Часть 24. Во имя неё

Ты говоришь, что нет любви во мне.

Но разве я, ведя войну с тобою,

Не на твоей воюю стороне

И не сдаю оружия без боя?

У. Шекспир. Сонет №149

      Поздним вечером в роскошных комнатах дворца у Ипподрома никто не спал. Все его обитатели собрались в просторной приёмной, снедаемые смутной тревогой и, возможно, предательским чувством вины. Думать о желанном сне, когда по стенам то и дело прокатывался душераздирающий вой томящейся взаперти Хюррем Султан, поднимаясь откуда-то из утробов подземелья, не представлялось возможным. Главные виновницы всеобщего беспокойства в лице державной Валиде Султан и Махидевран расположились на длинной тахте в главном зале в компании шербета и свежих фруктов, любезно принесённых служанками. Тут же присутствовала и Хатидже, которая, в отличие от матери, не была в восторге от идеи запирать любимую фаворитку падишаха в темнице, словно преступницу, а потому неоднократно пыталась намекнуть госпоже, что вспыльчивая наложница уже достаточно наказана и пора бы её отпустить. Но Валиде была непреклонна. Хоть ей явно становилось не по себе при каждом исступлённом вопле Хюррем, даже после нескольких часов ожидания её сердце ничуть не оттаяло. Эта мнимая пытка продолжалась до тех пор, пока в какой-то момент охрипший от долгого крика голос пленницы окончательно не затих, сломленный бессилием. Довольно продолжительное время во дворце стояла настораживающая тишина, которая терзала грешные души ничуть не меньше, чем постоянные визги и стоны вымотанной рабыни. Однако затем Махидевран завела какую-то нелепую светскую беседу, и вскоре о существовании Хюррем все напрочь позабыли, будто она и не приезжала. Разговор плавно перетекал из одного русла в другое, не преследуя совершенно никакой цели, и обрывки непринуждённых фраз прошивали мозг призрачной нитью, переплетаясь с мыслями о ней.       Тошнотворное предчувствие так и подстёгивало находящегося в боевой готовности Ибрагима сорваться с места и спуститься в подземелье, чтобы заглушить неизвестно откуда взявшееся ощущение скрытой угрозы. С каждой секундой, что он позволял себе малодушно медлить, метаясь между стремлением проведать госпожу и нежеланием быть в чём-то заподозренным, его внутреннее чутьё становилось всё настойчивее, а показное спокойствие иссякало, лишая его завидного хладнокровия. Пока другие госпожи как ни в чём не бывало общались на отвлечённые темы, не подозревая о его драме, в его сердце разгорелся настоящий пожар из смеси самых разнообразных чувств, начиная злостью и заканчивая глубинным страхом. Он всё ждал, когда Валиде наконец соизволит уехать в Топкапы, ибо её присутствие во дворце с каждым мгновением всё больше раздражало Ибрагима, и был уже готов взять на себя смелость как можно вежливее намекнуть султанше на довольно позднее время, однако его намерения опередили.       — Ибрагим, — раздался с другого конца зала нежный голосок Хатидже, и паша мгновенно откликнулся на зов супруги. Сняв безукоризненную позу верного стража, он послушно приблизился к трём госпожам и поклонился, оставив руки собранными перед собой.       — Слушаю, госпожа.       — Валиде Султан и Махидевран будут ночевать у нас, — с улыбкой повернулась к нему Хатидже. — Скажи Нигяр, чтобы она приготовила покои. И надо послать весть в Топкапы.       «А как же Хюррем Султан?», — хотелось спросить ему, но разоблачающие слова так и не сорвались с его губ, оставшись при нём подобно какой-то постыдной тайне. Только не в присутствии Валиде и Махидевран. Уж лучше он сам потом уговорит Хатидже выпустить несчастную рабыню или сделает это сам, наплевав на чужой приказ. Намного важнее было сдержать слово, данное повелителю. Но действительно ли дело только в ревностном исполнении чужой воли?       