Часть 1

— Что ты ела сегодня? — устало спрашивает её он, приходя с работы домой в ночи. Она слышит в его голосе привычное сожаление и про себя произносит: «молчи».  Он проходится до комода в спальне, переступает через её домашние, разбросанные по углам квартиры носки. Сам не знает, что ищет, когда взглядом окидывает девайсы и выбирает один из них. Она жмётся в центре гостиной и в молчании закусывает губу. На вопрос так и не отвечает. Ни к чему… Он устаёт видеть её замученной и уставшей, борющейся самой с собой. Поэтому он возвращается к привычному и родному… В конце концов, она так долго мысленно его об этом просила, что ни ей, ни ему практически ничего не жаль. Он выбирает ремень, в спальне складывает его вдвое. Зажимает в кулаке пряжку. Выходит к ней.  Она всматривается в сумерки за панорамным окном и видит лес. Больше её не преследуют советские сталинки и порция жаренной картошки без ничего на плите.  Он делает для неё всё.  Она его понимает сейчас и благодарит. Хочет сказать, что, к своему стыду, не умеет справляться с болью никак иначе; что убивает себя по всякому (в том числе тем, что не ест), просто чтобы пожить с ним подольше и не омертветь. Он качает головой, неодобрительно смотрит на вскипающие слёзы в её глазах. И не знает, что ей сейчас сказать. Она рассеянно изучает его лицо, руки, ремень, силясь вспомнить, какой ощущается от него боль.  А он любуется на её тонкую фигуру, ничем не скрытую. И думает только о том, что не хочет сейчас причинять ей боль.  Она и встречает-то его дома почти голой. Стоит перед ним в одних своих кружевных носках из детского обувного и в школьной юбке, с цепями сбоку. Как она шутит в лучшие времена — чтобы держать жену на привязи и никуда не отпускать от себя. Он отгоняет прочь все нежные мысли. Борется сам с собой за суровость. Наконец, говорит: — К чёрту все оправдания! Встань на колени и упрись ладонями в пол! Его почти не потряхивает, когда она подчиняется, едва не падая на ковёр.  Она становится в указанную позу, на четвереньки. Разбрасывает свои длинные каштановые волосы по плечам и вокруг лица. Так, чтобы он не заглянул ей в глаза, даже если очень этого захотел. Он сам задирает вверх короткий подол её юбки. Укладывает ткань на пояснице в только ему понятный узор. С одобрением замечает, что под ней она абсолютно голая. Ему не хочется тратить время, снимая с неё трусы. Это может пошатнуть его решимость сделать с ней то, что нужно.  Она едва слышно всхлипывает. Жалеет себя заранее, пока он становится от неё сбоку и примеряется для удара ремнём. Он не затягивает, тут же задаёт ритм. Стегает её голый зад с каким-то правильным интервалом. Не мешает ей всхлипывать и рыдать. Позволяет продышаться. Изредка сочувственно опускает ладонь ей на поясницу, настойчиво прогибая спину вниз, если вдруг она слишком уж дёргается от ударов и мешает себя пороть. Она сжимает пальцы в кулак, хватается за ворс ковра. Упрямо терпит, молчит. Громко шмыгает носом, рассматривает свои ладони, локти и колени. Старается отвлечься от боли. Но ничего ему об этом не говорит. Он наблюдает, как её зад краснеет, но не сбавляет силу, позволяет ей искупить вину. Не перед ним, а перед собою. Подводит её к пределу, но справляется со своими и её демонами, и удерживает её на самом краю.  Она чувствует, как у неё затекают руки и ноют колени, когда она обдирает их о ковёр, дёргаясь от особенно крепких шлепков ремнём. Кусает губу от злости, ничего не видит из-за застилающих глаза слёз.  И когда порка становится невыносимой, он заканчивает её. Вслушивается в её всхлипы внизу. У себя под ногами. Бесшумно убирает ремень. А затем хватает её за плечи. Рывком поднимает на ноги. Ставит перед собой. Ловит её освобождённый от мирских страданий взгляд. Она привычно жмётся к нему, рыдая в его плечо.  Он гладит её по вздрагивающей от всхлипов спине и сам не знает, о чём думает. Она настойчиво требует у него поцелуй. Тянется своими губами к его. Он отвечает. Ведёт этот горький поцелуй. Нежно-сурово изучает её мягкие губы своими. Останавливается, чтобы спросить: — Точно хочешь ещё? Она восхищённо кивает. Он вновь ведёт. Она дурит его разум своим излишне сладким, детским, конфетным парфюмом, когда прижимается к нему ещё сильнее. Ещё крепче. Кусает за мочку уха, гладит ладонями по лицу. Он не задаёт ей ни одного вопроса. Она не говорит ему: «извините». Когда она засыпает, измученная и нагая, он стоит на балконе их спальни и курит.  Курит и щурится на зарю….