Часть первая: Рок

«Нынешняя молодёжь привыкла к роскоши, отличается дурными манерами, презирает авторитеты, не уважает старших».

Сократ.

Драмсист ушел на ворк*, а без драмсиста репетировать полный безмазняк. Андрей Свин Панов снял с плеча гитару. Басист Виктор Цой последовал его примеру. Третий мэн, привлеченный в качестве зрителя и критика, Майк Науменко, был полностью согласен с этим утверждением. — Похаваем? —предложил Свин. — Мы пока покурим, ладно? — Лады, я вас позову. Гости ушли на балкон, а Свин заглянул в холодильник.Там было практически пусто. Всё, что мать оставила ему, уезжая на сборы с фигуристами, было давно уже съедено с какими-то знакомыми. Знакомых у Свина было много и всех их объединяло то, что работали они на всяких черных работах, чтобы их не обвинили в тунеядстве и не выслали на 101 километр. И все они были музыкантами разных рок-групп. Сам Свин был очень богатым человеком. Не в том плане, что мог прайсовать тусовку. Денег у него было не больше, чем у других. Последние дни перед получкой у него всегда был голяк. Зато у него в комнате была полноценная репетиционная база, на которую ушли алименты его отца за год. Если учесть, что отец танцевал главные партии в Оперном театре Берлина, в Венской государственной опере, в Балете Сан-Франциско и ещё в куче престижных театров, то сумма получилась очень приличная. Вторым богатством Свина был стеллаж, заполненный пластинками. На нем висела надпись крупными буквами на картонке: «Не шарь по полкам жадным взглядом, рекорды не даются на дом. Лишь безнадежный идиот рекорд знакомым отдает!» Объяснялись здесь на сленге хиппи. Сленг был языком для своих, даже для тех, кто не входил в Систему*. Майк Науменко был тут в первый раз. Его друг Виктор Цой притащил его сюда познакомиться «с очень интересным человеком». Интересный человек жил в престижном 1000 квартирном доме, который одновременно выходил на три улицы: проспект Славы, улицу Типанова и проспект Космонавтов. Нижний этаж дома занимали разные магазины. — Хороший дом, — заметил Майк.— Всё есть! Даже похоронное бюро. Общее благостное впечатление портил лифт. В нем на стенах несмываемым черным фломастером была написана длинная надпись: «Кто за мною повторяет, тот в уборную ныряет, а в уборной есть записка: «Ты свинья, а я артистка!» Они вышли из лифта на пятом этаже и Цой позвонил в обитую дермантином дверь. Открывший дверь хозяин выглядел скорее флавовым*, чем волосатым*. Ни фенечек на руках, ни длинных волос, ни придерживающего их хайратника. Словом, обыкновенный мэн в домашнем прикиде. — Свинья, — представился хозяин квартиры, — или, если тебе так больше нравится, Свин. Да, человек оказался действительно интересным! Свина Майк видел в первый раз, но, разумеется, знал кто это такой и его неоднозначную репутацию, точнее вполне однозначную: циника и постоянно бухающего скандалиста. Как-то какая-то женщина, которой довелось быть свидетельницей очередного свинского эпатажа, спросила у него: « А ты вообще нормальный?», на что Свин ей задушевно ответил: «Вы знаете, я сам ещё не понял.» Так что Майк был готов ко всему. Например, если бы Свин с порога показал бы ему свой голый зад, он бы совершенно не удивился. Но один человек, видимо, не представлял из себя аудиторию, на которую стоило тратить силы, так что Свин встретил его вполне любезно. —Проходи, — сказал он. — Хорошо, что ты пришёл. Мы слабаем две новые песни, а ты скажешь совсем паршиво или можно слушать. В дальнейшем