Часть 3.8: Вся чернь

Серафиму и Йоста дисквалифицировали. На пару обрушилась массовая ненависть, сравнимая с огнем, живым пламенем, что так быстротечно и ярко захватывал все на своем пути. Миллионы фанаток голландца отправляли польке сообщения с угрозами и даже призывами к смерти, оскорблениями и всякого рода унижениями в сторону певицы, поскольку не были готовы к тому факту, что у их фаворита была личная жизнь, не были готовы к тому факту, что тот занят и любил другую. Был же и другой отряд недоброжелателей: люди, обобщено возрастные и более консервативные, что осуждали Серафиму за измену, сами не зная ее биографии и кем все-таки приходилась девушка парню; в основном, привычной для Серафимы клеветой занималась комбинация из этих двух факторов. Злоба - самый большой двигатель людских прогрессов. Самое страшное для Симы была все-таки не клевета, не максимально испорченная репутация, шансы на восстановление которой были сопоставимы с чем-то невозможным, не позор, пропитывающий девушку до молекулярного уровня, а то, что публика, в основном молодая,  со всеми своими профессиональными дедуктивными методами, смогла докопаться до биографии певицы и найти в ней ту самую СимуСерафиму228. Интернет ревел теориями, вопросами к девушке, вопросами к самому Йосту, вопросами даже к бедной Хлои; уже даже смогли каким-то образом раскопать то самое роковое видео с ничего не понимающей полькой и вновь пустить его по сети. Просмотры их с Йостом старых клипов очень мощно возросли, как и тревога Вербицкой.  Тем не менее, они так меланхолично сидели на балконе, рассматривая звезды. Эти мизерные точки на ночном небе рассыпались по горизонту; вокруг был лишь запах табака; вдали разгонялась машина, раздавая звук. Йост затягивался сигаретой, а Серафима, разместившись рядом, просто истощенно, устало застыла в размышлениях, оперевшись подбородком об ладонь.  Кляйн видел, какой нервной стала девушка, да и сам понимал, что от нее ничем не отличался. Уйма проблем восстали перед ребятами, и решить их тоже было не легче, чем сдвинуть гору с места. Йост видел, как сильно она изменилась, как нервно дергалась ее щека при звуке уведомлений с телефона, как она невольно дергалась при каждом криком крылатых животных — даже птицы теперь напоминали людей: такие же громкие, безжалостные и навязчивые. Йост предлагал девушке выпить белое вино — та категорично отказывалась. Он протягивал ей сигарету — она лишь морщилась. Когда начинал обнимать — Сима отстранялась.  — Ты теперь всю жизнь так отказываться будешь? — ласково, почти тихо, спросил у Симы парень. — То что было, то прошло, и сдерживать себя от того, что ты хочешь — плохо. Серафима глянула на Йоста с этаким  изумлением, как будто-бы сама не понимала, о чем одет речь.  — Что?  — Сима, я знаю тебя как все свои двадцать пальцев: ты стала такой правильной, стерильной, но на деле то мы все знаем, чего ты желаешь. Даже ты. — Если я начну, то я не смогу себя сдерживать, — фыркнула недовольно девушка, будто бы его слова были лишь пылью. — Алкоголь взял от меня больше, чем я от него. Это мой враг.  Йост как-будто бы кивнул, соглашаясь с ее словами. Справедливо. Он решил не спорить с Серафимой, понимая, что пришлось пережить девушке. Было логичным, почему полька воспринимает все как за форму самоуничтожения, но и гиперболизирование и иная резкая истерическая реакция уж точно не были добродетелями. Это был всеми известный факт, что Сима до сих пор находится в этакой психологической дымке и не обладала полным гомеостазом нервной системы.  — Разве религия не учит возлюбить врага своего? — пошутил Йост.  Серафима резко, обиженно встала, почти фантасмагорически, и ушла внутрь номера, оставляя парня наедине.  *** Йост не стал сразу заходить следом; около пяти минут он докуривал сигарету, потом все-таки затушил бычок о перила и взял пример с Серафимы, ступая внутрь номера.  