Скажи: «Ты поступил правильно»

      Цзинь Лин рассказывает дяде Яо о своих приключениях за последний месяц, а тот, как и всегда, внимательно его слушает и мягко улыбается, щурясь от яркого солнца.       Они сидят в беседке у пруда с карпами и пьют травяной чай, наслаждаясь хорошей погодой и приятной атмосферой. Цзинь Лин потягивает из небольшой тарелочки сладости, через неравномерные промежутки времени откусывает понемногу от засахаренной локвы, обозначая тем самым смысловые паузы в своём увлекательном монологе.       Вот он дошёл до момента, когда оказался в ловушке форта, но говорит, конечно же, не о своём промахе и почти что смерти, опуская такие незначительные детали, а о том, как ценой целостности своих конечностей спас Мо Сюаньюя от дяди, когда тот снова начал видеть на чужом лице черты давно умершего человека.       – Это было рискованно даже для тебя, А-Лин, но… ты поступил правильно, молодец, – дядя Яо улыбается и добавляет ещё, что обязательно бы потрепал по голове, да вот племянник навряд ли такой жест оценит.       Цзинь Лин вовсе не напрашивался на похвалу, – может быть совсем чуть-чуть – но то, что он её получил (какие-то незначительные слова одобрения, подумать только – каждый раз его волнует такая мелочь) было приятно. И не принимает ласку только по устоявшейся привычке.       – Я уже взрослый, – чуть смущённо бурчит он в ответ, спешно засовывая в рот кусочек сладости.       «Ты поступил правильно», – греют душу слова.       «Ты поступил правильно», – соответствует его ощущениям и добавляет уверенности.        ***       «Ты поступил правильно», – мысль наивного ребёнка, возомнившего себя умнее взрослых.       Хань Гуан Цзюнь и Вей Усянь уносятся ввысь на мече Второго Нефрита, а Цзинь Лин стоит, смотрит в никуда. Только рука с окровавленным Суй Хуа чуть подрагивает, не то хочется швырнуть его в землю, не то взобраться и полететь следом. Он не знает, какое выражение на его лице, но видимо совсем уж жуткое и перекошенное, как у мертвеца, раз подошедшие к нему после неудавшейся погони и такой же драки заклинатели обрывают свои крики и причитания. Цзинь Лин не смотрит на их лица и ни на что внимания не обращает. Он чувствует себя разбитым и невероятно уставшим.       – А-Лин! – врезается в сознание голос дяди откуда-то слева, а может и справа, или сзади, у Цзинь Лина дезориентация и желание исчезнуть, что ему до выслушиваний очередного потока недовольств и причитаний, которые разразятся в воздухе, как молнии уже в считанные секунды, стоит только Цзян Чену подойти ближе.       В этот раз, ну, то есть, как и всегда, потому что, смотря правде в глаза, а точнее на тёмное в траве кровавое пятно, оставленное Вей Усянем, не Мо Сюаньюем, Цзинь Лин может ясно увидеть, не смотря на ночь, что он глупый, тупой, отсталый и самый ужасный заклинатель в своём, если не во всех, поколениях. Враг был перед ним. Убийца его родителей был прямо перед ним, слабый в чужом теле и безоружный. Тот, кого без риска для здоровья при главе ордена Цзян не упомянешь. Вей Усянь столько раз был прямо перед ним, а он ничего не сделал. Что же до сделанного, то были ошибочные действия наивного, подумать только, никогда таким не был, доверчивого маленького ребёнка.       Звонкая пощёчина раздаётся словно из вне. Левая щека от удара горит, в глазах начинает щипать. Восприятие действительности будто возвращается, Цзинь Лин и не заметил, что до этого момента прибывал где-то не здесь.       Больно. Дядя впервые ударил его по лицу. Ещё и при всех. Какой заслуженный позор.       – А-Лин, посмотри на меня, – рука дяди неожиданно мягко, по сравнению с пощёчиной и требовательным голосом, опускается на его плечо и сжимает, вновь удивляя почти что слабой хваткой.       Цзинь Лин мотает головой и совсем не хочет на него смотреть. Он ни на кого не хочет смотреть сейчас, когда слёзы всё же катятся из глаз, а щека наверняка такая красная, а он такой никчёмный и жалкий. Однако, невольно отвернув голову чуть в сторону, чтобы менее заметно сморгнуть ненужные, неуместные слёзы Цзинь Лин замечает за размытой пеленой, что справа никого. Никого не оказывается ни слева, ни даже сзади, куда он, сбитый с толку, так же повернул голову. Ни заклинателей, ни главы ордена Цзян.       – Дядя! – требовательно произносит… дядя.       – Ч-что? – Цзинь Лин опешил. От удивления он даже решается посмотреть прямо перед собой.       – Где твоё возмущенное, полное гнева и обиды «дядя»? Стоило ударить тебя посильнее или сверкнуть цзыдянем? – деловито интересуется Цзян Чэн у своего племянника.       – Дядя! – в раздражении выкрикивает Цзинь Лин.       – А-Лин! – звучит ему в тон.       – Ты издеваешься надо мной!?       – Ты постоянно так делаешь, а мне значит нельзя!?       Цзинь Лин возмущён. Он хватает ртом воздух, не в силах подобрать слов и отдышаться от удушающего комка в горле, чтобы выразить своё несогласие с чужой позицией и логикой. Что вообще за ребячество! У них тут только что побег произошёл, а…       – Я же упустил его, – грустно напоминает о своём промахе Цзинь Лин. В конце концов, вина полностью на нём.       – Я вижу, – неожиданно спокойно произносит Цзян Чэн.       – И ничего на это не скажешь? – он недоумевает. – Я мог бы ударить ещё раз, мог бы обманным движением пойти на Хань Гуан Цзуня, а потом снова на Вей Усяня или забраться на меч, полететь за ними и… – позорный шмыг носом и красные от слёз глаза не волнуют Цзинь Лина, он распалился и мысли в его голове кружат, встают последовательно одна за другой в возможные варианты развития событий.       Удивительно, как бывает: обычно именно дядя первым начинал его ругать, критиковать и анализировать все сделанные и не сделанные, уместные и неуместные действия. Цзинь Лину оставалось только отговариваться и оправдываться, пытаться перевести тему, глотать обиду и пожирать себя изнутри. Сегодня же он ругает себя за двоих, а изнутри пожирает и вообще за десятерых.       Его дядя вздыхает. Цзинь Лин обрывает свою речь. Он понимает, что за всё время их разговора, ни разу не увидел на лице Цзян Чэна по-настоящему нахмуренных бровей и раздражённого, злого выражения. Его рука до побелевших костяшек сжимает в руках меч, но глаза…       Этот взгляд Цзинь Лин видит редко, потому что глава ордена Цзян слишком тщательно следит за своим грозным, статным образом. На ночное небо смотрят глаза очень уставшего, утомлённого жизнью человека.       Цзян Чэн криво усмехается.       – И что бы ты сделал? – спрашивает он как-то лениво, незаинтересованно, будто ответ ему и не нужен. А может, учитывая его отстранённость и равнодушное, меланхоличное спокойствие всё это время, так и есть.       – Ну…, – пытается, замявшись, подобрать слова Цзинь Лин, но ему и лишней секунды на это не дают.       – Вот именно. Ничего, – констатирует Цзян Чэн снова вздыхая.       Возразить не получается. Он – слабак. Будь на месте Хань Гуан Цзуня кто-то другой, кто-то с большим отсутствием принципов или не раненый Вей Усянь – Цзинь Лин уже бы истекал кровью на земле, если бы его захотели ранить в ответ, или задыхался в лесу от невозможности вдохнуть и захлебнулся бы во всё той же крови, но со сломанным позвоночником. И гули не оставили бы от него ничего, кроме меча и изодранных одежд.       Но вот что не вяжется. Вей Усянь мог убить его столько раз. Он мог не помогать в их первую встречу; он мог оставить гнить его в форте; он мог тихо прикончить его, когда Цзинь Лин помог ему с побегом; он мог и его, и других заклинателей бросить в той треклятой деревне.       «Он правда зло?» – не решается спросить Цзинь Лин.       – Иногда надо уметь отступать, – продолжает тем временем Цзян Чэн.       «Он правда убил моих родителей?»       – Ты не всесилен, и я рад, что в отличие от некоторых ты способен это признать, – его дядя обращается к нему, но одновременно словно к кому-то другому.       «Почему ты так мало о нём рассказывал, дядя? Почему вы все так мало о нём говорите!? Я ничего не знаю!»       Цзян Чэн совсем не смотрит на Цзинь Лина, когда говорит:       – Ты поступил правильно, А-Лин.        Вот только больше ему эти слова не нужны.       «Кто такой Вей Усянь?» – хочет понять Цзинь Лин. Все слова, которые он о нём слышал расходятся с действительностью. Страшный ночной кошмар, Старейшина Илин, которым пугают непослушных детей и которого он должен ненавидеть, на деле добродушный простак со странными замашками.       «Что значит правильно?» – больше не знает он.