Победа и её плоды

На первый взгляд на острове Мерзифон ничего не изменилось. Терем стоял на прежнем месте. Только вот дома вокруг теперь были куда беднее, некоторые даже почти развалились. Да и пейзаж стал печальнее, словно потерял краски. Трава и деревья пожухли, птицы не пели. В самом воздухе чувствовалось запустение и людское горе. – Добрые люди Мерзифона! – закричал профессор, подходя к окраине селения в компании Альбины и своих семерых юных друзей. – Вы меня слышите? Это я, ваш законный князь, князь Громов! Из домов высыпали местные жители. Они обступили Геля Ивановича, а разглядев его получше, склонились перед ним до земли, как и их предки в шестнадцатом веке. – Ну хватит! – сказал профессор. – Взрослые люди, а так себя ведёте! Мерзифонцы не шевелились. – Гель Иванович, – прошептала Элечка, – с ними не так надо обращаться. – Ах да! – спохватился Громов и, обращаясь к бедным людям, объявил: – Повелеваю встать! Мерзифонцы поднялись. Самый старший из них, с бородой по пояс, вышел вперёд и начал: – Светлейший князь! Какая радость, что ты вернулся! Все эти годы мы каждый день молились о возвращении твоём или кого-то из твоих потомков. Мы сразу тебя узнали, мы все знаем твоё лицо. Твой лик написан на стене в нашей церкви, и сколько бы проклятая пиявка ни приказывала его закрашивать – он всё равно проступал! И мы не хотели верить в твою смерть! И мы не подняли восстания. Мы люди слабые и не очень смелые. Что мы можем сами? Мы ненавидим пиявку, но до сегодняшнего дня некому было поднять нас на борьбу с нею. Мы надеялись только на то, что ты вернёшься, и ждали, и терпели, и страдали, и ничего не делали против пиявки. Прости нас, но сами мы бы и не справились. – Я вас ни в чём и не виню, – вставил профессор. Он потом будет им доказывать, что всё же не является невинно убиенным и воскресшим Фёдором Громовым, а всего лишь его потомком, похожим на него до неправдоподобия… Сейчас мерзифонцы уже воодушевлённо кричали: – Веди нас, светлейший князь! Мы ждём твоих повелений! – Хорошо. Слушайте меня, – Громов поднял вверх палец, призывая всех к молчанию. Ребята поражались, видя, как он на глазах становится жёстче и величественнее. Родной воздух, родная кровь… – Нам не понадобятся ни мечи, ни копья, ни кольчуги. Это будет, дети мои, бескровная революция. Нам с вами надо только пойти к княжьему терему и покричать погромче под окнами. Пиявка вылезет, увидит меня и умрёт от ужаса. Вперёд! Профессор, а за ним мерзифонцы побежали к терему. Ребята с Альбиной не захотели отстать и присоединились к ним. По слову «воскресшего» князя все встали вокруг здания полукольцом и начали скандировать как можно громче: – До-лой пи-яв-ку! Хо-тим кня-зя Гро-мо-ва! Дверь терема распахнулась, и оттуда, словно длинная чёрная лента, выскользнула злая пиявка. – Что здесь происходит? – раздался её холодный, бесстрастный голос. – Всех перевешаю! Она обвела глазами толпу и вдруг увидела давным-давно убитого ею князя Фёдора. – Этого не может быть! – вырвалось у злобной твари. И она, бездыханная, рухнула на землю. Пусть она и высосала когда-то сок волшебного яблока и обрела бессмертие – никакое колдовство не могло защитить её от несчастных случаев и трагических случайностей. Да, по большому счёту, и от прямых покушений на жизнь. Защищало только от старости и болезней. Правда, несчастные подданные этого не знали. А вот Гель Иванович подозревал… – Ура! – закричала толпа. – Многая лета князю Мерзифонскому! Венчать его на княжение! Он должен снова получить утраченный венец! …Венчание состоялось в тот же день. Все уже знали, что вовсе оно не повторное. Громов больше не протестовал – то ли плыл по течению, то ли и впрямь в нём просыпалась генетическая память… Сколько бы он потом ни кричал: – Они же дикие люди! Они верят в Бога и боятся грозы! – ему нравился остров и нравились так называемые подданные. Он сумел их убедить, что мёртвые не воскресают. А обеспечив мерзифонцев едой, земельными наделами и стройматериалами для поправки жилищ, разобравшись с варварскими рудниками, помирившись с запуганными заврами и наказав немногих пиявкиных прихвостней, князь Гель Иванович начал организовывать в Мерзифоне начальное обучение. А потом – меновую торговлю с вольным городом Ноттингемом.

