dear god, i hate myself

`      когда-то у деймона была сестра. ...вот там — заканчивается наша империя, рука визерры, тонкая и нервная, крупно дрогнув, взметнулась белой птицей, очертив червонный горизонт с догорающей на нем монеткой солнца — подобной мирийскому золоту в море багряных предрассветных волн. “где она начинается?”, — вопрошает деймон. и визерра рассказывает: королевство — лишь осколок, империя же рождается там, в руинах валирии, у подножья золотых гискарских пирамид, у красных песков — и тянется далеко-далеко, в колыбель соленых вод, в чертоги утонувшего бога…на далекий многобожный север, скованный льдом, в вечное царство зимы; туда, где не смолкает вой лютоволков, а ночь синее, чем бездна вод. там, говорит она, где находятся берега последнего моря. их империя тянется от моря к морю — от карстовых седых хребтов, с плавающими льдинами, до дорнийских вод, полупрозрачных, точь-в-точь берилл. …где зачинаются сказки? в горниле ли славных битв, омытых кровью, на алтаре ли славы или… визерра ответит: они рождаются в боли — в искалеченном, воспаленном гневом разуме, во мраке стылого безумия они — золотая нить, путеводная звезда. голос внутри шепчет: пряди нить, визерра, но не верь в сказки. в сказках принцессы живут в высоких башнях, а не в бегах, и ступни их белее жемчуга — твои же безбожно изодраны в кровь. сказки — торжество справедливости, но есть ли справедливость в том, что вся твоя семья мертва и воспоминания о ней развеяны по ветру, а на троне пирует душегуб и тиран? твоя ли это сказка, визерра? может и нет сказок, может визерра и вправду сошла с ума — королева-нищенка, королева-без-короны, принцесса-попрошайка. быть может, и нет никакого королевства, а всего лишь сон босоногой нищенки — этот тягостно-липкий полубред, — и визерра не может очнуться; спит, подобно утопшей деве, каменным сном — и нет того, кто пробудил бы ее от этой пелены.       никогда он не видел ни отца, ни матери, ни брата, и даже родную землю — о всем ему рассказала и всех их заменила визерра: говорили, что боги жестоки — боги требовали крови и жертв; и визерра была его богиней, карающей и милующей. единственной. деймон верил ей. так, как может верить только человек, всю жизнь проживший во тьме и ни разу не видевший солнца — слепо и безвозмездно. об отце визерра молчит — лишь сухо упоминает, что его свергли, и деймон отчего-то знает…все очень плохо, и в вестеросе, на далеком неизведанном краю, никто их не ждёт. но об этом, конечно, он не говорит визерре. визерра рассказывает сказки, точно прядет нить — деймон давно перестал в них верить. драконы мертвы, принцесса в бегах. падшие короли томятся в преисподней. это ли их сказка? но он молчит — как и всегда — и не перебивает: эта истончившаяся, прохудившаяся нить — единственное, что удерживает ее разум от окончательного падения во мрак безумия и мести. визерра не жаждет мести — она живет ради нее; визерра дышит ею, она ею отравлена, эта жажда просочилась в ее кровь и кости, в ее суть и нутро. она алкает ее и лакает ее — лелеет, как мертворожденное дитя, поддерживает в себе затухающий костер ярости, стену огня, которая сожжет любого, когда она ступит на вестеросскую землю; эта ярость спалит дотла и лордов, и чернь, ее королевство — королевство плача и пепла. она принесет вместе с кровью и пламенем смерть и горе. но как желанно закрыть глаза и хоть на миг почувствовать себя драконьим принцем, а не бродяжкой!... тем, кем он должен был быть, а не тем, кем он стал — босоногим юнцом, королем королевы-без-короны.       ...