Не успел Ибрагим ужаснуться пронзившей его разум сумасбродной мысли, как дворец содрогнулся от оглушительного хора сразу нескольких дерзких голосов, сливающихся в леденящие душу возмущённые вопли. Стены вокруг угрожающе затрещали под натиском неистовых криков, с какими разъярённая толпа бесновалась где-то снаружи, и по мере того, как она двигалась в направлении дворца, звуковая волна становилась всё мощнее, норовя выбить своей силой даже запертые двери. Все, кто находились в этот момент в главном зале, разом оцепенели, застигнутые врасплох внезапным напряжением. Почуяв в спёртом воздухе явное присутствие беды, Ибрагим вытянулся в струну и весь обратился в слух, мысленно уже обнажая саблю и бесстрашно бросаясь на неприятелей. Несколько драгоценных мгновений, что могли быть потрачены на спасение жизней до смерти напуганных султанш, он просто внимал всем своим существом тому, что творилось за пределами его крепости, и, когда неотвратимая опасность предстала перед ним в своём подлинном обличии, его тело прошило ознобом, а сердце мерзко сжалось. Эта необузданная сила, против которой в одиночку не выстоял бы даже сам султан, эти резкие голоса, рождающие в ночном Стамбуле ярость и жажду справедливости, этот жестокий огонь тысячи обезумевших душ, сметающий всё на своём пути во имя цели, — всё это несомненно принадлежало восставшим янычарам и примкнувшим к ним простым людям, которые этим утром уже имели смелость подступиться к городским стенам, ещё безоружные, но уже вошедшие в раж. Теперь, Ибрагим точно это знал, они были вооружены до зубов, кто саблями, кто палками и камнями, и если в тот раз было достаточно выгнать на улицу глашатаев и нескольких верных визирю воинов, чтобы остановить назревающий произвол, то сейчас он мог рассчитывать разве что на себя и имеющихся при дворце стражей. Не позволяя себе даже на миг придаться обезоруживающей беспомощности, Ибрагим как мог собрал себя в кучу и обернулся к оцепеневшим госпожам, в два шага оказавшись перед ними. Стенания рассвирепевшей толпы слышались где-то совсем рядом и как будто отовсюду сразу, так что этот неестественный шум уже начинал давить на него сверху, подтачивая изнутри былое самообладание.       — Уходим, живо, — бросил он, обращаясь ко всем султаншам сразу. Валиде была уже на ногах и судорожно сжимала в жилистых ладонях дрожащие пальцы Хатидже, в любую секунду готовой удариться в истерику, а Махидевран жалась к старшей госпоже с другого бока, таращась на Ибрагима расширенными от ужаса глазами.       — Что происходит? — веско спросила мать султана, к невольному восхищению всех присутствующих, не показывая явного страха.       — Мятежники, — коротко взглянул на неё визирь, и едва это пугающее слово сорвалось с его губ, как в массивную входную дверь с громким стуком ударилось что-то тяжёлое, вероятно, с намерением разбить её вдребезги.       Хатидже вскрикнула, зажав рот рукой, Махидевран крупно вздрогнула, уставившись на дверь оцепеневшим взглядом. В тот момент, когда удар повторился и вопли показались более отчётливыми, Ибрагим бросился к госпожам и с некоторой грубостью вцепился в плечи супруги, настойчиво подтолкнув её к выходу.       — Быстрее, госпожа, надо уходить.       Тут только опасное оцепенение отступило, сменившись нешуточной паникой, и все госпожи как по команде сорвались с места, наконец осознав весь ужас происходящего. К ним во дворец ломилась сотня жадных до крови бунтовщиков, не знающих ни пощады, ни страха перед праведным гневом падишаха, и вероятность, что хоть кто-то из них станет проявлять должное почтение к загнанным в ловушку султаншам, была до смешного ничтожна. Движимый этим пониманием Ибрагим собрал всех находящихся в зале женщин, включая верных служанок и Нигяр калфу, и подвёл их к дверям, где прильнул ухом к створам и напряжённо прислушался. Судя по несмолкаемым ударам, нечестивцы всё ещё пытались пробить себе путь во дворец, чтобы беспрепятственно завладеть своей лёгкой добычей, однако визирь не собирался этого дожидаться. Убедившись, что путь свободен, он резким движением распахнул дверь и тут же увидел собравшихся в кориде стражников, которые выстроились перед главной дверью ровными рядами, намереваясь ценой жизни защищать гарем султана. Неожиданная лёгкость почти сразу сменилась предательской слабостью в ногах, когда в ноздри ему по-хозяйски проник горький запах гари. От внезапной нехватки воздуха паша закашлялся, смаргивая невольные слёзы. Всё помещение было сплошь затянуто беспросветным чёрным дымом, от которого лёгкие сами собой до боли сжимались, но янычар это, похоже, ничуть не смущало, хотя дышать здесь было почти невозможно.       «Они подожгли дворец».       Ибрагим рывком распахнул дверь и развернулся к кашляющим госпожам, кивком приказав им покинуть на первый взгляд безопасное убежище. Они послушно выбежали в коридор, прикрывая лица прозрачными рукавами платьев, и вжались в стену подальше от входа, едва различимые за пеленой зловонного смога. Выхватив у одного из стражников поданную ему саблю, почувствовавший себя гораздо увереннее визирь обратил на янычара собранный взгляд слезящихся глаз.       — Подготовь карету на заднем дворе, — приказал он. — Пусть с госпожами поедет охрана и несколько воинов. Мятежники не должны знать о том, что они покинули дворец.       Отточенным движением воин склонил голову, отрапортовав слова подчинения, и в ту же секунду метнулся к другой двери, ведущей в подвал, откуда можно было покинуть дворец через ещё один чёрный ход. Первый, известный всем и служивший запасным для того, чтобы попасть в сад, наверняка уже был взят под контроль мятежниками, только и ждущими, когда застигнутая врасплох жертва угодит в их сети, поэтому Ибрагим избрал наименее очевидный вариант спасения, наивно полагая, что бунтовщикам не придёт в голову окружать весь дворец. Ухватившись за эту призрачную надежду, он придержал распахнутую дверь и обернулся к госпожам, приложив все усилия, чтобы не захрипеть от царапающего горло ядовитого дыма.       — Спускайтесь вниз, — велел паша, чувствуя, что тратит слишком много времени на объяснения. — С вами пойдёт несколько воинов. В лесу за дворцом вас будет ждать карета. Уезжайте в Эдирне, там безопасно.       — А как же ты? — мгновенно выпалила Хатидже, отстранившись от матери и рванувшись к мужу. — Ты же не останешься здесь, правда? Они убьют тебя, Ибрагим. Пожалуйста, не бросай нас!       — Я очень скоро вернусь, госпожа, даю слово, — терпеливо заверил супругу визирь, обнимая свободной рукой её подрагивающие плечи. — Верьте мне.       Заполненные слезами глаза Хатидже смотрели с мольбой, беспомощно и затравленно, так что, посмотри в них Ибрагим ещё пару секунд, точно не смог бы больше оторвать от себя жену. К счастью, вмешалась совладавшая с собой Валиде, которая мягко, но настойчиво подтолкнула впавшую в ступор госпожу к выходу, где зияла ненасытная темнота, разбавленная скудным свечением факелов. Хатидже заторможенно последовала за матерью, но до последнего не сводила с визиря застывшего взгляда, в котором отражалась, казалось, вся боль её отравленного слепым ужасом сердца. Что-то в груди Ибрагима болезненно сжалось, когда дверь за их спинами захлопнулась и облик Хатидже слился с царящей внизу тьмой, но воин быстро взял себя в руки и снова вернулся к главным дверям, которые по-прежнему героически сдерживали натиск неприятелей. Едкий воздух поступал в его лёгкие через раз маленькими порциями, глаза резало, на губах оседал пепел, но отважный паша и не думал поворачиваться к опасности спиной. Всё его существо было готово насмерть стоять за свою крепость, за семейный очаг и будущего ребёнка, однако здравый смысл всё навязчивее твердил ему, что с вооружённой толпой мятежников при имеющихся силах Ибрагим не выстоит в одиночку, а значит, ему следовало пойти за женой, которой он был гораздо нужнее, чем опустевшему дворцу. Кто, кроме него, сможет защитить членов династии от смертельной угрозы? И как он сможет смотреть в глаза Сулейману, если по дороге в Эдирне с ними что-то случится?       — Паша, Вам лучше уходить, — словно прочитав его мысли, спокойно сказал стоящий рядом с ним стражник. — Мы их задержим.       Секунду Ибрагим колебался, не желая признавать очевидную правоту янычара, но в конце концов решительно кивнул и развернулся к двери в подвал, которую уже открыл для него один из оставшихся в коридоре воинов. Крики и оглушительные удары по дребезжащему дереву давно отошли на второй план, будто всё это происходило где-то далеко, а не прямо на пороге его дворца, лёгкие начинали привыкать к загрязнённому воздуху, но с каждым мгновением обстановка вокруг накалялась до предела, грозя раздавить одинокого пашу всей тяжестью непостижимой обречённости. Пришлось признать, что сейчас он действительно не способен дать бунтовщикам достойный отпор, поэтому лучшим решением было вернуться к жене, дабы уберечь хотя бы её от безжалостной расправы подлецов. В последний раз обернувшись на сотрясаемую нечеловеческой силой дверь, Ибрагим смело шагнул в тёмный провал уходящего вниз тоннеля, позволяя стражникам прикрывать его спину. Но как только нога его коснулась первой ступеньки, он вспомнил о той, о ком вообще не имел права забывать даже на миг.       «Хюррем».       И она всё ещё была внизу, в темнице, куда спускался свинцовой тучей удушливый дым. Одержимый этой единственной верной мыслью, Ибрагим выскочил из тоннеля и стрелой ринулся в подземелье.