Свин вел себя как нормальный человек, критику воспринимал адекватно, в бутылку не лез. И вообще с ним было легко и Майк решил, что байки про Свина сочиняют недоброжелатели, которых Свин чем-нибудь обидел. Мало ли что человек вытворяет на сцене, ему необязательно и в жизни быть таким же придурком. Верно и другое: если человек на сцене изображает идеалиста и бессребреника, то это не значит, что он и в жизни является таковым. Если путать сценический образ с жизнью когда-нибудь можно круто обломаться!.. Свин заглянул на балкон. — Хавка готова. Идите итать, а то всё остынет. — Хорошо. Сейчас докурим и придём. Они докурили, раздавили окурки в тяжелой пепельнице под хрусталь и появились на кухне. На круглом столе, задвинутом в угол, стояла бутылка портвейна «Три топора», три граненных стакана, старые тарелки, на каждой из которых полустертыми буквами было написано «Общепит» и три разнокалиберные вилки. Кастрюля с картошкой, салат, тарелка с порезанными солеными огурцами и банка консервов «Килька в томатном соусе», называемая в народе «тысяча и один глаз», стояли посередине стола. — Тебе сколько положить картошки? — обратился Свин к Цою. — Пять штук. — А тебе, Майк? — Столько же. — Остальное берите сами. Свин наполнил стаканы портвейном. — Ну …за знакомство! — Вчера в «Ротонде»* пели вместе с Б. Г. , — сказал Майк, жуя солёный огурец. — Акустика там класс. Так было клёво! — Ой там опасно, ужас! Такие стремаки*! Как только Б.Г там играть не боится! Свин терпеть не мог Гребенщикова и называл его Гробовщиковым. Однажды Свин поспорил на слабо, что насрёт у дверей его квартиры. И действительно насрал полную кучу. — Если закрыть глаза и идти по лестнице, то никогда не доберешься до конца! — стал перечислять Свин легенды «Ротонды».— Если сидеть на балкончике на втором этаже, то можно увидеть тень от шестой колонны. Из «Ротонды» можно попасть в другой мир или оказаться в четвертом измерении. Ещё там есть подвал. Один янговый мэн туда зашёл, а через пятнадцать минут вышел столетним стариком. Правда, подвал давно замуровали, но мало ли… А в двенадцать ночи там можно встретить самого Сатану. Майк махнул рукой. — Это всё гонки* для клюх*. Но мы так и так собирались закончить в полдесятого. Но где-то через час прибежал мэн с длинным хаером и орёт: «Пипл скипайте, сюда идет полис!» Мы еле слиняли. — Не одобряю концерты в «Ротонде», —сказал Свин, — там коммунальные квартиры, люди живут, а у них могут быть бебисы. — А где нам петь? —возразил Майк.— У «Казани»*? Там полис или берёза* сразу устроит винтилово*. — В «Эльфийский дворике»? Кафе «Эльф» было чем-то вроде филиала «Сайгона». В сквере около кафе, который назывался среди своих «Эльфийский дворик», постоянно тусовались те, у кого было денег мало, а времени много. Так что там можно было без проблем найти аудиторию, тем более, что все имеющиеся скамейки были давным давно перенесены в дальний угол за кустами и представляли из себя импровизированную сцену. — Холодно уже на улице петь. Свин пожал плечами. — Тогда остаются квартирники и и «Камчатка». Котельная «Камчатка», в которой работал Цой, стояла отдельно от других домов и в ней тоже устраивали подпольные концерты. Майк поморщился. — Надоело лукать одних и тех же. В «Ротонде» хоть какие-то новые лица. — В Ленрок клуб надо пробиваться, — убеждённо сказал Цой.