Часть 4

Меня окрестили. Не в церкви, а в подворотнях и шепотках Понто-тё. «Сирои самурай». Белый самурай. Ирония в том, что это прозвище придумали не они, японцы, а кто-то из наших же, из свитской обслуги, подхвативший слух. И оно прилипло. Звучит как комплимент, но в их устах — это диагноз. «Белый» — значит чужой, неприкасаемый, призрачный. «Самурай» — значит играющий в их игру, но никогда не станущий своим. Это клеймо. И одновременно — идеальная маскировка. Кто будет всерьез бояться «белого самурая»? Экзотический курьез. А курьёзом проще пройти туда, куда не пустят официальное лицо. Япония перестала быть гравюрой. Теперь это шахматная доска, где каждый камень в саду может оказаться глазом, а шелест бамбука — условным сигналом. После Оцу доверие мертво. Остался только холодный расчёт. И в этом аду под луной цветущих сакур мне назначили встречу. Не в посольстве. Не в официальной резиденции. А в старом, пахнущем ладаном и мышами храме на окраине, куда я пришел, конечно, не в мундире, а в самом темном своем кимоно, с лицом, закрытым тенью широкой шляпы дзингаса. Министр уже ждал. Он был облачён так же просто, но каждый жест выдавал человека, привыкшего повелевать. Мы сидели друг напротив друга в абсолютной тишине, которую нарушал только треск единственной свечи. Ни чая, ни церемоний. Только дело. — Ваше Превосходительство, — начал он, и его японский был нарочито лишён всяких вежливых оборотов, это был язык солдатской палаты. — «Белый самурай». Вы носите наши мечи. Вы понимаете наш язык лучше, чем иные наши провинциальные даймё. Скажите, вы носите их для войны или для мира? Его взгляд был буравящим. Он не спрашивал о России. Он спрашивал о моих намерениях. —Меч сам по себе нейтрален, — ответил я, следя, чтобы мой голос не дрогнул. — Как и пушка. Все зависит от руки, которая его направляет, и от разума, который отдает приказ. Я ношу их, чтобы понимать. А чтобы предотвратить войну, нужно сначала понять, зачем она начинается. —Инцидент в Оцу… — он произнёс это слово с отвращением. — Была ли это воля Империи? Или безумие сумасшедшего? Вопрос был ловушкой. Любой ответ мог быть использован. —Император Мэйдзи выразил свои глубочайшие соболезнования и осудил это, — я говорил осторожно, цитируя официальные бумаги. — А цесаревич Николай Александрович принял их. Воля Империи — это продолжение диалога. Безумие же… имеет свойство быть заразительным. Его нужно изолировать. Быстро и без шума. Он кивнул, почти не заметно. Я увидел в его глазах не удовлетворение, а тяжелую усталость человека, который несёт на своих плечах груз возможной катастрофы. —Ваш брат… наследник. Он уехал с миром в сердце? Или с обидой, которая позже превратится в приказ флоту? «Мой брат». Значит, он знает. Конечно, знает. Разведка у них работает безупречно. —Он уехал с надеждой, что один удар меча не может перерубить мост, который строили годами, — сказал я честно. — Но мосты нуждаются в опорах с двух сторон. Если с вашей стороны начнут рубить балки… Я не договорил. Он понял. —Есть те, кто кричит, что время самураев прошло, что будущее — за пушками и пароходами с Запада, — тихо произнёс министр. — И есть те, кто кричит, что нужно сбросить всех варваров в море. Голоса вторых становятся громче после… инцидента. Голос Императора может потонуть в хоре. Вам нужны знаки. Не слова на бумаге. Знаки, которые увидят оба берега. Чтобы остудить пыл и там, и здесь. В его словах сквозила отчаянная, почти непозволительная откровенность. Он, министр, говорил со мной, русским агентом и князем, как с союзником в предотвращении общего бедствия. В этой тёмной комнате мы были не представителями враждующих держав, а двумя людьми, пытающимися заткнуть пальцами трещину в дамбе перед наводнением. —Какие знаки? — спросил я. —Ваше присутствие здесь… уже знак. Но его можно истолковать двояко. «Белый самурай» готовится к войне или «белый самурай» ищет путь к миру? Вам нужно сделать что-то публичное. Но не как русский князь. Как человек, принявший наши… обычаи. Что-то, что покажет уважение не к трону, а к духу. Это риск. Для вас лично. Но это может стать тем самым громоотводом. Мы проговорили еще час, обмениваясь туманными фразами и понятными лишь нам двоим намеками. Не было рукопожатий. Только последний, долгий взгляд перед тем, как он растворился в потайной двери за алтарём. Я вышел из храма. Воздух снова пахл Японией — ночной, таинственной, полной скрытых угроз и призрачных надежд. Он просил меня о публичном жесте. Рискованном. Чтобы превратить кличку «Белый самурай» из ярлыка чужака в символ возможного понимания. И тут, по иронии судьбы, я вспомнил о ней. Об Аяме. О ее вопросе про укрытие. И о фотографии. Ее мир — мир тонких намёков, символов и тихой красоты — может быть, именно он и есть тот язык, на котором нужно говорить сейчас. Не язык дипломатических нот и военных парадов. А язык камня в саду, правильно поставленной ветки и взгляда, полного невысказанного смысла. Возможно, министр прав. Чтобы предотвратить войну, «белому самураю» нужно перестать быть призраком. Ему нужно совершить поступок, который будет понятен и здесь, и там. Поступок на грани безумия и гения. И, кажется, у меня начинает складываться план. И в центре его — не крепость и не корабль, а хрупкая, безупречная иллюзия, созданная женщиной с лицом из фарфора.