Мясник

Рассказал бы мне кто-нибудь, какой чëрт придумал панельные дома. Есть ощущение, что стены в этом доме бумажные. И порой кажется, что только я это понимаю. Но не мои соседи. Нет, не они. У них какое-то своё мироощущение. Они могут позволить себе заниматься сексом так громко, словно им за это заплатил извращенец-вуайерист. Совсем неважно, мешает ли это другим соседям или нет. В любом случае, они занимаются этим не каждый день. Даже не каждую неделю. Но сегодня как раз случай. Точнее, вчера. Вчера был, когда я ложился спать. В последнее время у меня проблемы со сном, и я не знаю, с чем это может быть связано. Либо я чем-то заболел, либо нет. Под второй вариант подходит ещё множество различных субвариантов, а к некотором из последних — подсубварианты. Я не знаю, и гадать мне не хочется. Всё-таки, какой бы причина не была, мне уже не исправить её итог. Сегодня я спал всего три часа. И нужно понимать, что просто так я не засыпаю. Мне нужно настроиться на сон. Как всё происходило? Следующим образом. Уснул в одиннадцать и проснулся в полдвенадцатого от звуков секса. Уснул в три и проснулся в полпятого от кошмара. Уснул в пять и проснулся в шесть просто так. Я действительно не знаю, почему это происходит. С самого моего возвращения домой меня преследуют проблемы со сном. Но сейчас, как ты понимаешь, уже не шесть утра. Сколько? Восемь. Ну, наверное, мой другой сосед следовал закону достаточно точно. Он начал играть на фортепиано совсем недавно, когда я уже успел настроиться на хороший сон. Этого соседа я называю Моцарт. Не знаю, играл ли Моцарт на фортепиано, но почему нет? Он был композитором. А мой сосед играл некудышно. Для этого не нужно иметь слух, и не только музыкальный, но и слух в целом. Меня тошнило от его игры, которая не улучшалась со временем, а как будто наоборот, мне на зло, становилась всё более ущербной. Моцарт играл каждый день, но сегодня он впервые играл рано утром. Обычно в это время он уже должен быть в школе, я это знаю. Почему-то сейчас он остался дома. Хотя о чëм это я. На дворе июль, будь он неладен. Но вместо того, чтобы отсыпаться хорошенько и мне не мешать, Моцарт играет на фортепиано. В восемь утра. И играет плохо. Как же я его ненавижу. Как же я хочу сжечь его чëртово фортепиано и развеять пепел над могилой нормального музыканта. Я чистил зубы из привычки, когда понял, что выгляжу плохо. Лицо осунулось и окрасилось в какой-то зелëный оттенок, не знаю, почему. Когда-то мои волосы были светлыми, но теперь больше похожи на каштановые; они грязные, сальные, спутавшиеся, обросшие. А что до низа, то там у меня во всю разросталась щетина, причëм неравномерно, а между волосами были угри. Глаза, зеркала моей бездонной души, слегка потускнели и попрятались в глазницах за верхними веками и синими мешками. Урод, окружëнный заброшенной комнатой. Боже, помилуй. За эти три месяца я превратился в того, кем был несколько лет назад. Внешне, я имею в виду. А может и внутренне? Кухня выглядела лучше ванной, потому что туда было нечего свалить. Я не помню, сколько времени я уже не мылся, но зато ел я нормально. Каждый день. Догрызал пайки, которые принёс домой из армии. Медленно, потихоньку. У меня нет сколько денег на магазинную еду. Но там, откуда я вернулся, и эту жизнь назвали бы роскошной. Я видел там тех, кто спал в помойных мешках с собственным дерьмом. Даже не спрашивай, что они ели. Вот я не спрашивал, и тебе не советую. А между тем Моцарт всё играл и играл свою сонату, или что там. Как же он меня достал. Мне уже не удавалось успокоиться. Нужно разобраться с этим вопросом. Я надел свою любимую серую футболку с котятами в корзинке и подписью «Новый дом?», спортивные штаны в красную клетку и тапочки. Мягкие и уютные, чтобы ногам было тепло. Уж не знаю, как можно жить без тапочек. По-моему, это самый важный предмет гардероба. Я поднялся на один этаж выше. Моцарт жил прямо надо мной, я это точно знаю. Позвонил в дверь. Это на мгновение прервало какофонию, но музыкант быстро вернулся к занятию. А открыл мне его отец, который, кажется, только-только вышел из душа. Посмотрев на меня, он поморщился, ойкнул и отвёл