— Я давно это говорю. Иначе никак. Во-первых, будем петь легально, во-вторых народу больше, всё-таки двести мест. А квартирники никуда не денутся. — Я позавчера говорил с тамошними функционерами, — сообщил Свин с таким видом, будто договориться с председателем рок клуба плёвое дело, — они согласны нас прослушать. Вопрос, конечно, что из этого выйдет… — Круто! —восхитился Цой. — Как это тебе удалось? Свин ухмыльнулся. — Я мальчик из хорошей семьи. Из балетной семьи, — уточнил он. — Умею обаять, когда очень надо. Свин вновь наполнил стаканы дешёвым портвейном. — За балет! — объявил он. —Я на балете только один раз был в глубоком детстве и ничего, кроме буфета, не помню, — сказал Цой. — Там был шоколад «Вдохновение», клюква в сахарной пудре, бутерброды с икрой. Буфет там классный. — А у меня как-то раз был кайфовый текст на инглише, а мазер меня в Кировский на балет потащила, —тоже поделился воспоминанием Майк. — Я ей потом сказал: «Сколько времени даром потеряно!», а она мне: « Да как тебе не стыдно, я билеты с боем доставала». Ты-то доставала, а меня спросить забыла! — А я всё пересмотрел весь репертуар и не по одному разу. Я детский садик ненавидел. С детства не люблю места, где слишком много пипла! Всё сделал, чтобы туда не ходить. Пришлось пэрэнтам брать меня с собой на работу. А они оба танцевали в Малом театре, так что я вырос за кулисами. Одни балеты мне нравились. Например, «Тщетная предосторожность». Там был живой пони. Я его после спектакля кормил и гладил. «Корсар» ничего. Про пиратов. Было очень в тему, я «Остров сокровищ» в то время запоем читал. Но некоторые вещи в этом балете я не понимал. Там, например, главный корсар отпустил невольниц на свободу. Как можно было отпустить невольниц, они же деньги стоят? После такого самоуправства на корабле случился бунт, но главный корсар всех несогласных тут же отпацифиздил. Такое гасилово устроил! Хотя они были правы. Вот Джон Сильвер тоже бы не одобрил, если бы увидел такой беспредел. Фазер сказал, что Сильвер пират, а балет про благородного корсара. По-моему это одно и то же, что корсары, что пираты, что флибустьеры! А фазер там танцевал персонажа по имени Али. Такие пируэты в воздухе засаживал, просто улёт*. Только я так и не понял кто этот Али. Фазер сказал, что это раб. Я ему говорю: «Ну ничего себе раб, выглядит как восточный принц!» —И что сказал твой фазер? — Сказал, что это раб, на нём цепи. Да, цепь имелась, но она была больше похожа на украшение. Бывают же пиплы, у которых на толстой цепи висит огромный пацифик. И эта цепь была в том же роде. А были балеты, которые меня напрягали. Больше всего напрягала «Жизель». — А, помню, видел афишу с таким названием, — подтвердил Майк, — когда мимо Кировского проезжал на двадцать втором троллейбусе. — Она у них годами из репертуара не выходит. Это история про графа Альберта и кантровую герлу Жизель. Этот граф Алберт был мажорный мэн и жил в своем великолепном замке вместе со своими высокородными родителями, которые собирались его женить на такой же высокородной янговой красавице Батильде. Альберт обеими руками был за. Но как-то раз он увидел кантровую герлу Жизель. И захотелось ему подфакнуться.