Часть 1

Дежурные, на аварии в семнадцатом доме, были с по-странному частой периодичностью. Стояла вечная городская серая промозглость, смешанная с сезонным холодным ливнем. Обычно такая погода бывала только тогда, когда Афанасий Николаевич Борщов поздним вечером, плавно утекающим в ночь, возвращался домой на полупустом автобусе. В последнее время всё происходило как-то неувязно, как-то отличалось от остальных, среди одинаково бетонно-серых дней. Ведь как раз обычно всё существование, за частую слесарской работы, шло весьма ржаво, но до тошноты ровно, словно торчащая на стройке арматура. А сегодня даже трубы не лопнули, оставив триста квартир без воды. Нет, сегодня даже ночь, сокрушаемая хлёсткими ударами капель дождя о тёмно-серый влажный асфальт, было не таким невыносимым как всегда. И спичка зажглась о покатый матово-бурый бочок коробка с первого раза, и сигаретный дым как-то непривычно для простого понимания терялся в свежести дождевой воды, в сырости вечно зелёного сквера около дома. Всё отдавало какой-то смутной туманностью перед глазами, обманчиво кажующейся спокойствием и приятной теплотой внутри, как от горящей в деревне печки, или от цветущих рододендронов в Ялте. Из мыслей всё не выходил голос Людмилы Ивановны на собрании: – У тебя ж в голове одно только: взятки с жильцов брать, напиться и в отрезвитель. Когда стало абсолютно нормальным такое отношение к жизни у Борщова – не известно. Может и был какой-то переломный момент, да, кажется, не было и его, а просто состояние души, как неотъемлемая её часть. С этой привычной для уже почти всех жизнерадостной манерой речи, слегка наглой, но такой по-своему правой, с отлыниванием от работы, с навязанными студентами-практикантами, с так и не найденными духами "Москва", с тоскливым, скрытым ото всех одиночестве и тоской, был привычным, как тысячу раз родное. И даже Колины размышления глубокой и необъятной ночью, дымом сигареты теряющейся уже в бесконечных мерцаниях самых различных звёзд, спутанные размышления о далёкой планете, где не было бы воин, где жили бы люди, не задирающее друг друга по пустякам, где мир и покой царит всегда, не могли бы что-то конкретно поменять. Они могли только заставить задуматься о тленности нашего существования, и жалкости нашей планеты, больше ничего. А какого живётся тем, кто на словах он весь такой весёлый, полностью довольный своей жизнью, а на деле топит все несчастья в бутылке спиртного. И даже в вселенском полузабытии, когда в блаженной пелене градусов дальше носа не видишь, на вопрос вроде бы такого же бедолаги, но с другой судьбой: – Ты своей жизнью доволен? Отвечаешь на привычных, можно даже сказать рабочих, оптимистичечких тонах, с ярко горящими голубыми глазами, созданными для усмешки, для решимости в действиях, для разговорах о авансе и о водке, глазами с одновременно печалью и весёлостью, отвечаешь: – Вполне. Очень даже доволен. А довольна ли была Катя Снегирёва? Этого уж никто не знает, да и если узнает, то всё равно не поймёт. Она просто хотела быть ближе. Она была даже, наверное, слишком скромной девушкой для философических разговоров, для такой же решительности и уверенности в голосе, только для того, чтобы робко поджав губы, осторожно протянуть изящной ручкой бумажку, вырванную из многострадального блокнота, с номером телефона. Она была слишком правильной. С детской наивностью и простой верой в людей, с трудолюбием и кристально чистой как роса честностью, она была как икона уходящей эпохи, когда люди работали просто так, скорее за идею, нежели чем за деньги, была готова помочь кому угодно, в любую минуту, просто по зову судьбы и совести. А он такой слегка наглый, равнодушный к директорам конторы и нравоучениям, но такой добрый к даже едва знакомым, светлый где-то внутри, за тёмным полотном ваакумного равнодушия, колкостью и редкой лживостью. Но не смотря на это всё, она просто хотела быть как можно ближе, хотела любить, ведь верила что никогда не поздно взяться за ум и поменяться, да и вообще не от хорошей жизни люди становятся такими, и родные люди – сочтёмся, так же вроде говорили? ...Всё снова повторялось по одному и тому же сценарию, как и во время первой встречи после той дискотеки в дождливый вечер. Снова шёл ливень, та же кухня с потрёпанным временем деревянным столом, разваливающемися табуретками, ободранными обоями с незамысловатыми узорами и сахаром в коробке. Афоня снова наливал в Катину металлическую кружку кипяток, протягивал ложку, сыпал заварку, снова так же снисходительно улыбаясь, попутно что-то рассказывал. И всё тогда, в этот момент, смешалось внутри Кати, все чувства, и даже туманное дежавю, вперемешку с внутренней нахлынувшей тревогой. С таким периодическим приходом Борщова в её жизнь, поменялось многое. Например, раньше она никогда так нетерпеливо не ждала звонков на свой домашний телефон. Никогда её так сильно не терзало такое, по-матерински тёплое чувство ответственности за кого-то. Никогда так сильно не переживала за человека, если долго его не видит, и не радовалась потом при случайной встречи. И в ту самую ночь Катя не выдержала. Столько всего было несказанно, столько всего было скрыто до нужного момента, который кажется, наступил именно сейчас. Чтобы докоснуться до слесаря, стоило только сделать одно движение, и Катя его делает, рука плавно легла на опущенное, внутри рассыпаемое бессильной дрожью плечо. Потревоженные голубые глаза недопонимающе начали глядеть на девушку, пытаясь найти причину столь несвойственного ей поведения, Афоня снисходительно улыбнулся: – Ты чего, карьеглазая? – всё той же бодрой интонацией, не знающей несчастий и тоски, с памятью о сигаретном дыме, звёздах, далёких планетах, и бумажками с номерами телефонов, прозвучал этот простой вопрос. Снегирёва же безотрывно посмотрела в глаза мужчины, после, уже более привычно для себя самой потупила взгляд, куда-то в сторону тех самых звёзд, а точнее их отражения в трестнутом зеркале, с такой, как будто крестьянской робостью прошептала: – Я вам должна кое-что сказать... Борщов развернулся к ней полностью, как-то по-товарищески аккуратно перехватил её руку, снова одобряюще улыбнулся, едва заметно кивнув. Тут ему с чего-то подумалось, что где-то в соседней квартире тоскливо играет шестиструнная гитара, обладатель которой иногда неумело промахимается по струнам, а за окном снова ливануло как из ведра. Видимо на всю ночь. – Валяй. Буквально пару секунд и Катя, впервые набравшись смелости, обхватила мужчину за плечи двумя руками и резко прильнула к чужим губам, с неподдельной настойчивостью. Этого вполне хватило чтобы поезд тронулся и раздавил все здравые доводы этих двух, затерявшихся в мире морали и честности людей, таких разных, но уже почему-то почти родных. Было в этом поцелуе что-то невероятное, что-то утешающее, что могло заменить любые слова, было всё как-то по-деревенски, слишком спонтанно и по-ялтински, совсем не как у влюблённых парочек в кино. На секунду оторвавшись, Катя вновь посмотрела в слегка растерянные глаза напротив. Без слов, Борщов нежно взял девушку за талию, притянул к себе, заглядывая на дно этих прекрасных, тёмных карьих глаз, на дне которых была та самая теплота, отражения безымянных звёзд, печной огонёк и просто человеческое понимание. Пауза не держится долго, Катя по-родному крепко обнимает его, боясь отпустить, и с чувством выполненного долга шепчет ему в губы заветные слова: – Люблю, люблю... люблю...