♤♤♤

      События той страшной ночи почти полностью стёрлись из моей памяти. Как всегда, стоит мне пережить какое-то потрясение, моё сознание делает всё возможное, чтобы избавиться даже от малейшего напоминания о том, что причинило мне нестерпимую боль или внушило первобытный страх. Но кое-что я всё-таки помню, а значит, обязана об этом написать. Пройдут годы, и, когда я снова перечитаю эти строки, моё воображение вновь будет рисовать картины того, чего, скорее всего, никогда не существовало. Просто мне хочется верить, что всё было именно так, как привиделось моему больному разуму, ослеплённому смертельным ужасом.       Находясь в темнице, я совсем потеряла счёт времени. О том, что всё это случилось ночью, я узнала уже потом, когда мне во всех подробностях рассказали о произошедшем. Помню, как внезапно почувствовала изменения в воздухе. Вместо холода и сырости откуда-то извне повеяло совсем не дружелюбным теплом и какой-то зловещей тяжестью. Я сидела в углу на полу и при первых же признаках назревающей угрозы вскочила на ноги, так что перехватило дыхание. Потом я поняла, что это вовсе не наваждение и не сон. Воздух вокруг меня действительно стал более увесистым, каким-то текстурным и отталкивающим, словно кто-то щедро распылил в нём яд. Я уже забыла, каким образом пыталась выяснить причину этих стремительных перемен, но осознание настигло меня совсем скоро. Сначала я распробовала на языке горечь, затем в горле засаднило, и при каждом сглатывании слюны по глотке расползалась зловонная пелена. Через пару вдохов я начала безудержно кашлять, а темнота показалась мне более объёмной из-за скопившегося внутри моей камеры дыма, который я заметила далеко не сразу. Разумеется, первая мысль была о пожаре, и отчасти я оказалась права. В этот момент дворец действительно полыхал и все его обитатели спасались бегством. Все, кроме меня.       Когда угрожающая мне опасность стала очевидной, я ударилась в панику. Охрипшим после криков голосом я в отчаянии звала на помощь, никого в сущности не называя и не представляя на месте своего спасителя. Мне просто хотелось, чтобы хоть кто-то пришёл и освободил меня из ловушки, где я задыхалась от едкого дыма. Мне просто хотелось выжить. Мой пульс взлетел до предела, грохот сердца отдавался в ушах, я дышала часто и бесконтрольно, не осознавая, что такими темпами ещё больше наглотаюсь копоти и упаду без чувств гораздо быстрее. Странная боль сдавила мне грудь и горло, но я продолжала надрываться на грани обморока в попытке заявить о себе. Стены вокруг меня будто стали сжиматься, скрадывая свободное пространство и последние крупицы чистого воздуха, и я в истерике заметалась по камере, стуча кулаками в железную дверь и неподвижный камень. Кажется, я даже плакала, однако не могу вспомнить слёз. Мой рассудок окончательно помутился от мысли, что я умру прямо здесь, задохнувшись или потеряв сознание от шока. В ногах ощущалась непонятная слабость, из-за чего меня шатало и бросало из стороны в сторону, мышцы онемели и безотчётно дрожали, отчего мои удары выходили смазанными и казались совсем бесполезными. От сменяющих друг друга страшных картин, что неустанно подсовывало мне воображение, и предчувствия близкого конца мне стало дурно, так что перед глазами заплясали чёрные точки. Слишком глупо и опрометчиво я растратила все свои силы. К тому моменту, когда Аллах услышал мои молитвы и ниспослал мне спасителя, я была уже еле живая после бессмысленной борьбы с собственным страхом.       Когда он пришёл за мной, я уже сползла на пол, одержимо прижимая ладони к запертой двери и из последних сил сопротивляясь беспамятству. Голова казалась тяжёлой, густые мысли путались и уже не могли отличить реальность от галлюцинаций. По-моему, я даже решила, что мне померещилось, когда я услышала над головой его голос, твёрдый, спокойный и безопасный.       — Госпожа! — позвал ты, со всей дури барабаня кулаком по двери, так что она задрожала под моей рукой. Этот звук немного взбодрил и привёл меня в чувства, но ровно на то мгновение, за которое я успела тебя узнать. — Госпожа, Вы меня слышите?! Прошу Вас, ответьте мне!       Я хотела ответить. Очень хотела во всё горло заорать твоё имя. Подать тебе хоть какой-то знак. Но животный ужас столь быстро сменился облегчением, что я не смогла вовремя остановить волну слабости, что выдернула моё тело из напряжения и бросила в головокружительную лёгкость. Я слишком рано поверила в своё невероятное спасение и, похоже, уже не считала нужным знать, что со мной будет дальше. То ли потому, что уже устала сражаться, то ли потому, что уже заведомо вверила тебе свою жизнь, не подозревая, что ты и так был в ответе за неё. Твой голос был последним, что я помнила из окружающих меня звуков. Последнее, что я увидела, были очертания каменной стены напротив. Я потеряла сознание до того, как успела разглядеть твоё лицо и убедиться, что мне не почудилось. Даже иллюзии того, что ты рядом, мне бы хватило, чтобы прекратить борьбу и поверить тебе. И теперь я задаюсь лишь одним вопросом: если бы на твоём месте оказался кто-то другой, смогла бы я точно так же безоговорочно довериться?