1

В этой местности отчего-то любой дождь сопровождается туманом, полупрозрачной дымкой, которая нежно касается лица, а дожди тут льют без конца, и туман стоит так же часто, иногда Мисе кажется, что это не облако, а тонкое одеяло, не толще, чем водолазка её старого знакомого, предположим, даже друга. Новые коллеги спрашивают Мису: «где ты раньше работала?», «а что у тебя за семья?», «откуда ты переехала?», Миса улыбается и отвечает им что-то, не запоминает, что именно, она вообще плохо помнит события последних лет, такое ощущение, что их словно нет, но если начать вспоминать, конечно можно найти сначала парочку, а потом несколько десятков разрозненных обрывков воспоминаний, впрочем, таких смазанных и размытых, что они не приносят ни пользы, ни вреда. Миса живёт в районе старой застройки, здесь даже в местных многоквартирных и громоздких домах есть стиль, наверное, поздняя готика, с острыми коваными решётками на окнах, строгой серостью блоков, из которых сложены все здания, и узость балконов, они похожи на тощих и высоких молодых людей, элегантных и красивых, Мисе везёт, она снимает квартирку, где балкон уже застеклён, так можно пить что-нибудь или смотреть в никуда и не мокнуть под дождём, впрочем, ей всё равно. Она смотрит на дождливую и туманную улицу, слушает стук капель и как какой-то ребёнок едет на скрипучем велосипеде сквозь туман, здесь много таких полупрозрачных детей и подростков на велосипедах, Миса ловит себя на мысли, что не помнит себя в их возрасте, она старается вспомнить, но на ум отчего-то приходит строчка у воротника белой водолазки. Они встречают в последний раз года два назад, или уже два с половиной, или даже полных три, Миса плохо дружит с датами, и всё время, проведённое в этой стране, удивляется, ведь никогда не замечает, как начинается приготовление к Рождеству или Пасхе, как везде появляются разные красивые и бесполезные украшения, как на работе начинают спрашивать: «а что ты подаришь своим в этом году?», а она только из-за вопроса понимает, что вообще-то на Рождество принято дарить и получать подарки, а ещё то, что никаких «своих» у неё нет. Лайт убит, и его липкое имя больше не ощущается колкими искрами на языке, он теперь в бесконечном нигде, Миса пробует найти информацию о Кире, но мир словно забывает про этого преступника, или данные настолько хорошо засекречены, что Мисе ничего не удаётся найти даже о первых жертвах Лайта, ни то что о нём самом или о себе. За последнее стоит поблагодарить Эла, он всё-таки обещает что-то подобное, Миса очень отчётливо помнит, как он зачем-то берёт её тонкие пальцы в руку, смотрит, как солнце бликует на цикламеновых ноготках, долго, так, будто читает иероглифы в бликах, и никак не может разобрать. «Будь спокойна, я позабочусь о твоей безопасности, и ты сможешь начать новую жизнь. Имя менять не обязательно, фамилию придётся, но, думаю, это мелочь» — Миса кивает и случайно шевелит рукой, Эл мигом отпускает её пальцы и убирает ладони в карманы, они длинные и довольно узкие, Миса никогда не видит таких у парней. Эл чуть склоняет голову, он не выпрямляется и стоит так, будто ему что-то мешает, на плечи давит тяжесть трёхсот наковален, Миса хочет то ли спросить, то ли поблагодарить, она сама не знает, и так же не понимает, почему молчит, ведь ужасно хочет что-то сказать. Крупные капли разбиваются об стекло, мальчику на велосипеде всё равно, кто там стоит и плачет на предпоследнем этаже, кто стирает такие же большие, как дождевые капли, слёзы с лица, или спит этажом пониже, он играет с клаксоном и резкий звук от него перебивает шёпот дождя. Миса представляет, как Эл где-то, в той же белой водолазке и таких же плотных и немного нелепых для влажной и жаркой Японии джинсах стоит на балконе, конечно, не в таком старом и обшарпанном, а в более высоком и новом здании, может быть, в квартире нет балкона, а просто панорамные окна от потолка до пола, от пола до потолка, и в стеклах слабо отражается одна горбатая фигура. Эл так же смотрит на косой дождь и вслушивается в его шёпот, наверное в этих красивых и модных квартирах его очень плохо слышно, Миса не знает, а подозревает, но Эл на то и Эл, что он умеет вслушиваться в то, что никто даже и не слышит. Он крутит в руках один из телефонов-расладушек, тогда, в последний раз, ещё в Японии Эл оглядывается по сторонам, так, словно его могут уличить в чём-то и наказать, будто он не выше всех этих охранников в чёрном и с ободками динамиков на ушах, он достаёт из глубоких карманов простую чёрную ручку, шепчет Мисе: «дай руку» и чётко записывает номер с кодом какой-то восточной страны. «Не звони, только пиши, и не просто так, а если тебе угрожает опасность, ну или... когда сочтёшь нужным», он ещё что-то говорит, но Мисе кажется, что она проваливается сквозь землю ещё тогда, когда Эл только-только касается её руки, только начинает выводить цифры, его пальцы уже не поддерживают локоть Мисы, он говорит что-то вроде «ты виновата не в той степени и не в том, в чём был виновен Лайт». Миса кивает, то ли в такт, то ли невпопад, Эл отчего-то замолкает и начинает прощаться, «я надеюсь, ты сумеешь распорядиться остатком своей жизни грамотно, и больше не допускать таких ошибок», и Миса клянётся, что проживёт каждую оставшуюся ей секунду не зря. Эл скромно улыбается, кротко отпускает «возможно, мы ещё увидимся, Миса», и отправляется к частному самолёту, а Миса смотрит и смотрит, как скрывается в салоне растрёпанная тёмная