WHAT DO YOU GET WHEN YOU TAKE THE SOUL OUT?

Как-то летом мы с семьей отправились в поездку на озеро. В тот день мамочка надела свое любимое темно-голубое платье. Оно трепетало на жарком ветру, со свистом влетавшем в комнату через треснувшее оконное стекло. Она высоко заколола волосы, однако из пучка выбивались непокорные пряди, метавшиеся по длинной серой шее. Отец сидел за рулём, и его шляпа в ореоле света напоминала чёрный горный пляж. Я лежал на заднем сиденье, задрав вверх ноги в бело-красных кроссовках, и наблюдал, как в вышине проплывало небо. — Мам, а можно мне завести котёнка? — Неожиданно спросил я, затянув привычный в последнее время разговор. Вероятно, понадеялся, что, если застать её врасплох, она ответит иначе. — Нет, Сэнфи, никаких животных в нашем доме не будет, — ответила она, — Ты же знаешь, как я отношусь к домашним питомцам. Держать в неволе живых существ просто жестоко. Можно было сразу определить, что она категорически против. Мамочкин голос по-прежнему хранил едва заметные нотки негодования — куцые, урезанные «р». Но ещё больше об этом свидетельствовала её манера держаться. Она будто постоянно ждала удара в спину. — Папочка, — произнёс я. — Слушайся мать. Я скривился, словно хотел заплакать, но так, чтобы этого никто не видел. Не хочу казаться надоедалой. Я провёл по воздуху рукой, сделав вид, что ощущаю под пальцами структуру шелковистого меха и крепкую головку с любознательными ушками. Сколько себя помню, мне всегда хотелось именно котёнка, но мамочка неизменно отвечала отказом. (Помимо своей воли, я до сих пор терзаюсь вопросами: может, она знала такое, чего не знал я? Может, багровой полосой на горизонте видела будущее?) Когда мы подъехали ближе к озеру, в воздухе заструился запах глубокой воды. Нам хоть и удалось прикатить пораньше, но побережье уже заполнили другие семьи, клетками шахматной доски расстелив повсюду одеяла. Над зеркальной поверхностью тучами висели песчаные москиты. Яростное утреннее солнце впивалось в кожу не хуже уксуса. — Сэнфи, не снимай свою футболку, — сказала мама. Денёк был жаркий, но я знал, что с ней лучше не спорить. Мы с отцом играли в воде, перекидывали друг другу надувной мячик. Мамочка сидела на шезлонге, держа над головой огромный красный зонтик. На ветру по воде бежала рябь; когда дикие уточки проплывали мимо небольшой стайкой, рассекая лапками как лезвием воду, мне почему-то становилось весело, и я показывал на них пальцем, смеясь, но отец тут же закрывал мне рот ладонью, от чего я моментально затыкался. Когда оборачивался, со стороны казалось, что мамочка то ли грезит, то ли следит за каким-то врагом. Через несколько минут она куда-то ушла — в синем платье на фоне голубого неба. Наверно, хотела омыть шлёпанцы от мокрого песка. Маме никогда не бывает жарко. На прилавке с сувенирами продавались крохотные брелоки для ключей, вырезанные из местной сосны. Просто чудесные, в форме собачек, рыбок и лошадок. Они тихо покачивались, глядя на меня деревянными глазками, серебристые колечки ловили лучи света. Я перебирал их сморщившимися от воды пальцами. И в самой глубине отыскал её — безукоризненную кошечку, которая сидела идеально прямо, сложив вместе лапки. Её хвостик выгибался вопросительным знаком, ушки выглядели тоненькими и изящными. Резчик здорово поработал над завитками и вкраплениями в древесине, дабы придать ей вид шелковистой шубки. Прямо как я мечтал. Мне страшно захотелось её заполучить. В груди возникло чувство, что мы просто созданы друг для друга. Мне на плечо легла мамочкина рука. — Положи на место, Сэнфи. — Но она ведь не настоящая, — запротестовал я, — это всего лишь кусок дерева. Я мог бы взять её домой, а потом… — Идём, — сказала она и схватила меня за запястье. Не сказать что это было больно, но в тот момент по моему детскому телу пробежала стайка мурашек. — Пора обедать. Я подумал, что на меня все пялятся, но ничего подобного, вероятно, не было и в помине. Другие ребята вокруг поедали хот-доги и сэндвичи, не замечая меня вовсе. Тогда я молил Господа, чтобы так оно и оставалось до конца нашего маленького семейного путешествия. Поедая фрукты, я ощущал себя очень неловко; думал, что казался маменьким сынком в глазах других детей, которому не разрешают есть обыкновенные сладости. Мамочка поймала мой взгляд. — В них полно жира и консервантов, — сказала она. — а наш обед содержит полный