Часть 21

В полночь Эмме не спалось. Слова Реджины снова и снова, без остановки, проигрывались в ее памяти. Девочка знала, что все это ложь. Она много чего повидала за двенадцать лет своего существования, чтобы уверенно сказать, что ее отец говорил правду. Все еще было больно. Тяжесть засела в ее груди и никак не хотела уходить, как бы сильно Эмма ни пыталась ее прогнать. Она знала, что отец беспокоится о ней. Когда они приехали домой, она заперлась в своей комнате. Эмма слышала, что он ходил туда-сюда перед ее дверью, будто набираясь храбрости, чтобы войти и поговорить, но струсил и совсем ушел через несколько минут. Эмма могла смело сказать, что обвиняла его, но даже не могла понять, почему была так рас-строена. Это ведь было лишь ложью… Белоснежка любила свою маленькую дочь достаточно, чтобы отдать на воспитание Румпельштильцхену, а он любил ее как родную. Она уже это знала. Она его дочь, а не какой-то предмет, чтобы сотворить из него оружие в их маленьком противостоянии с Реджиной. Но был ли лучше ее статус – быть их Спасителем? Быть живым оружие против козней Реджины? Маленькое противоречивое доказательство покатилось по щеке Эммы, и она свернулась ка-лачиком на кровати. Нет! Она была лучше, чем просто оружие – ее любили. Даже Тёмный маг, использовавший всех только пешками в своих играх, полюбил ее. Что заставило тебя думать, что ты для него особенная? Эмма пыталась заглушить тихий голосок в ее голове, разносящийся звоном сомнений, кото-рым она не собиралась поддаваться раньше. Ты никогда ничьей дочерью не была, правда, Эмма? Румпельштильцхен бы не заботился о тебе, если бы ты не была Спасителем, а твои родители просто отправили тебя в другой мир через волшебный шкаф, чтобы бороться с Реджиной в одиночку. Ты была просто маленьким ребенком, и они больше представляли тебя орудием, способным победить зло, чем собствен-ным чадом. За всю свою жизнь, Эмма ни разу о таком не думала. Она знала, в чем состояло ее предна-значение, и приняла его потому, что была героем, а герои всегда побеждают зло. Но, что если никто не любил ее по-настоящему. Статус Спасителя портил все. Дверь открылась, и девочка почувствовала, как напряглись ее мышцы. Красноречивый стук трости по полу, громче кого-либо говорил, что это ее отец. А кто мог еще находиться в его доме? Эмма лежала спиной ко входной двери и закрыла глаза. Может, если она притвориться спящей, он оставит ее в покое? -Эмма, - смиренно начал Румпельштильцхен. – Я вижу, как бегают твои глаза под веками, и знаю, что ты не спишь. Она неохотно открыла глаза; ей никогда не удавалось его обмануть. -Реджина порочная гадюка, - мягко сказал он, - ты не должна ее слушать. -Она сказала, что мама плакала и умоляла тебя не забирать меня у нее. Это правда? -Она понятия не имеет, что там происходило… -Ты не ответил, - Эмма села и обернулась лицом к отцу. Кровать слегка прогнулась под его весом, когда Румпельштильцхен сел и тяжело вздохнул. -Я никогда не… не предполагал, что придется забрать тебя у матери. Честно, последним, что я хотел бы сделать, прибыв в этот мир, так это ухаживать за вечно кричащим младенцем. Де-ти, как правило… недолюбливают меня, из-за моего Проклятья. Эмма никогда уверена насчет наличия его Проклятья не была. Румпельштильцхену прихо-дилось очень трудно, когда, и если, он говорил об этой части его жизни, пока она не касалась Реджины или родителей девочки. Но в остальных случаях, он хранил молчание. -План состоял в том, чтобы переместить Белоснежку через портал в этот мир, - продолжил он. – И пока все остальные пребывали бы в неведение и беспамятстве, я бы очнулся от Про-клятья, нашел и позаботился о вас, по крайней мере, до тех пор, пока Белоснежка не родит, ну, и после, в течение нескольких первых лет твоей жизни. У меня хватило бы средств и связей, чтобы это сделать. По крайней мере, таким был план, когда твоя мама пришла ко мне бе-ременная тобою… я клянусь, Эмма, я не твой биологический отец. Реджина хотела сделать тебе больно потому, что