* * *

Над миром летела весть: открыта затерянная земля, найдена небывалая община людей и животных, учёный с мировым именем оказался выходцем оттуда и ныне стал первым лицом того мира… Может, и стоило помалкивать, но не мог же профессор исчезнуть из своего научного городка в никуда! Тем более что его юные друзья, и в первую очередь былые скептики – Элеки, чувствуя за собой поддержку самого Громова, Альбины и Института времени, рассказывали о чудесах направо и налево и предоставляли доказательства. Администрация Синегорской области, да и вышестоящая, пыталась пенять Гелю Ивановичу на то, что он «поддерживает вековые предрассудки», вместо того, чтобы «насаждать советский образ жизни» и сделать Завроземье чем-то вроде ещё одной автономной области. На что профессор вполне резонно отвечал: – А чем у нас не советский образ жизни? Это я формально князь, а по сути – председатель колхоза! Не буду же я лишать людей их привычного уклада, тем более по сути верного! Кроме того, Громов в штыки встречал предложения насчёт организации туризма в архипелаге. Боялся, как бы опять не позарились на природные богатства, на бедных доисторических существ… За всё это профессора-князя объявили «чуждым элементом из бывших». Родная НИИшница незамедлительно припомнила Гелю Ивановичу и развод, и общение со странными сектантами, и контакты с заграницей, и – уж заодно – заработанную в Фонтании судимость, и подозрительные исследования, которыми Громов после своего первого ухода из мира занимался, и непонятную Альбину, которая умела везде пролезть и всё достать. Когда до профессора дошли слухи, что его исключают из партии – мол, давно пора было, лишь за научные заслуги и терпели – он только и сказал: – Да я сам вас из себя исключаю! Всё равно ничем, кроме демагогии и карьерных игр, вы там не занимаетесь уже много лет! И, уже освоившись с механизмами перехода, просто закрыл портал для всех, кроме своих юных друзей. Элеки снова перебрались из Синегорска в Краснополь и затаились, перестали звенеть о чудесах, призвав к тому же и Сергея с Майей. Никому из них не хотелось навсегда скрыться в архипелаге. Причём, казалось бы, Светлову и Сыроежкина держала неоконченная школа, может быть, надежды на высшее образование, но что останавливало роботов? Пожалуй, то же – стремление к знаниям, недоступным в первобытном мире Завроземья. Не спешили исчезать и англичане, хоть им было пригрозили высылкой из страны. Тут уж вступилась всесильная Альбина, официально объявив, что эти трое – герои классического романа и вернуться туда смогут только двадцатого октября сего года или, в крайнем случае, после выпускного вечера десятого «Б» сорок второй краснопольской школы, так что высылать их, по большому счёту, некуда. Перед этим книжная фея с трудом уняла Сьюзен, кричавшую, что все они вполне могут скрыться в Ноттингем. Тем более что она, мисс Нипер, в родную книгу возвращаться отнюдь не собирается, а вольный город скоро станет её, черноглазой, единственным домом. – Сьюзен, милая, – говорила тогда Альбина, – Уолтер и Флоренс скрываться не хотят. Я не для того подарила им этот год другой жизни. Они хотят быть со своими здешними друзьями. И пройти с ними посвящение. А ты – третья из их компании, а значит – делишь их судьбу. Я не могу показать всем, что ты на особом положении. Я не могу засветить Ноттингем так же, как уже засвечено Завроземье. Ноттингем – это мой родной мир, и я не властна его защитить. Поэтому ты сможешь туда попасть только тогда, когда проводишь Флоренс и Уолтера до их нового дома в старом мире. Чтобы вы все трое ушли из Союза легально и одновременно. – Что, мне даже не вырваться к Робину до лета?! – Сожалею, но это так. Сейчас мы все в зоне самого пристального внимания, и любой наш неверный шаг может привести к катастрофе. – Как вы можете, госпожа фея? Он ваш родной сын! Вы представляете, что с ним будет? – Для того я это и делаю, чтобы Робину, тебе, мне и всем нам не стало ещё хуже, поверь мне, Сьюзен… Просто поверь. И это было её последнее слово. Флоренс и Уолтер могли уже сто раз пожалеть о принятом решении, говорить, что оно им не в радость, если Сьюзен плохо – Альбина упёрлась на том, что так будет лучше. И опекала, и оберегала английскую троицу, устраивала один за другим вечера с их участием, посвящённые Диккенсу, и тщательно следила, чтобы ребятам не задавали бестактных вопросов о ещё не пережитых или вообще исключённых из их жизни событиях книги. Да только хватило всей этой заботы меньше чем на месяц. Обстоятельства сложились так, что фея зачастила в Мерзифон…

* * *

В тот день, когда Геля Ивановича Громова венчали на княжение, ближе к закату в далёкой Фонтании, за колючей проволокой, в тюремной больнице Регентруда О’Дреба, бывшая некоторое время супругой профессора, родила сына. А ещё через несколько дней умерла от злости, узнав, кем стал её незадачливый Геличка и кем могла бы стать она сама… Так что на бедного учёного, привыкающего к шапке Мономаха и выдерживающего перепалки с былыми коллегами, свалился ещё и крошечный ребёнок, которому мамаша прилепила имечко Варсанофий. И, конечно, Альбина не могла этого так оставить…