взгляд. — Доброе утро, — сказал он, потирая глаза. — Ой, ля… Вам что-то нужно? В его голосе было слышно презрение. Ко мне, моему виду и запаху. — Ваш сын мешает мне спать, — я излогал коротко и ясно. — Ну, да, — прыснул отец Моцарта. — Он должен практиковаться. Ему через четыре часа уже ехать в музыкалку. Подождите, ради Бога, и можете спать дальше. — Через четыре часа мне уже не нужно будет спать. Пусть он играет днëм. Вечером, ну не сейчас! — Мужик, я что сделаю? Мы закон о тишине не нарушаем. Другого времени заниматься летом у нас нет. Я что-ли составляю расписание? Разговор в итоге ни к чему не привёл. Меня от злобы всего перекосило. Да пропади пропадом ты и твоя сраная музыкалка! Сосед или не сосед, если ты не уважаешь меня, то мира нам с тобой не видать! Я проглотил поток ругательств, очевидно накативший к моему горлу, и вернулся домой. В спальне у меня был ящик с инструментами под кроватью. Оттуда я достал молоток. Молоток — это главный инструмент для построения добрососедских отношений. Как и дрель, но дрели у меня не было. Отец Моцарта быстро среагировал на мой стук. Я стучал ему в дверь. Не молотком, нет, а кулаком. На этот раз он был очевидно раздражён. Брови его нахмурились так, словно он хотел испепелить меня взглядом. Сначала, должно быть, он хотел повторить всё то, что говорил сначала. Но я ударил его молотком в висок. Мой неуважаемый сосед не успел договорить и упал мне в ноги. К сожалению, он ещё был в сознании. Я зашёл к нему в квартиру и закрыл дверь. Он слегка постанывал, когда я встал поверх него. На удары он реагировал тем, что сжимался всем телом и разжимался. Как судороги, только нет. Это он так вздрагивал от боли. Он достаточно быстро перестал реагировать на удары, но для верности я бил его молотком по голове, пока она не хрустнула под ним. Крови было много. Если я продолжу в том же духе, мне затопит квартиру. А где тут ванная? Планировка наших квартир была одинаковая, и всё равно я замешкался. Я унëс тело в ванную, но там уже была его жена, мама Моцарта. Голая и мокрая, волосы в пене. Она закричала он ужаса. Мне пришлось бросить тело прямо в неё. Ну и ничего страшного. Пока она колебалась и паниковала, я ударил её молотком по челюсти. Долго она не протянула. Когда в ванне оказалось два тела, Моцарт уже перестал играть. И встала передо мной моральная дилемма: уйти и наслаждаться тишиной, пока это возможно, или тюкнуть молотком эту мелочь заодно. Точнее, что могла сделать страна для этого маленького музыкального гения? Оставить его гнить в детском доме с такими же неудачниками. Лелеять надежду на жизнь в новой семье, а потом остаться никем. Пойти в армию. Попасть в отряд шести нулей. Побывать там, откуда не так давно вернулся я. Увидеть то, что видел я. Делать то, что делал я. Делить кров с людьми, с которыми однажды жил я. Нет, я не могу заставить его пройти через всё это. Это не забывается. От этого не избавиться, просто вернувшись домой. Моцарт кричал и плакал, постоянно заверяя меня, что ему очень больно, что он хочет остановить это. Я и так это знал. Он зазря переводил воздух, дышать которым ему оставалось недолго. Когда я закончил, его голова стала похожа на котлету. Я уже видел похожую. На ужине в забегаловке на прошлой неделе. Котлета была сырой и холодной, чего уж говорить о булочке. Посередине был жалкий кусочек сыра и тухленький салат. Господу одному известно, что за болячки я подцепил от одного только взгляда на это полусъедобное убожество. Ладно, на самом деле голова Моцарта не была на неё похожа. Просто от неё пахло сыростью так же, как от той котлеты. Я отнëс его тело к родителям. Молоток вымыл и оставил себе. Таким человеком я был в отряде шести нулей. Поэтому они называли меня Палач. Якобы я хладнокровно убивал людей по первому приказу, не имея никаких сожалений. Но я не мог перечить людям, отдававшим мне приказы. Я никто и звать меня никак. Я служил в отряде с шестнадцати лет вместе с другими юными жертвами пропаганды. Нас убедили, что мы спасаем страну, жертвуя собственной безопасностью. Но как только нас распределили по отрядам, вскрылась настоящая правда: мы просто развлекали