комплекс питательных веществ. В этих фруктах есть все необходимые тебе витамины, и стоят они совсем не дорого. — Она говорила тоном медсестры, звучавшим немного ниже её обычного голоса, и чуть больше глотала согласные. Мамочка трудилась в больнице, приглядывала за больными детьми и поэтому знала, что говорит, так что спорить с этим менторским голосом было нельзя. Отец с одной работы уже ушёл, а на другую пока что не устроился. Будто провалился в глубокую пропасть и теперь никак не мог из неё выбраться. Он без лишних слов ел свой пудинг со сливками, в его загорелых руках баночка казалась крохотной. Затем он налил из термоса кофе. Закончив обедать, мамочка вытерла губы салфеткой — на белой поверхности остался след от розовой помады. Улыбнулась своей доброй, слегка смущённой улыбкой, а потом встала из-за стола и сказала: — Теперь мне полагаются законные полчаса. Отец кивнул. Она ушла. Не помню точно, сколько мне было лет, когда я осознал, насколько мамочка красива. Думаю, не больше пяти. Было очевидно, что она не такая, как мама других ребят. Моя мамочка обладала гладкой кожей и светлыми волосами, которые, повзрослев, достались мне «в наследство». Ни просторных джинсов, ни свитеров она не носила. Надевала голубое платье, шелестевшее вокруг икр, будто море, и порой полупрозрачные блузки, через которые проглядывали углубления её тела — тёплые и спрятавшиеся в тени. Говорила только тихо и спокойно, не имея привычки орать, как другие мамы. Повышать на меня голос она могла, но делала это невероятно редко, ведь в целом я был послушным ребёнком. От того, что на неё все смотрели, меня охватывала гордость. В школе я её защищал. Но когда она возвращалась со смены, жутко ревновал. Боялся, что другие дети, за которыми она ухаживает в больнице, выпьют её без остатка, не оставив мне ровным счётом ничего. Несмотря на кофе, отец крепко уснул, сильно надвинув на лицо шляпу. Спал он теперь чуть ли не постоянно. Со стороны могло показаться, что бодрствование отнимает все его силы. Когда его оставляли со мной, ему не полагалось спать. Незадолго до этого на озере пропал мальчонка. Порой сюда на выходные привозили воспитанников из детских домов. А может, привозят и сейчас. Вечером мальчик не пришёл к автобусу. Время от времени я представлял, что с ним произошло, и от этого по моему телу бегали назойливые мурашки. Он мог погнаться за красивенькой дикой уточкой — забрёл туда, где в озере уже глубоко, а когда оступился и упал в холодную воду, рядом не оказалось никого, кто мог бы его услышать. Или же блуждал под громадной лесной сенью, пока весь его разум не позеленел, пока он сам не растворился в пёстром свете, превратившись из мальчика во что-то ещё. Впрочем, скорее всего он попросту вернулся в Неваду автостопом. Все говорят, что от него были одни неприятности. — Держи, Сэнфи. Мамочкина рука лишь слегка коснулась моей головы, но я ахнул и вздрогнул, будто она меня ударила. Мамочка никогда меня не била, только отец мог изредка шлёпнуть ремнём, если я в чём-то сильно провинился. Она вложила мне что-то в руку, и когда через миг у меня прошло вызванное солнцем ослепление, я увидел, что это такое. На моей ладошке с явным удовольствием выгнула спинку крохотная кошечка. Неистовый прилив радости казался практически болезненным. Я погладил деревяшку пальцем и, словно затаив дыхание, сказал: — Ух-ты! Киса… Котёнок! — Нравится? — В её голосе слышалась та самая улыбка. — Просто чудо, — воскликнул я. — Как же здорово будет за ней ухаживать! Но тревога струилась сквозь мою радость, как по вене. — …Ты дорого за это заплатила? Я прекрасно знал, что на тот момент наш заработок нельзя было назвать слишком маленьким, но и больши́м тоже. Знал и то, что знать мне этого не полагалось. — Да так… — смахнула рукой мамочка, — Не переживай, ради всего святого. Ты дашь ей какое-нибудь имя? — Я назову её Оливией, — полным радости голосом ответил я. Лично мне это имя казалось загадочным и стильным — для деревянного котёнка как раз что надо. Её скромное присутствие, казалось, поднимало всем настроение. Я играл с Оливией и больше не думал о том, что о нас подумают окружающие. Мамочка что-то говорила себе под нос за столом (похоже, читала молитву, прежде чем начать трапезу). Даже отец и тот улыбался и кривлялся на ходу, делая вид, что наступает на шнурки своих ботинок, чтобы искоса посмотреть на играющего с кошечкой