* Он подозревал, что Жизель не совсем задвинутая, чтобы крутить любовь с графом, фазеру которого принадлежит её деревня. Поэтому Альберт решил схитрить. Оделся он как кантрушник, спрашивает своего оруженосца как тебе прикид, мол, все ли в порядке. Тот ему отвечает: «Прикид соответствует, а затея так себе, на хрена вам сдалась эта Жизель?» «Я как её увидел — так и отпал! Она такая клёвая!» «Какая же она клевая, она безмазовая и мазер у неё всегда на флэту*… «Я её закисую и на этом всё.» «Ну да, всё. Знаю я ваши кисы, потом бебис у неё будет, ещё вас им шантажировать начнет. На хрена вам эти напряги перед свадьбой?» «Не будет бебиса, я осторожно. Она такая красивая, я на ней завернулся.» «Ну и что что завернулся, всех красивых кантрушниц все равно не перефакаешь!» Альберт, естественно, разозлился. Не оценили его идею! « Всё, катись отсюда, я против своих кайфов не пойду, а ты ничего в кайфах не понимаешь, ты кайфолом!». И рукой красивым жестом показывает куда конкретно этот мэн должен идти. Тот, разумеется, пошёл, но остался при своем мнении. Тут Жизель выбежала из своего флэта. Альберт всячески пытался подписать её на фак, мол, я тебя так лайкаю, так лайкаю, что прямо жить без тебя не могу. Когда он понял, что Жизель идет в сплошной отказ, пообещал ей на ней жениться и принес в этом клятву. Жизель вся в счастье и позвала подружек посмотреть на своего прекрасного жениха. Тут пришла целая компания голимых дур. Ну ладно, Жизель влюблённая идиотка, но подруги-то её должны же что-то соображать. Этот Альберт так же похож на крестьянина, как я на Рейгана. Вот если бы на «Климате» внезапно появился бы Романов и стал корчить из себя волосатого, вы бы ему поверили? Он бы такой: «Я системный, ты не смотри на прическу, меня полиса обхайрали». Цой усмехнулся. — А раз ты системный, впиши нас к себе на найт! — На хрена? До пенсии гордиться, что у Романова ночевали? — с презрением сказал Майк. —Пусть лучше даст разрешение на сэйшен* в Октябрьском*! Цой насмешливо посмотрел на Майка. — Много хочешь — мало получишь! — Наоборот, надо просить много, тогда хоть что-нибудь получишь.Но при этом не наглеть, а то вообще ничего не дадут, — поучительно заметил Свин. Он опять наполнил стаканы. — Ну что, выпьем за Романова Г. В.? Все расхохотались. Пить за первого секретаря Ленинградского обкома КПСС в такого рода компании было полным абсурдом. — Больше всего мне было жалко Батильду, невесту этого дурного Альберта, —продолжил свой рассказ Свин. — Не успели они пожениться, как он начал уже ей изменять. Она его спрашивает: «Что это на тебе за прикид такой кантровый?» А он ей погнал телегу: « Я в бессознательном состоянии напялил на себя вот это всё, а сейчас пришел в себя и ничего не помню.» И ручку ей красиво целует, чтобы она поверила. Тут Жизель как подскочит и заорет Батильде: «У нас с Альбертом любовь, он мой лавер, а ты разлучница!». Батильда ей отвечает: «Нет, это у нас с Альбертом любовь, а ты дура безмозглая. Когда это графы женились на кантрушницах?» «А он не граф, он такой же кантрушник, как и я!» «Иди и сама его спроси кто он такой!» Жизель подбегает к Альберту, трясет его: « Она всё врет, ты ведь кантрушник, правда? Ты же на мне только что обещал жениться!». А он от неё отворачивается и ясно, что он просто динамо. Так что Батильде пришлось терпеть не только выходку Альберта, но ещё и истерику Жизели. Та вдруг врубилась, что мужчины иногда обманывают глупеньких девушек и не в силах вынести этот прискорбный факт, крезанулась и умерла. Я фазеру всё это сказал, а он мне ответил, что я ничего не понял. Ещё бы! Он же танцевал этого Альберта и он всё про Альберта знал! Оказывается, Альберт внезапно прозрел и понял, что Жизель и есть его настоящая любовь. Я ему говорю: «Да счас! Он просто так и не подписал её на фак! Вот и все его чувства!» Фазер жутко обиделся и сказал, что он премьер, а я бы танцевал в кордебалете, если бы вообще закончил Вагановское, потому что данных у меня никаких. Я ему на это ответил, что заканчивать Вагановское не больно и хотелось. Это Вагановское три в одном: оно не скул, а интернат: в одной комнате надо жить неизвестно с кем. — Не вижу проблемы, — пожал плечами Майк, — там небось чилдрены только из очень цивильных семей. — Ну да! Там всякие бывают. Судя по рассказам фазера, знаменитый невозращенец Нуреев был типичный урловый мэн. — Не может быть! —не поверил Майк.