он видел ее разной: желчной и самодовольной, разбитой и несчастной, но никогда — счастливой. деймон видел, как она стояла и плакала — тонкий и нервный силуэт на фоне тяжелой, нелепой позолоты дворца, фарфоровая птица в клетке с сорванным голосом, — но не спрашивал: боялся разбудить дракона. слезы выдавали только покрасневшие, вечно напряженные глаза, зардевшаяся кожа осунувшегося от бесконечных скитаний лица. раз в неделю за это она лежала на надушенных магистерских простынях, в духоте томной пентошийской ночи. наши предки летали на драконах, мы же, последняя их кровь, ползаем по земле, как змеи, прячась от солнца. деймон отказался бы от этого гордого бремени, чтобы навеки остаться с визеррой в доме с красной дверью и лимонным деревом — в призрачном оазисе их былого счастья. но никогда не смел говорить об этом визерре — пусть это останется его тайной, сокровенной мечтой, сладкой и постыдной. в конце концов, в одном они все же были похожи — в своих грезах. почему они не могут остаться здесь и начать новую жизнь? деймон смертельно устал. ты ведь тоже иссохлась и сгорела дотла, как и я. давай начнем здесь новую жизнь, оставив позади груз мертвого наследия.       ...раньше визерра много плакала, но ветра осушили ее слезы и оставили лишь мертвую желчь — их горечь жгла ему волосы, когда визерра зарывалась в них, давя яростный вой, и ее смех смешивался с плачем, как вино — с кровью и гранатовыми зернами. ты плачешь, хотелось спросить ему, но он молчал — стоял неподвижной мраморной статуей и не смел шевельнуться: любой вздох мог пошатнуть это хрустальное равновесие — равновесие, что разлетелось бы осколками, впиваясь в его тело. она терпеть не могла скоморохов и шутов, их представления, канатаходцев и бродячие театры. смех был сродни пощечине и упреку, выплюнутому в лицо — она никогда не смеялась: только мрачно хохотала, как диковинная птица, почуявшая чью-то смерть, ее предвестница — и в глазах ее горел огонь преисподней. тень от ресниц подкошенно падала на ее бледные щеки, блекло-лиловые глаза закрывались, и ее лицо вдруг застывало маской смирения и безмятежности — не было в этот миг во всем мире женщины красивее визерры; но как только приоткрывались ее губы, створки ада, и выталкивали гнилые, едкие проклятия и брань — все рассыпалось вмиг; деймон слышал их не впервые, но сердце от этого не прекращало кровоточить. ему хотелось сбежать от нее — но если бы не она, он бы давно стал рабом в одном из домов подушек, и никто бы не вспомнил, что он принц драконьей крови. сбежать от визерры, из плена дракона, стерегущего принца — попасть в капкан и силки еще более жестокого, чуждого мира. пусть уж будет визерра, от чьих прикосновений на руках наливаются и расцветают гроздьями лиловые цветы любви — она единственное, что у него есть.       ...красивой визерра была еще тогда, когда клала усталую, полную тяжких дум голову на его колени, как на ледяную плаху, и засыпала — он осторожно вел пальцами по ее волосам и с содрогающимся сердцем замечал: в серебро ее волос прокралась ранняя проседь, у глаз залегли трещины, иногда она подслеповато щурилась, — в свои двадцать три его сестра безнадежно состарилась, ветер быстро затушил свечу ее худой юности, в то время как деймон только расцвел: одинокий цветок, проросший сквозь толщу могильной земли. и даже так она была самой красивой для него. самой завистливой, самой озлобленной, самой несчастной и самой ужасной — она была его. он бы стал ее мужем и ее королем. деймон украдкой пил потаенную нежность в ее взгляде, как изголодавшийся путник в лхазарской пустыне; как она смотрела на него, когда он задавала глупые вопросы — глупый деймон, говорила тогда она, воркуя над ним и обнимая — в змеином кольце ее рук деймон чувствовал себя как никогда хорошо и плохо; слепо влюбленный в свою сестру щенок. но нежность покинула ее взгляд, высохла, как серебро воды в песках, либо затаилась подобно скорпиону — чтобы выползти в неожиданный момент и ужалить его сердце. остался лишь темный угрюмый взгляд и раздраженный, как палящее солнце, едкими слезами выжигающее ему глаза — вся соль морей лежала, серебрилась на дне его глаз.       ...и теперь, стоя у берегов последнего моря, проделав путь от соленого дотракийского до ледяного моря у края земли, от нищего принца до короля, вспоминая остекленевшие, впервые равнодушные ко всему глаза визерры и облепившую ее золотой чешуею смерть, деймон думает: она возродится — и однажды о них сложат сказку — о принце и королеве-без-короны — в этой жизни деймон не верит в сказки. ему вторит плеск моря, призрачное эхо смеха визерры.