меня. Поскольку мамочка взяла за правило извлекать из поездки максимальную пользу, мы тянули резину до тех пор, пока не разъехались практически все остальные. Тени становились длиннее, солнце всё больше заглатывали холмы. Когда мы стали собираться, в сумерках уже носились летучие мыши. Машина впитала в себе весь дневной зной и раскалилась как печка. Чтобы я мог сесть на обжигающее заднее сиденье, отцу пришлось прикрыть его полотенцем. Я аккуратно положил Оливию в карман шортов. — Утром за рулём был ты, — сказала отцу мамочка, — а теперь поведу я. Чтобы всё было по-честному. Она улыбнулась. Её взгляд был всё такой же отстранённый. Только несколько лет спустя я заметил, что она никогда не разрешала папе садиться за руль после полудня, когда он прикладывался к термосу с кофе и изображал смешную походку. Машина с урчанием пронзала опускавшуюся ночь. Я был счастлив, ведь теперь у меня есть хоть и деревянный, но зато друг, каких у меня не было с отроду. Повсюду царили тишина и покой — как в моей душе, так и снаружи. В такой безопасности себя могут чувствовать только дети; теперь мне это доподлинно известно. Меня, пожалуй, сморил сон, потому что пробуждение, неожиданное и резкое, было сродни подзатыльнику. — Мы что, уже дома? — спросил я. — Нет, — спокойно ответила мамочка. Я сонно поднял голову, посмотрел по сторонам и по лучам фар понял, что мы съехали с дороги и остановились на грязной обочине. Там не было ни других машин, ни людей. По ветровому стеклу елозили огромные листья папоротника, напоминавшие страусиные перья. За ними, источая запахи и издавая звуки, беседовали между собой деревья, в воздухе жужжали ночные насекомые. Неужели мамочка решила от меня избавиться, бросив умирать в лесу? Как того мальчика, пока мой разум не нальётся зелёной краской, пока я не превращусь в Бога?.. — У нас что, сломалась машина? — Я нервно оглядывался по сторонам, задирая нос, дабы ещё раз ужаснуться от вида огромных макушек деревьев. Мамочка повернулась и посмотрела на меня. — Выходи, Сэнфи. — Что ты делаешь? — В голосе отца послышался страх, хотя тогда я этого ещё не понимал. И знал лишь то, что его тон внушал мне к нему отвращение. — Ты спи, спи, — сказала мамочка. Затем обратилась ко мне и добавила: — Давай, Сэнфи, прошу тебя. Снаружи воздух казался твёрдым — будто по щеке провели влажной ваткой. В навалившейся тьме я почувствовал себя совсем маленьким. Но какая-то другая часть моего естества посчитала захватывающим оказаться ночью с мамочкой в лесу. Она ничего не делала так, как остальные. Мамочка взяла меня за руку и повела прочь от машины, от света, под сень деревьев. Со стороны казалось, будто её тусклое в ночи платье парит во мраке. Она напоминала морскую русалку, плывущую над океанским дном. В лесу даже то, что было знакомо, выглядело странно. Несмолкаемая капель ночи превратилась в зябкую барабанную дробь тюремного каземата. Цеплявшиеся за рукава побеги превращались в костлявые пальцы, вполне возможно принадлежавшие существу, которое когда-то было мальчиком, но потом заблудилось в зелёном свете, да так и не вернулось. Я испугался и сжал мамочкину руку. Она в ответ сжала мою. — Сейчас, Сэнфи, я покажу тебе что-то очень важное. Она говорила совершенно нормальным голосом, будто сообщала, с чем сегодня будут сэндвичи, и от этого мне стало лучше. Когда глаза привыкли к темноте, мне показалось, что весь этот полумрак пронизан каким-то сиянием, будто сам воздух пропитался светом. Мы остановились под громадной пихтой. — Здесь будет в самый раз. За поскрипывавшими на ветру деревьями я по-прежнему видел слабые отблески наших фар. — Сегодня я купила тебе кошечку, — сказала мамочка. Я кивнул. — Она тебе понравилась? — Да. — Очень? — Даже больше, чем… чем мороженое, — прозвучал мой ответ. Я не знал, как объяснить ей то, что чувствовал к крохотной деревянной кошечке. — А чего ты хочешь больше: её или чтобы папа нашел себе работу? — спросила она. — Отвечай только правду. Господь не терпит ложь. Я немного подумал и прошептал: — Её… — Ты помнишь ту больную раком девочку, за которой я ухаживаю в больнице? Чего ты хочешь больше: чтобы она поправилась или твою кошечку? — Чтобы поправилась девочка. Только так и никак иначе. В противном случае я был бы самым противным и подлым мальчишкой. Она положила мне на плечо холодную руку и сказала: — Не ври. В горле возникло ощущение, будто