— Твой фазер телегу гонит! — Нет, он с Нуреевым учился вместе. Этот Нуреев жил в комнате с какими-то киндерами младше его и, когда слушал Баха (а Бах был его любимый композитор), у него была такая шиза: он не давал никому зайти в комнату и как только кто-то к нему заглядывал, он сразу же кидался в него шузами*. — Да ты что!.. — Он и отфейсовать* мог! Запросто! Просто зафачил всех! — И с ним ничего было не сделать? — Я думаю, блатной он был, иначе так себя бы не вел. — Да… голимый урод. Не то чтобы небо упало на землю, но Майку почему-то стало неприятно. Про Нуреева он толком ничего не знал и им не интересовался…но все-таки невозвращенец, почти диссидент, а тут такой беспредел… — Говорят, на фейс он был даже очень ничего. Наверно, поэтому и блатной. — Наверно, стрёмно с ним было в одной комнате жить! — А то! И хрен его знает, сколько ещё таких «нуреевых» есть в Вагановском. А ещё там всё время надо учится танцевать. Это главное. Хрен с ним, я бы танцы может и пережил, но у них зачем-то ещё надо было сдавать физику, математику и всю прочую шнягу. Можно подумать, что ты будешь прыгать лучше, если будешь хорошо знать географию! А потом, после окончания этого Вагановского, наступает цирк! Пиплы попадают в кордебалет и в основном занимаются тем, что неподвижно стоят на сцене или неподвижно сидят на полу в красивых позах. — Совсем неподвижно? — переспросил Майк. —А если оса в жопу укусит? — Твои проблемы. Майка явно заинтересовала необычная балетная жизнь. — А если нос чешется или что другое…интимное? — Терпи. — А если писать захочется? — А ты не пей ничего и не ешь перед спектаклем. — А лучше всего никогда ничего не ешь, — мрачно сказал Майк. — А ещё спать днем надо, а то вечером танцевать не сможешь. — Ещё бы, совсем не жравши! — возмутился Майк. — Кто спит — тот обедает, — сказал Цой. — Я где-то это читал. А кордебалет тоже днём спит? — Тоже. Они же время от времени все вместе что-нибудь танцуют. И надо танцевать синхронно, а иначе облом, лукать невозможно. Так что у них тоже жизнь не сахар. И так до 38 лет. А дальше театральная пенсия и ты в свободном полёте. Кроме, конечно, выдающихся премьеров. А остальным куда идти? Где нужно умение неподвижно стоять? Разве что у сторожей, подкарауливать преступников… — Я тебя сейчас разочарую, — произнес Майк. — Там ходить по участку надо. Это я тебе как сторож говорю. — Умение неподвижно стоять нужно снайперам, — сказал Цой.— Это точно. Но в 39 лет стать милитаристом? Кому нужны такие навороты? Сам Цой откосил от армии. Он боялся, что его отправят в Афган. Он сымитировал приступ маниакально-депрессивного психоза, то есть попилил себе хэнды* и месяц отлежал в психбольнице на Пряжке. — Давать номерки в поликлинике точно возьмут, — предложил Майк. —Там надо неподвижно сидеть в регистратуре и не реагировать на крики: «Я только спросить!» и «Вас здесь не стояло!» — Вот такое безмазовое занятие этот балет! —подвёл итог Свин. — Так что я фазеру говорю: «Нет, на