. Я не знала, что ответить. За окном шёл дождь. На столе лежали мои выписки, мои гипотезы, моя тайна, которая, оказывается, была нашей общей. Все трое — Холмс, Заппер, я — тянули к одной и той же нити с разных концов, и никто не хотел признаться другим, что тянет. — Спасибо, что сказал. — Не за что. Только не подавай виду, ладно? Он терпеть не может, когда его жалеют. — Я знаю. — Знаешь, — повторил он. — Ну и хорошо. Отбой. Гудки. Я положила трубку и долго сидела, слушая, как за окном стучит дождь. Потом придвинула к себе блокнот и написала на чистой странице, сверху: «Оперные архивы. Восточное побережье. С 1891 по 1920». И подчеркнула дважды. Если она пела — она оставила следы. Программы концертов, афиши, рецензии в местных газетах. Люди могут менять фамилии, но голос не спрячешь. Голос — это отпечаток пальца. Я поставила чайник и вернулась к компьютеру. Модем снова запел свою скрипучую песню, соединяя меня с миром, в котором где-то — я была теперь в этом почти уверена — сохранилось эхо женщины, которую Холмс однажды упустил и с тех пор носил в себе, как носят в кармане камешек, найденный в юности на берегу моря. Дождь шёл весь день, и к вечеру город растворился в мокрой полутьме. Я успела просмотреть три электронные базы данных, две из которых благополучно оборвали соединение на середине, и один список программ Метрополитен-опера, оцифрованный энтузиастом-любителем с орфографическими ошибками через строку. Ирен Адлер там не значилась. Ни под какой из вероятных фамилий. Впрочем, я и не ждала, что она пойдёт в Метрополитен — слишком громко, слишком открыто для женщины, которая, судя по всему, старательно уходила в тень. К шести часам глаза у меня начали слезиться от монитора, и я выключила машину. Холмс всё не возвращался. Пейджер на кухонном столе — который он, уходя, демонстративно оставил, «поскольку в Бостоне мне понадобятся руки, а не игрушки», — молчал. Я налила себе чаю, села у окна и стала смотреть, как капли ползут по стеклу, каждая по своему пути, но все в одну сторону. В половине восьмого зазвонил телефон. — Уинслоу. Голос Холмса. Ровный, но в нём был тот особый низкий регистр, который у него появлялся, когда обстоятельства складывались хуже ожидаемого. — Где ты? — В отеле, в центре Бостона. Не тревожься. Все целы. Но нам придётся задержаться до утра. Наш коллекционер оказался не хозяином жемчужины, а её курьером. Настоящий владелец, если можно применить это слово к вору, находится где-то в получасе езды отсюда, и Заппер сейчас выясняет, где именно. — Ты сам-то цел? — Совершенно. Небольшая ссадина на скуле, не более. Уинслоу… Он помолчал. Я слышала на его стороне отдалённый звон посуды и мужские голоса — видимо, гостиничный ресторан. — Уинслоу, я хотел спросить у тебя одну вещь. — Спрашивай. — Ты, вероятно, догадываешься, что я просил Заппера навести справки об оперных архивах. Я перевела дыхание. Врать было бесполезно, и, честно говоря, не хотелось. — Догадываюсь. — Хорошо. Тогда мы можем не притворяться. — В его голосе не было ни укора, ни смущения. Только та особая ясность, с которой он подходил к любому делу, когда решал, что оно того стоит. — Я думал об этом всю дорогу до Бостона. И понял, что не хочу искать её один. И не хочу, чтобы ты искала одна. Если мы вообще будем искать — то вместе. Я сжала трубку. За окном сгустились сумерки, и в отражении стекла я увидела своё лицо — чуть удивлённое, чуть растерянное, чуть смеющееся. — Согласна. — Хорошо. Тогда, когда я вернусь, положи всё, что успела найти, на стол. Я положу своё. Посмотрим, что сложится. — Договорились. Он помолчал ещё секунду. Потом добавил, тише: — И, Уинслоу. Спасибо. Слово это далось ему не без усилия — я слышала это по короткой паузе перед ним, — и именно поэтому оно прозвучало весомо, как монета из тяжёлого металла, брошенная на стол. — Не за что, — сказала я. — Береги себя. И скажи Запперу, что если он привезёт тебя с чем-то серьёзнее ссадины, я лично приеду и надеру ему уши. — Передам дословно. Гудки. Я положила трубку