туда натыкали кучу ножей. Я один-единственный раз кивнул головой и ответил: — Я больше хочу кошечку. — Хорошо, — промолвила она, — ты честный мальчик. Теперь доставай её из кармана и клади на землю, вот сюда. Я осторожно положил кошечку на заросли мха у подножия дерева. Мне было невыносимо расставаться с ней даже на минуту. — Теперь возвращаемся к машине и едем домой, — сказала мамочка и протянула мне руку. Я хотел было поднять Оливию, но мамочкины пальцы обвили мою руку не хуже наручников. — Нет, — возразила она, — она останется здесь. — Но почему? — проскулил я. Мне подумалось, как холодно и одиноко будет ей в этой тьме, как её намочит дождь, как она будет гнить, как белки будут грызть её прекрасную головку… — Это урок, — сказала мамочка, — потом будешь меня благодарить. В этой жизни всё лишь репетиция перед потерями. Но знают об этом только те, кого Господ наделил умом. Она потащила меня обратно через лес к машине. Мир представлял собой чёрный морок. Я плакал так, что ещё немного, и моё сердце разорвалось бы на части. Мне хотелось биться и рычать, впиться маленькими зубками в нежную, без никаких изъянов кожу мамочки. Мне было так обидно, как не было никогда раньше, даже когда другие дети, казалось, пытались лишить меня материнской любви. — Я хочу, чтобы ты почувствовал, какая нужна сила отказаться от того, что любишь. Разве ты не чувствуешь, что стал после этого сильнее? — Мамочка! — рыдаю я и слышу, как учащается моё от слёз дыхание, — Оливия же умрёт! Кошечке будет больно! Можно мы вернёмся, пожалуйста? Когда колючие звёзды фар стали ближе, я услышал, как хлопнула дверца машины. От отца пахло потом и — как мне тогда казалось — сливовым пудингом. Он крепко прижал меня к себе, но ненависть к нему всё так же продолжала бурлить в тёмных закоулках моего разума, поскольку я знал, какое чудовище скрывается под маской прилежного семьянина. Знал и то, что в термосе у него налито далеко не кофе. — Куда вы ходили? — спросил он мамочку. — Что происходит? Сэнфорд плачет! Папа повернул моё лицо в одну сторону, затем в другую, дабы увидеть, нет ли на нём ушибов и ран. — Нечего устраивать истерики, — сказала мамочка, и в её голосе опять пробилась медсестра, — мы хотели найти сову. Они здесь как раз гнездятся. Потом Сэнфорд уронил тот брелок для ключей в виде кошечки, и в темноте мы не смогли его найти. Отсюда и ручьи слёз. — Ах ты мой малыш, — произнёс папочка, — подумаешь, велика беда! Его объятия ничуть не утешали, а наоборот — внушали склизкое ощущение страха, словно эти волосатые руки сейчас превратятся в клешни краба, которого над довелось встретить на пляже, и на веки вечные сомкнут моё тельце в смертельной хватке. Я больше никогда не просил котёнка. Сказал себе, что он мне больше не нужен. И если бы любил его, то всё равно пришлось бы оставить в лесу. Или когда-нибудь он умрёт — что почти то же самое. Так что к своему уходу мамочка стала готовить меня много лет назад. Теперь я понимаю её лучше. Сам полюбил человека и знаю, как страшно за него бывает. Думая о Деймосе, я порой чувствую, что буквально свечусь от страха, как лампочка. По возвращении домой мамочка отвела меня в ванную и внимательно осмотрела с ног до головы. Обнаружила на икре царапину, из которой выступила красная кровь, и заклеила пластырем из своей аптечки. Ломать меня, а потом чинить, снова и снова — вот какой была моя мать. На следующий день мамочка установила во дворе несколько кормушек для птиц, в том числе и шесть проволочных для привлечения мелких пернатых, подняв их высоко на шестах, чтобы до них не могли добраться белки. В те, которые стояли на земле, разложила сыр, в деревянные садки насыпала зерна, в пластиковые трубки наложила семян подсолнуха. Затем позволила мне подвесить на нитках кусочки жира и каменной соли. — Птицы — потомки великанов. — сказала она. — Давным-давно землей правили они. А когда всё пошло наперекосяк, сделались маленькими, ловкими и научились жить на верхушках деревьев. Пернатые — это пример выносливости. И они, Сэнфи, настоящие — дикие существа, куда лучше какого-то брелока для ключей. Поначалу мне было страшно заботиться о них и кормить. — Ты их у меня тоже отнимешь? — спросил я мамочку. — Как я могу их у тебя отнять? — удивленно ответила она. — Они тебе не принадлежат.

И тогда я понял, что она хочет показать мне нечто такое, что можно любить без всякой опаски.