это я не подписываюсь». Слава богу, он потом уехал в Израиль и всё разговоры о Вагановском прекратились. — Чем ему здесь было плохо, — сказал Цой, — ты же сам говорил, что он заслуженный артист, Госпремию получил и в трёх балетных фильмах снялся. — Он по миру хотел ездить и в Парижской опере выступать, —объяснил Свин. — А он был невыездной. Балетные почему-то все повернутые именно на Парижской опере и тот, кто там танцует, считается у них очень продвинутым. Цой пожал плечами. — Я бы не стал за это слишком уж наезжать. Ты сам разве бы не хотел поехать на концерт Пистолс или Флойдов? Представляешь, у тебя была бы маза вписаться, а тебя бы не выпустили? Так что твоего фазера вполне можно понять. — А ещё у него амбиции как у слона, он же премьер! А я из-за него стал врагом народа. — Гонишь! — поразился Майк. — Не-а! До Израиля фазер не доехал, осел в Западном Берлине, так что было не очень понятно, то ли я немец-фашист и предатель Родины, то ли еврей-сионист и тоже предатель Родины. А в классе меня били независимо от того, кем меня считали. Я был толстым и гопникам из нашего класса это не нравилось. Так что я не учился, а в основном прятался по подвалам, где меня эта урла не могла найти. Но до восьмого меня за уши дотянули, я еле-еле на все троечки закончил. А фазер устроился в Берлине неплохо и более чем. Вот, кожаную куртку мне прислал. Через знакомых. В Ленинград приезжал Оперный театр Берлина. Мне позвонил домой какой-то мэн, на плохом русском сказал, что будет ждать меня в вестибюле «Европейской», где их поселили. Оделся я в шмотки, которые фазер мне присылал, смотрю в зеркало на свой фейс и клоуз: мажор мажором! — Этот бундес нашел где встречаться! — удивился Цой. — В «Европейской» самый злой швейцар во всём Питере. Нет, вру, в «Астории» хуже! — Ну, а мне-то что: у меня всюду были лейблы*. Я продавил ток* и он меня впустил. Свин достал куртку из шкафа и перебросил её Цою. —Примерь-ка. Цой одел куртку. Она сидела на нём как влитая. — Ну, круто! Мне бы такую! — Бери. — Сколько за неё хочешь? — Три батла вайна. — А не маловато? — А сколько вайна дашь? — Ну… — Можешь не сразу отдавать, а постепенно. — Свин, ты всё же количество-то обозначь… а то знаю я тебя… — Ладно, подумаю… Вот тебе мешок, клади сюда куртку. На мешке была реклама «Мальборо». Такой мешок сам по себе считался очень модным. — Зачем мне мажорный мешок? Есть что-нибудь попроще? — Другого нет, уж извини. А рыться в пакете с пакетами влом. Цой засунул куртку в мешок и вдруг остановился. — А у тебя самого-то куртка есть? — Есть какая-то. Эту всё равно носить не буду. Я его подарки не люблю.Он тут мне 400 граммовую стеклянную банку черной икры передал и тен на мелкие расходы. — Деревянный? — Не, бундес. Ну, я вышел на балкон, выбросил тен и ахнул о землю эту банку, — беззаботно сообщил Свин. Цой и Майк переглянулись. — Сурово. В глазах Свина зажегся неприятный огонек. — У меня с ним давно напряги. — И что ты от своего пэрэнта хочешь? — поинтересовался Майк. — Он же цивил! — Вот в том то и дело, что ничего не хочу! Пусть в своём Берлине малахольного Альберта танцует. Цой посмотрел на часы. — Ого! Майк, вставай, уже одиннадцать! * — В самом деле, пойду-ка я, а то у нас на Боровой в это время автобусы плохо ходят. — Оставайтесь у меня, — предложил Свин, — чего вам по ночам шастать, ещё на хомутьё* нарвётесь. У меня две раскладушки есть. Втроём поместиться вообще не вопрос. Мы как-то в этой комнате всемером ночевали. А