завидует. Она ревнует тех, у кого счастья больше, чем у нее. И пока она не добьется Проклятьем того, чего желает, она попытается вмешаться в наши с тобой от-ношения, разрушая их. Эмма слушала и хотела, чтобы все было правдой. Она никогда раньше не слышала эту вер-сию их истории. Отец всегда говорил, что Белоснежка отдала ее из-за любви, а не желания избавиться от продукта своего необдуманного решения. -Твоя мама… у нее начались схватки, когда она говорила со мной, и когда я понял, что про-исходит, то должен был действовать немедленно, чтобы обеспечить тебе безопасность. Этот мир был опасен для тебя, если бы твои родители отправили тебя одну. Мне нужны были га-рантии, что ты будешь цела и невредима. -Моя мама плакала, умоляя не забирать меня? – повторила Эмма, в ее глазах стояли слезы. -Сначала да, - честно ответил Румпельштильцхен, разбив тем самым сердце маленькой Эм-мы. – Но когда я пообещал ей, что она будет рядом с тобой, смотреть и, может, даже воспи-тывать тебя, Белоснежка согласилась на мои условия. -Значит, все так и есть, - прошептала Эмма. – Я лишь пешка в твоих играх. -Никогда так не говори, - сердито сказал он. – Думая об этом, ты отравляешь свое сознание горечью. Да, я думал о тебе, как о пешке, когда впервые услышал твое имя в этом мире, но все изменилось, стоило мне взять тебя на руки. -Почему? – с вызовом воскликнула Эмма. – Потому что я твой Спаситель, и единственным путем, вырастить меня пригодной для этого – дать немножко любви? -Все изменилось потому, что ты была первым ребенком за несколько веков, пожелавшим спать в моих руках! – он почти кричал. – Все поменялось потому, что в отличие от других де-тей, ты доверяла мне. Это может звучать глупо для тебя, но ни ты, ни, вероятно, никто другой во всем мире, никогда не поймете этого. Но в тот момент… когда ты заснула на моих руках… когда ты взяла мой палец в свои маленький кулачок, я знал, что хочу тебя защитить. И это не потому, Спасительница ты или нет, а потому что ты моя дочь. Она причинила ему боль, Эмма видела это в глазах отца. Девочка почувствовала груз вины, упавший на него. Она стерла слезы с щек. Эмма ненавидела плакать перед отцом - она выгля-дела жалкой. -Прости меня. Румпельштильцхен взял ее лицо в ладони и поцеловал в лоб. -Есть еще так много того, что ты не понимаешь. Ты все еще ребенок, Эмма, и неважно, ка-кую судьбу вам уготовили остальные. Эмма шмыгнула и, спустив ноги на пол, встала с кровати. У отца все еще были подходящие слова, которые помогали ей его прощать. -Можно мне пойти погулять? – спросила она. -Куда? – потребовал он. - Ночь ведь, - его покровительство и заботы раздражали бы боль-шинство детей на месте Эммы, но после всего того, о чем они говорили, она ценила это. -В лес, - ответила она. – Я позвоню Джефферсону, он встретит меня. Румпельштильцхен напрягся, как и всегда, при упоминании имени Безумного Шляпника. Но Эмма считала встречи с ним вполне естественными, ведь ее влюбленность не прошла даже после четырех лет, с тех пор, как она заявила об этом на ужине в честь Дня Благодарения. Но все же, ростовщик должен был признать, что Джефферсон был доверенным лицом его дочери, и выслушивал всякий раз, когда, казалась, ее мир мог полететь в пропасть. Совсем как в этот день. Секунды тянулись вечность. Он и правда хотел отказать ей, Эмма видела это на его лице. Вместо этого, он выдавил из себя кивок: «Ну, я думаю, он будет рад узнать, что с тобой все хорошо и услышать о своей дочери». -Спасибо, папа, - Эмма кивнула в ответ и схватила свою кофту. -Убедись, что тебя никто не увидит, – это было все, что он мог сказать, и всегда говорил, ко-гда его дочь убегала встретиться со своим чудным другом. Румпельштильцхен был уверен, и это было немного странно, что Эмма доберется в безопасности через лес от его дома, до холма Шляпника. Никто не бродил в сторибрукском лесу, горожане считали, что там водятся привидения. Это был всего лишь еще один барьер, отгораживающий Джефферсона и его воспоминания ото всех других в городе.