В апартаменте было две кровати: первая — удобная, широкая двуспальная кровать, что занимала место в центральной комнате; другая — скромная односпальная, которая стояла в менее уютной комнатке по-соседству, более аскетичной и тесной. Там и расположилась наша Сима, как-будто бы не желая мешать Йосту, любезно предоставив ему больше комфорта. После дисквалификации Серафима максимально сильно поссорилась со своей командой, уничтожив все свои дружелюбные связи с ними, и по этому ночевала у Йоста. *** На город опрокинулась глубокая ночь. Блондин не спал, лежал на спине, уставившись в тёмный потолок, слушая, как часы отсчитывают секунды. Он долго не мог уснуть: вертелся туда-сюда около двух часов, философствовал о жизни по подобию Серафимы. Потом парень мельком услышал, как босые ступни легко скользнули по кафелю.  — Ну и зачем мне все-таки там спать? Родные же, считай, люди, — сказал ласковый голос, как-будто бы извиняясь за прежнюю эмоциональность. Йост приподнялся на локте. В проеме между комнатами стояла Серафима с растрепанными волосами, без искусного макияжа, в какой-то пижаме, что свисала с плеча, оголяя ключицу. Взгляд девушки парень не смог разглядеть через тьму.   Парень откинул одеяло в сторону, освобождая место рядом: — Ну, ложись, если хочешь… Сима прошла медленно села на край кровати, посмотрела на него из-под черных ресниц. Парень взял ее за ладонь и не стал что-то рассказывать; Сима почувствовала, как пальцы голландца скользнули по ее нежной польской коже. Серафима все-таки легла спиной к Йосту; пара сначала просто лежала, но через пару мгновений парень решился обнять девушку, вдыхая запах ее затылка и волос. Когда рука легла на узкую талию, полька, на удивление, совсем не отстранилась. Наоборот, она чуть сжалась под его прикосновением, прильнув к блондину. Йост медленно, не спеша, провел ладонью вверх, вдоль ребер. Помнится парню, как в 2015 вместо того, чтобы обнимать ее живое тело, когда ему давалось такая возможность, он просто трогал скелет. Парень действительно рад тому, что Сима смогла выпутаться хотя-бы из этого кошмара.  Голландец чувствовал, как дыхание девушки становится прерывистым, неровным. Он принялся целовать ее шею, а Сима выгнулась ему на встречу. Повернулась к нему — и тогда их губы нежно соприкоснулись. Йост не торопился, а наоборот — пытался максимально протянуть прелюдию. Он знал: ни один резкий жест сейчас не простится. Девушка моргнула, и в ее глазах впервые за долгое время мелькнуло нечто, похожее на доверие. Йост снова поцеловал ее, уже намного увереннее, обхватил за шею, легонько притянул ближе. Серафима скользнула на него бедром, обвив ногами, он почувствовал, как под тонкой тканью футболки у нее напрягся живот. Ладони блондина скользнули под ткань пижамы к теплой коже.  Голландец наконец снял с нее футболку нежным движением, увидев перед собой хрупкое тело. Он целовал ее плечи, ключицы, грудь как часть ее целой. Он так по ней скучал. Всё ее тело казалось странно притихшим: Серафима лишь наслаждалась этим мгновением. Впрочем, сам процесс длился недолго. Все это происходило медленно, неспешно, лаконично. Тела быстро нашли общий ритм: девушка впустила его в себя полностью — не только телом, но и ментально, всем, что накопилось за эти дни, недели, месяца, годы длительного ожидания.  Серафима то прижималась, то отстранялась, то впивалась в него ногтями, то замирала совсем, будто плыла по течению, впервые за долгое время не гребя против.  Под конец их дыхание стало жарче, быстрее, а движения — жаднее. Серафима прижалась к нему всем телом, запрокинув голову; Йост тихо выдохнул ей в шею. Когда все закончилось, парень закурил прям в номере. Серафима никуда не ушла, а просто прилегла на оголенную грудь блондина. Девушка слышала, как быстро билось его сердце. Весь мир им был нипочем.