макушка, она не совсем понимает, к чему это «сочтёшь нужным», но не успевает спросить, да и считает это лишним. Она пишет ему только раз, когда живёт ещё не в этом, а более новом районе, хоть он и отстроен недавно, но больше похож на трущобы, в квартирах постоянно пахнет канализацией и сырым бельём, хотя прачечная есть только на цокольном этаже, из всех квартирантов Миса, кажется, единственная не употребляет лошадиную дозу алкоголя каждый день или даже час. Раз на неё наваливается какой-то псих, пахнущий так, как не пахнет собака, умершая от ран в дождь, Миса, конечно, успевает закрыть дверь, провернуть замок и скрипнуть засовом, но ей надоедает. Она отправляет на номер короткое «или соседи съедят меня на завтрак, или я смогу снять квартиру в центральном районе», и меньше чем через две недели ей предлагают это местечко, Миса ужасно рада не столько квартире, сколько осознанию того, что человек по ту сторону экрана раскладушки жив. Он ничего не отвечает, конечно Миса представляет, как он читает короткое и немного грубое сообщение, Миса временам жалеет, что высказывается так, но нос тогда ужасно сводит от сырости и плесени, а дверь кажется тоньше, чем фанера, тоньше чем волос со светлой головы Мисы, и оборотню по той стороне двери не составит никакого труда её вынести, несмотря на замки и засовы, на вопли его драгоценной жены: «успокойся, а то полицию...». Впрочем, неважно, Миса может прожить и в том доме всю жизнь, если с заветного номера придёт хоть одно слово, лучше, конечно, два: «я жив» или три, или четыре, но Миса понимает, что такого никогда не случится. Это как сильное желание той самой игрушки, и твёрдая уверенность внутри, что эта штуковина, даже фигня по мнению родителей, непременно будет у тебя, но ни просто так, ни за слёзы, ни за мольбы сделать подарок за два месяца до дня рождения и за полгода до Рождества и нового года не помогают, и уже кажется, что-то такой штуки никогда, никогда не будет только у тебя. И эта мерзкая пустота, какая-то обида в груди, вроде бы месяц спустя эта игрушка уже не сильно привлекает, даже отталкивает, но всё равно отчего-то хочется её заполучить, а если всё-таки заполучаешь, то внутри всё ощущается как нарыв, надрыв, вроде и радостно, и горестно, что так поздно, лучше не видеть эту игрушку вовсе и никогда не вспоминать о ней. Миса откидывает экран мобильника, раскладушка послушно щёлкает, её встречают предустановленные обои с цветами, надпись, что сейчас ноябрь и две тысячи десятый год подходит к концу, Миса всматривается в пиксельные циферки, да, скорее всего проходит уже три года, а ведь это довольно много. Надписи на маленьком экране рассыпаются на пиксели, расплываются у неё перед глазами, за три года дети обучаются и ходить, и говорить, и требовать, за три года можно выучится на кого-нибудь и несколько раз полностью поменять внешность, и раскрыть несколько важных дел, и скрыть о них всю возможную информацию. Миса понимает, что так просто, как с Лайтом тогда, давным-давно, уже не будет, она не сможет просто купить файл с домашним адресом и короткой справкой, она обыскивает те места, которые доступны каждому, листает до рези в глазах на форумы тех, кто ещё помнит о Кире и об Эле, и об их борьбе, если верить редким слухам, то Эл в Гонконге недели две, или столько гостит там в январе, правда, не понятно, для какого дела. Или он помогает ФБР в прошлом мае, и до сих пор не показывает лицо, Миса, конечно, задумывается, насколько правдивы эти слухи, на чём они основываются, иногда кажется, что она стоит на мокром песке, чуть пошатнётся — и ничего нет, она падает, падает, падает. Нет ни её дерзких девятнадцати лет, ни дождливой Японии, ни этих годов без головы, вне головы, когда Миса чаще говорит «ты», чем «я» и не откликается на собственное имя, вдруг уже и нет того Эла, того стратега, того милосердного человека, так легко и просто простившего Мису. Нет и скрытного детектива работающего до дела Киры где-то в Англии, нет того то ли опасающегося чего-то, то ли просто стесняющегося парня, невесомо держащего Мису за локоть и пишущего номер на её руке. Миса морщится, слеза попадает на губу, неприятный солёный привкус, хочется послать всё к чёрту, не думать, есть или нет, просто дальше петь свою песнь, теперь ещё и вдвое укороченную, однако на ум отчего-то всегда приходят строчки на манжетах белой водолазки и усталые, с тёмными полукругами под веками, глаза. Миса смотрит на телефон в руке, конечно она пытается найти информацию и о себе, и о Лайте, но кроме страничек фанатиков и любителей теорий о конце света не находит ничего, никакой официальной информации нет, так, словно всей этой борьбы с Кирой, точнее, Кирами, вовсе не существует. Она моргает, вытирает губы от солёного привкуса слёз, и кажется, что когда она откроет глаза, то на экране должно высветиться уведомление, что приходит новое сообщение, но это всё не происходит и не происходит, Миса думает написать сама, что кое-что понимает, только теперь понимает, когда уже поздно, но осознаёт, что это намерение несерьёзно и пусто, и вряд ли она когда-либо решится на такое. Однако она до слёз, до сжатых зубов и сломанных в руке карандашей, до крика с балкона «перестань играть с клаксоном!», до звонка не подруге, а просто знакомой: «Люси, мне срочно нужна бутылка крепкого и ты» не хочет думать, что рано или поздно какое-нибудь короткое сообщение до неё дойдёт. «Оставь мне письмо в десятом году, я знаю теперь, что ты имел в виду».