и долго стояла посреди кухни, слушая, как в чайнике остывает вода, а на улице снова накрапывает. Что-то во мне сместилось — не резко, не громко, а тихо, как сдвигается створка старого шкафа, если тронуть её плечом. Я поняла, что до этого разговора всё-таки боялась: боялась, что он воспримет мои поиски как вторжение, как непрошеную жалость. И что это разрушит ту хрупкую вещь, которая начала складываться между нами за последний месяц. Теперь бояться было нечего. Я вернулась в кабинет, снова включила компьютер и, пока модем пел свою скрипучую песню, разложила на столе всё, что было: выписки, ксерокопии, распечатанный список пассажиров, заметку о филадельфийском контральто. Потом достала чистый лист и написала сверху: «То, что известно. То, что предполагается. То, что нужно проверить». Три колонки. Как учил Холмс. За окном стемнело окончательно, и в стекле снова возникло моё отражение — вместе с отражением пустого кресла напротив, в котором завтра, если всё будет благополучно, снова будет сидеть он. Я улыбнулась креслу и принялась за работу. Ночь я почти не спала. К двум часам стол в кабинете превратился в подобие штабной карты: три колонки на большом листе бумаги, вокруг них — россыпь заметок, ксерокопий, распечаток с оборванных модемом страниц. Я работала с той сосредоточенной злостью, которая приходит, когда чувствуешь, что след близко, но каждая новая деталь отодвигает его ещё на шаг. К четырём часам утра у меня было следующее. В левой колонке — «известно» — стояло совсем немного. Ирен Адлер, урождённая, по Дойлу, в Нью-Джерси, 1858 год. Меццо-сопрано, Ла Скала, Императорская опера в Варшаве. Замужество за Годфри Нортоном, март 1888-го, Лондон, церковь Святой Моники. Отъезд в тот же день. Пассажирский лист парохода в мае 1891 года: «мистер Нортон с супругой». В средней колонке — «предполагается» — было больше. Что они осели где-то в северо-восточных штатах. Что она продолжала петь, но под другим именем и в узком кругу. Что кто-то — возможно, сам Нортон, возможно, она сама — сознательно вычищал её след из открытых источников. Правая колонка — «нужно проверить» — росла с каждой минутой и грозила скоро занять весь лист. Я отложила ручку и подошла к окну. Небо над городом еле-еле светлело — тот бледный, зеленоватый оттенок, который бывает только перед самым рассветом. Дождь наконец кончился. Мокрая улица блестела под фонарями, и одинокий такси проехало внизу, шурша шинами по асфальту. Я подумала о Холмсе в бостонском отеле. О ссадине на его скуле, о которой он сказал так небрежно, что было понятно: там не одна ссадина. О Заппере, курившем, вероятно, у окна в соседнем номере и обдумывающем следующий ход. И о жемчужине, которая где-то в получасе езды от них лежала, ничего не подозревая, в чьём-то сейфе или, может быть, просто в ящике комода, обёрнутая в бархат. Я легла на диван в гостиной, не раздеваясь, и уснула на два часа тяжёлым сном без сновидений. Разбудил меня телефон. — Уинслоу. Я возвращаюсь. Голос был усталый, но довольный — та особая довольство сыщика, только что закрывшего дело. — Жемчужина? — У меня в кармане. Владелец оказался покладистее, чем можно было ожидать, когда Заппер объяснил ему альтернативу. — А ссадина? — По-прежнему одна. — Врёшь. — Возможно, две. Но не более. Уинслоу, я буду через четыре часа. Завари, пожалуйста, крепкий чай. — Хорошо. Я положила трубку и села за кухонный стол, обхватив кружку ладонями. Что-то во мне тихо разжалось. Я не отдавала себе отчёта, как крепко была сжата последние сутки, пока это не отпустило. Четыре часа. Достаточно, чтобы принять душ, привести в порядок стол, приготовить завтрак и — да — заново разложить все три колонки в том порядке, в котором их будет удобно показать ему. К одиннадцати часам я услышала под окном знакомый короткий сигнал. Дверь открылась, и они вошли вдвоём — Холмс впереди, Заппер за ним. Оба выглядели так, будто провели ночь в чужом городе, что было чистой правдой. У Холмса на левой скуле красовался лиловый след, аккуратно наискось, и