тех, кто действительно спасал страну, и лишь немногие из нас могли к ним присоединиться. Пока семья Моцарта лежала в ванной, я курил у себя в комнате. Сидя, чтобы не поджечь квартиру случайно. У меня осталась одна сигарета. Курить я начал в шестнадцать, когда познакомился с Мясником. Он был ветераном. Это такие люди, которые уже имели опыт боевых действий до начала войны. В отряде было пятнадцать новичков, двадцать бойцов, которые раньше были новичками, и семь ветеранов. Они ели за отдельным столом и зачастую были главными по операциям. Их боялись и уважали. Мясника я знал ещё до распределения в отряд. Он приехал в комиссариат, не знаю с какой целью, и увидел меня, когда я проходил осмотр. Предложил мне покурить. Я согласился, чтобы показать себя крутым, но мне стало плохо. «Ты слабак, но мы я исправлю это в два счëта,» — сказал мне Мясник, а потом добавил: «Я не дам тебе умереть». И он сдержал оба слова. После суровых тренировок и куда более страшной практики на поле боя несколько новичков отсеялись сами собой. Те, кто выжил, стали сильнее. Но свою силу мы направляли только туда, куда нам указывали ветераны. Больше и некуда было. У меня были отличные отношения с моими товарищами и более старшими бойцами, но больше всего мне запомнился Мясник. При внешней мягкости он был суровым человеком, безжалостным. Однажды он оказался в безвыходном положении на поле боя и притворился мёртвым, чтобы затем распотрошить беззаботного противника. Поэтому его Мясником и прозвали. Его боялись не только враги, но и союзники. А ко мне он относился иначе. Вне учений он был со мной очень нежен. Однако наши отношения закончились на печальной ноте. Позже я почувствовал гнилостный запах из квартиры сверху, поэтому ушёл из дома, чтобы не дышать этой гадостью лишний раз. Я сидел на заднем дворе. Там была лишь одна девушка, которая быстро отошла от меня на приличное расстояние. Ах, девушки. В нашем отряде была одна. Она притворялась мужчиной, чтобы попасть в армию, и чудом миновала медосмотр. Потом правда вскрылась. На самом деле, мы горячо её приняли, она даже была хорошей подругой мне и другим бойцам. Ну, конечно, сначала мы занялись с ней сексом. В тот момент бойцов уже оставалось двадцать три человека, включая и её, поэтому процесс затянулся. Она вырывалась и кричала. Плакала даже. Её прозвали Ракета, потому что она сбивала противопехотной ракетницей бронемашины врага. Но эта девушка во дворе была действительно похожа на Ракету, словно сестра. Поэтому я и спросил у неё, записалась ли она в армию двенадцать лет назад. Ответ отрицательный. Ни она, ни её родственницы не служили в армии, ведь это незаконно. Зато отец служил. Также девушка осмелилась спросить у меня, почему моя одежда в крови. Я на это уже не ответил, развернулся и ушёл дальше по двору. Была бы это Ракета, я бы рассказал её всё. Очень скучаю по Ракете. А ещё по Нагану, Ублюдку и Волевому. Мы подружились ещё с комиссариата, поскольку были ровесниками. Каждый вечер перед отбоем мы собирались, чтобы обсудить что да как. Ели мы сидя рядом друг с другом. А став опытными бойцами спустя годы войны, мы с умешкой комментировали приход новичков в наш отряд из уже двадцати человек. Понимаешь, в отряд завозили новую партию незрелых солдатиков каждый раз, когда там оставалось двадцать человек, без учëта ветеранов. Волевой умер первый, когда враг пробил ему ногу ржавой трубой. Медик делал всё, что мог, но вылечить инфекцию не успел. После него погиб Наган, спустя всего полгода. Его убило снарядом вражеского миномëта, и какая-то часть его мозгов даже попала мне в карман, а нашёл я их спустя неделю. Ублюдка подкосили их смерти, как и смерти других людей. Вообще-то, все называли его Часовым, но для меня он Ублюдок. Забравшись в кузов транспорта с припасами, он бежал из отряда. Не было сомнений, что он вернулся к своим родителям. Поэтому, вернувшись домой, я сначала нашёл его и застрелил, а только потом встретился с семьёй. Но не думай, что они меня ждали! Нет, нет, конечно же! Мама часто присылала мне письма, и в одном из них призналась, что беременна. А вскоре обрадовала письмом из роддома: у меня