утром один фрэнд придет. Обещал рекорд Флойдов «Обратная сторона Луны». — Родной?! — Да. — Ого! Родной рекорд Флойдов стоил дикие деньги. — Сразу под Флойдов и оттянемся. В полный рост! Вам же завтра никуда? — А твой фрэнд не продинамит? —усомнился Цой. — Не должен. Ну так что, остаетесь? Цой жил прямо напротив станции метро «Парк Победы» и от Свина до его дома можно было доехать за полчаса, даже меньше. Но родной рекорд Флойдов… — Но только я что-то устал, очень спать хочу. Наверно, развезло… — Сейчас все организуем, — бодро сказал Свин. На него вино никак не подействовало. Они сходили в кладовку, принесли и разложили обе раскладушки около дивана, который служил постелью самому хозяину. Потом Свин принес из другой комнаты подушки, одеяла, два комплекта белья и вынул из дивана собственную постель. — У нас самообслуживание, — сказал он. Первым свою постель застелил Цой. — Свет гасите, — сказал он, не дожидаясь, пока другие закончат, повернулся к стенке и сразу же уснул. Свин щелкнул выключателем. — Ну что? Пошли на кухню? Или ты тоже спать хочешь? — Пока не особо. Они устроились на кухне. Свин достал бутылку «Агдама». — Один батл вайна мы сегодня уже приговорили, — напомнил Майк. — На троих? Этого мало, чтобы надринчаться. Похоже, кое-какие слухи о Свине были таки правдой. — Хочешь удринчаться в умат? * — Единственное счастье в жизни петь и пить, — меланхолично вздохнул Свин. —Жизнь коротка… и надо от жизни взять хотя бы побольше бормотухи. Чем ты пытаешься меня застремать? «Агдамом»? «Кто «Агдам» сегодня пил, тот мочалкам будет мил»… Да и салат остался, до завтра не доживет, жалко. Это решило дело. — Ну ладно, наливай! За что пьём? — Тебе нужен повод? — удивился Свин. — Что тебе больше нравится: «Триста лет гранённому стакану» или «День взятия Бастилии»? — «День взятия Бастилии». — Облом! Для такого случая больше подходит «Солнцедар». Но его нет, — с сожалением сказал Свин. — Вчера весь вылакали! Майк иронически посмотрел на Свина. — До «Солнцедара» я ещё не дошёл. Я не такой продвинутый. «Солнцедар» был совершенно убойной бормотухой, прозванной в народе «фугас». Про него даже сочинялись частушки: «Пошла бабка на базар И купила «Солнцедар» Ладушки, ладушки! Нету больше бабушки.» Разговор о достоинствах и недостатках дешёвых креплённых вин плавно перешёл на музыкальные вкусы. — Мне Гребенщиков нравится, — провокационно высказался Майк. — Да на здоровье, — отреагировал хозяин.— А я, знаешь, что-то последнее время совсем на Флойдах зависаю. У них такой драйф, улёт! — А Пистолс? — улыбаясь, спросил Майк.— Я думал, для пункера* на топе всегда Пистолс. — Я не пункер. Это раз. А два: Пистолс — это святое. Это больше, чем просто группа! Это образ жизни! — Пистолс не отрицаю, но Флойды — это вещь!... В проходе стоял сонный Цой в майке и трусах. —Ты же только что спал!.. —Поспишь тут… проснулся и больше не смог заснуть. Всё думаю, что там за треки будут с «Обратной стороны Луны»? — Ну раз пришёл, так садись, —пригласил гостеприимный хозяин. — Выпьешь? И они проговорили о роке всю ночь до утра. Неудивительно! Ради рока Виктор Цой ушёл из реставрационного училища. Майк Науменко на четвертом курсе забил на ЛИСИ*. А Андрей Свин Панов был, наверно, единственный человеком в мире, который сам, по своей воле, бросил Театральный институт. О балете не было больше сказано ни одного слова. Потому что это задвинутое кайфоломное занятие никого не интересовало, зачем о нём вообще было вспоминать…