вторая, поменьше, у виска. Он поймал мой взгляд и слегка приподнял бровь: мол, я предупреждал. — Обе, — сказала я. — Как я и говорила. — Обе, — подтвердил Заппер невозмутимо. — И спасибо, мисс Уинслоу, за уши. Он мне их уже мысленно надрал по дороге. — Всё ещё могу физически. — Не сомневаюсь. Холмс достал из внутреннего кармана маленький бархатный мешочек и положил на стол. Развязал шнурок. Внутри лежала жемчужина — тёмная, тяжёлая, с тем матовым мерцанием, которое бывает у настоящих вещей, слишком долго ходивших по чужим рукам. — Красиво, — сказала я тихо. — И скверно, — отозвался Холмс. — За ней тянется не одна смерть. Утром я передам её через посредника музею. Пусть лежит там, где её увидят люди, а не там, где её будут прятать. Заппер выпил чашку чая стоя, отказался от завтрака и уехал — у него, как всегда, были свои дела, о которых он говорил редко и уклончиво. Мы остались вдвоём. Холмс снял пальто, сел за стол, посмотрел на разложенные листы. Долго молчал. Потом взял верхний — тот, что с тремя колонками, — и стал читать. Я не мешала. Я знала, что он читает не столько содержание, сколько метод: как я разложила, что отсеяла, где сомневалась. Это был экзамен, хотя ни один из нас не назвал бы это слово вслух. Наконец он поднял глаза. — Ты пропустила один архив. — Какой? — Частные оперные общества Балтимора. Они держали свои списки отдельно от городских, и большинство их программ никогда не оцифровывалось. Заппер обещал мне контакт с человеком, у которого хранится копия. — Я не знала о них. — Теперь знаешь. — Он положил лист обратно на стол, ровно и аккуратно. — В остальном — превосходная работа, Уинслоу. Лучше, чем я мог ожидать от того, кто ни разу не занимался ничем подобным. — Это был комплимент? — Определённо. — Второй за неделю. Осторожнее, ты меня разбалуешь. Он усмехнулся — не губами, а глазами, коротко, как вспышка. — Тогда за работу, — сказал он. — Пока я ещё в состоянии держать ручку. И мы принялись за работу — вдвоём, впервые по-настоящему вдвоём, над делом, у которого не было клиента и не было гонорара, но было имя. Имя, которое он произносил редко и всегда с той короткой паузой перед ним, по которой я теперь узнавала все важные для него слова. Ирен.

***

Мы работали до сумерек, почти не отрываясь. Холмс расчистил себе угол стола, разложил там свои записи — узкие полоски бумаги, исписанные его тонким, наклонным почерком, — и принялся сопоставлять их с моими колонками. Иногда он бормотал что-то себе под нос, иногда молча вычёркивал строку и вписывал сбоку новую. Пару раз я ловила себя на том, что просто смотрю, как он работает: как двигаются его пальцы, как чуть сдвигаются брови, когда версия не складывается, как разглаживаются, когда складывается. К четырём часам у нас на столе лежал новый список — короче моего, чётче, злее. Пять имён, пять городов, пять возможных следов. Балтимор стоял первым. — Ты действительно думаешь, что она пела там? — спросила я, наливая ему третью чашку чая. — Я думаю, что она пела там, где её никто не искал бы. Балтимор в те годы был достаточно велик, чтобы затеряться, и достаточно провинциален, чтобы никто из её лондонских знакомых не заехал случайно. Кроме того… — он помедлил, — Годфри Нортон был выходцем из семьи, связанной с балтиморскими адвокатскими конторами. Я узнал это только вчера. От человека Заппера. — Ты и это выяснил? — Пока ты копалась в пассажирских списках, я копался в юридических справочниках. Разделение труда, Уинслоу. Я улыбнулась. Что-то в этом «разделении труда» звучало почти по-домашнему. Мы сделали перерыв. Я приготовила ужин — что-то простое, паста с помидорами, — и мы съели её за тем же столом, отодвинув бумаги на край. Холмс ел рассеянно, но благодарно; ссадины на его скуле в вечернем свете казались темнее, и я поймала себя на том, что мне хочется потянуться и коснуться их — не как хирург, а иначе. Я не потянулась. — Уинслоу, — сказал он вдруг, положив вилку. — Да? — Если мы её найдём. Точнее, если мы найдём то, что от неё