родился младший братик. Я пошёл в армию вместо отца, потому что он был раненым и еле ходил. Зато оказалось, что на секс у него сил вполне хватало. Они просто заменили меня, не зная, вернусь ли я домой. Вернулся, когда братику уже было четыре года. Сейчас ему уже семь. Мне пришлось переехать в квартиру своей почившей бабки в другом городе, потому что меня до сих пор тошнит от него. Я боялся, что убью его. А после убийства Моцарта я могу быть уверен в том, что детей убивать мне даётся так же легко, как и взрослых. Он ничего мне не сделал. Просто играл на фортепиано, когда я не выспался. Ах, если б только они жили в частном доме, где нет соседей. Или если б наш дом не был сделан из пустых панелей. Или если б я жил в другом доме. Или если б меня убили на войне. Сейчас бы Моцарт и его семья не лежали кучей в ванне с разбитыми головами. У меня по щекам покатились слëзы, и я не понимаю причины. Ты тоже, возможно, не поверишь, зная, что я безжалостно убил столько народу. Но вот именно сейчас мне было очень больно. А ведь я столько раз мог умереть на поле боя. Вспоминая даже смерть Нагана, я же был так близок к нему, что меня спасла чистая удача. Я успел отступить с траектории миномëта, а Наган замешкал. Вот и нет Нагана. А Палач живёт и здравствует, продолжает казнить людей. Мог я умереть и в другой раз. Меня чуть не зарезал враг, но Мясник убил его ещё до того, как он ко мне подобрался. Только больше я уже не был ему благодарен. Вернувшись домой, я забрызгал коридор и прихожую дешëвым освежителем воздуха, а потом пошёл на кухню, чтобы съесть очередной паëк. Их уж не так много осталось. Тебе, верно, кажется, что они должны были давно закончиться, но это только потому, что я солгал. В начале я упомянул, что принёс эти пайки с собой из армии, только вот этого быть не могло. Мы эти пайки сжирали, дай Бог, за шестнадцать часов. А запас я трогать права не имею. Всё, что я ел, я покупал в местах, посвящëнных армейскому делу. То есть, это не были настоящие армейские пайки. Просто я не мог есть другую еду. Она мне казалась мерзкой даже тогда, когда в ней не было сырых котлет и тухлого салата. Мясник был ветераном, а они ели не только пайки. У них были умные семьи и поклонники, и потому-то им часто присылали домашнего. И Мясник часто подкармливал меня. Он держал руку у меня на животе, пока я ел, и говорил, в какой момент мне нужно остановиться. Я-то дурак, я думал, что мы с ним друзья. В один из дней, после обязательного медосмотра, Мясник увёл меня к себе в личную комнату. Я не успел даже одеться, лишь держал одежду подмышкой, пока он вёл меня, крепко держа за запястье. В комнате я проиграл его авторитету. Женатый мужчина почти вдвое старше меня — вот, кто он такой. Я хотел уйти. Я просил его перестать. Я даже пытался драться, но он был гораздо сильнее. Ему даже понравилось. Когда Мясник закончил со мной, мы оба закурили. Он предложил мне бутерброд, а я расплакался, как девочка. Да что уж, я и сейчас начал реветь ещё сильнее, лишь вспоминая об этом. Из меня вышла бы хорошая жëнушка, клюющая носом и плачущая от каждой мелочи. Как ты можешь догадаться, с тех пор я старался избегать Мясника и ел, разумеется, только пайки. Сейчас мало что изменилось. Я даже знаю, где он живёт, вплоть до этажа и номера квартиры, но я так и не убил его. А ведь он где-то в этом же городе. Проводит время с семьёй, пока не началась очередная война, и даже не вспоминает обо мне. Так что и мне стоило бы забыть о нём. Не знаю только каким образом. И так мою очередную попытку поспать прервали сперва сирены, а потом стук в дверь. Открыл, а там полиция. Я тем временем весь в засохшей крови. Вспомнил о том, что убил троих человек. Потом я ещё и показался какой-то похожей на Ракету соседке в этом виде. Верно думать, что она и вызвала полицию. Но неужели никто не слышал, как я убивал семью Моцарта в доме, где слышно буквально всё? Это просто смешно. Меня забирают полицейские, а я смеюсь. Не могу дать показания, поскольку не могу прийти в себя. Всем в этом доме плевать друг на друга. Теперь понятно, за кого я боролся. За кого умерли Наган, Волевой и все остальные бравые парни.