осталось, — записи, могилу, потомков, что угодно, — что ты будешь делать с этим? Я подумала. Честно подумала, не спеша с ответом. — Ничего. Расскажу тебе. А дальше — как ты решишь. — А если я ничего не решу? — Тогда ничего. Он смотрел на меня несколько секунд молча. Потом кивнул — коротко, как человек, получивший важный ответ. — Хорошо. Мы вернулись к работе. За окном стемнело, зажглись фонари, и в стекле снова возникло двойное отражение — я за столом, он напротив, и между нами бумаги, лампа, две чашки. Картина, которую если бы кто-то нарисовал, я не поверила бы, что это про меня. Около десяти вечера зазвонил телефон. Я взяла трубку — привычным движением, не отрываясь от строки. — Уинслоу. Голос был мужской, незнакомый, с лёгким акцентом, который я не смогла сразу определить. — Кто это? — Прошу прощения за поздний час. Могу я говорить с мистером Холмсом? Я замерла. Холмс поднял глаза от бумаг — он всегда чувствовал, когда что-то менялось в интонации собеседника, даже если не слышал слов. — Кто его спрашивает? — сказала я ровно. — Скажите, что человек, интересующийся балтиморскими архивами. Я медленно протянула ему трубку. Он взял её, поднёс к уху, произнёс своё обычное сдержанное «Холмс у аппарата» и стал слушать. Долго. Минуты три или четыре, не произнося ни слова. Только один раз я увидела, как у него чуть дрогнула челюсть — тот самый признак, который я успела научиться замечать. Потом он сказал: — Благодарю. Я подумаю. И положил трубку. Мы сидели молча. Он не двигался. Я не спрашивала. Наконец он произнёс, глядя не на меня, а куда-то в стену: — Кто-то ещё её ищет, Уинслоу. И этот кто-то знает, что мы её ищем тоже. Я почувствовала, как по спине прошёл короткий холод. — Кто? — Он не назвался. Но он знал слишком много. Он знал про Заппера. Он знал про пассажирский список. Он знал даже про заметку из «Trenton Evening Times». — Как? — Это, — сказал Холмс, наконец повернувшись ко мне, — нам и предстоит выяснить. За окном погас один из фонарей — вероятно, перегорела лампочка, — и часть улицы внизу погрузилась в тень. Я смотрела на эту тень и думала о том, что дело, которое мы только что начали, перестало быть нашим личным. Оно стало чьим-то ещё. Ту ночь мы почти не ложились. Холмс расхаживал по гостиной с тем сосредоточенным, чуть звериным напряжением, которое появлялось у него, когда невидимый противник впервые обозначал себя. Я сидела в кресле, поджав ноги, и наблюдала. Иногда он останавливался, поворачивался ко мне, произносил вслух половину мысли — и снова уходил в шаг, не закончив. — Он знал про заметку, — повторил он в четвёртый или пятый раз. — Про конкретную заметку. Значит, либо он сам просматривал те же микрофильмы, либо кто-то следил за тобой в библиотеке. — В библиотеке в понедельник было три человека, — сказала я. — Пожилая дама с вязанием, студент, спавший над раскрытой книгой, и библиотекарь. — Кто-нибудь из них видел, какие ленты ты брала? — Библиотекарь. Она их выдаёт под роспись. Он остановился. — Роспись остаётся в журнале? — Да. — Значит, кто угодно, имеющий доступ к журналу или к библиотекарю, может проследить путь читателя. — Ты серьёзно думаешь, что кто-то залез в библиотечный журнал? — Уинслоу, — сказал он с той усталой мягкостью, с которой обычно объясняют очевидное, — люди убивали за меньшее. Я замолчала. Он был прав, и я это знала. — Тогда второй вопрос, — продолжил он. — Кто вообще может интересоваться Ирен Адлер настолько, чтобы следить за нами? — Историк? Коллекционер? Кто-то из потомков? — Или, — сказал он, — кто-то, у кого есть причина не хотеть, чтобы её нашли. Это предположение легло в комнату тяжело, как камень. — Ты думаешь, у неё были враги, которые пережили её? — Я думаю, у неё были тайны, которые пережили её. А тайны иногда живут дольше, чем те, кто их хранил. Он наконец сел. Провёл рукой по лицу, задев ссадину, и коротко поморщился. — Уинслоу, я хочу, чтобы завтра ты не выходила одна. Заппер пришлёт кого-нибудь из своих ребят. Просто на всякий случай. — Холмс, я не… — Пожалуйста. Это «пожалуйста» он произнёс так, как не произносил никогда прежде. Без всякого нажима, без иронии, просто как просьбу. Я кивнула. — Хорошо. Он выдохнул. И только тогда я поняла, как сильно он был напряжён. Утром, ровно в восемь, у двери позвонили. На пороге стоял парень лет девятнадцати, худой, в мешковатой куртке, с быстрыми внимательными глазами. Он назвался Мигелем. Заппер, сказал он, велел не отходить от меня ни на шаг, «даже если мисс скажет, что я мешаю». Я усмехнулась. Заппер, как всегда, предусмотрел всё. Мы поехали в архив — я и Мигель. Холмс остался дома у телефона: он ждал повторного звонка ночного собеседника и хотел встретить его сам, если тот позвонит снова. Балтиморские частные оперные общества хранились, по указанию человека Заппера, в подвальном зале маленького здания недалеко от порта — бывшего склада, приспособленного под архив музыкального колледжа. Пахло там сыростью, старым лаком и типографской краской. Смотрительница — маленькая седая женщина в очках на цепочке — выслушала мою просьбу, посмотрела на меня поверх очков и молча ушла в подсобку. Вернулась она с тяжёлой картонной коробкой, обвязанной шпагатом. — Программы концертов частного общества «Cecilia», — сказала она. — С тысяча восемьсот девяносто третьего по тысяча девятьсот двенадцатый. Больше у нас ничего по этому периоду не сохранилось. Работайте здесь, на вынос не даю. Я села за деревянный стол под низкой лампой. Мигель устроился в углу с журналом, но глаза его ни на секунду не отрывались от двери и от меня. Я развязала шпагат. Программы были тонкие, отпечатанные на дешёвой бумаге, кое-где уже расползающиеся по сгибам. Я перебирала их по годам. Февраль девяносто третьего — квартет Гайдна и арии из «Нормы». Май — благотворительный вечер в пользу приюта, среди исполнителей никакой миссис Нортон. Октябрь — вечер камерной музыки. Декабрь — рождественский концерт. Я работала методично, час за часом. Мигель принёс мне из автомата пластиковый стакан с водой. К обеду глаза начали слезиться от плохого света. И тогда, в программке за март 1896 года, я увидела строку. «Миссис И. Нортон, контральто. Ария Далилы из оперы Сен-Санса „Самсон и Далила“. Аккомпанемент — мисс Э. Уитком, фортепиано». Я замерла. И. Нортон. Не полное имя, только инициал. Но инициал был мой. Я перевернула программку. На обороте — от руки, выцветшими чернилами — было приписано: «Восхитительно. Пригласить ещё. Голос темнее, чем указано в анкете, но того стоит». Почерк был женский, аккуратный, с лёгким наклоном. Смотрительница, вероятно, чья-то предшественница за этим же столом. Я подняла голову. Мигель поймал мой взгляд. — Нашли? — Нашла. Я не знала ещё, что именно нашла. Может быть, её. Может быть, другую женщину с тем же инициалом и той же фамилией. Но сердце у меня билось так, как оно бьётся только тогда, когда невозможное вдруг перестаёт быть невозможным. Я аккуратно вложила программку в свой блокнот, попросила у смотрительницы разрешения снять ксерокопию и, получив короткий кивок, пошла к старому копировальному аппарату в углу. Пока машина гудела и тёплый лист выползал из её щели, я думала о том, что вечером положу его перед Холмсом, ничего не говоря, и посмотрю, как изменится его лицо. Мы вышли из архива под низкое серое небо. Мигель шёл рядом, чуть впереди, оглядываясь на каждом перекрёстке. У нашей машины он остановился и коротко сказал: — За нами шли. От самого архива. Тёмный седан, двое. — Ты уверен? — Мисс, — сказал он с той же спокойной вежливостью, с которой Заппер отказывался от чая, — я в этом деле уверен всегда. Я села в машину. Ксерокопия программки лежала у меня в сумке, и мне казалось, что она весит больше, чем должна. Мы поехали домой. Тёмный седан держался в двух машинах позади, ровно, не приближаясь и не отставая. Мигель молчал. Я тоже молчала. За окном плыл город, серый и мокрый, и я думала о женщине, чей голос сто лет назад «был темнее, чем указано в анкете», и о том, что мы, кажется, только что переступили черту, за которой возврата уже не будет.