Первая жизнь. Наивность

      Я вижу залитые солнцем комнаты старого фахверкового дома. Солнца так много, что оно слепит глаза, сочится, словно вязкая липкая карамель, из каждой половицы, каждой щели, каждого угла. Мне спокойно и хорошо: это дом моей покойной бабушки. Я рада, что я здесь. Впервые за долгое время я чувствую гармонию. Из окон виден сад. Всюду цветущее, благоухающее лето. Кажется, меня оглушает пение сонма птиц. Вдруг я уже снаружи. Ступаю по неестественно яркой зелёной траве и… просыпаюсь. За окном нет лета. Сейчас февраль. И бабушкиного дома тоже больше нет. Его уничтожило ударами снарядов во время артобстрела. Мне никогда больше не переступить его порог.       Я жалею, что проснулась. Сходу начинаю себя за это корить. Там было хорошо и спокойно, как в раю. Но я не заслуживаю рая, поэтому просыпаюсь каждое утро. Снова и снова, день за днём… Одно я знаю наверняка: когда-нибудь всему точно придёт конец. Эта мысль неимоверно бодрит, и я плетусь на кухню варить кофе.       Скрипит пол, когда я выхожу в коридор. Беременная (снова) кошка, прихрамывая и облизываясь, семенит прочь от двери. Голова раскалывается, гулко пульсирует кровь в правом виске, накатывает тошнота. Не стоило вчера так долго мучить себя воспоминаниями и дешёвым вином: время всё равно не убить окончательно.       В нос ударяет резкий запах рыбы. По всему кухонному полу разбросаны ошмётки, мелкие кости. На коврике у двери замечаю полураздавленный рыбий глаз. Неуёмная псина опять растормошила корзину с мусором. Злость быстро проходит: Ава единственная, кто у меня остался. К счастью.       Тошнота становится ещё сильнее...       Моё жилище на окраине города выглядит уставшим. Ему не хватает открытых настежь окон в сносную погоду, зато всегда много моей нерасторопности. Жаль его. Оно заслуживает большего. «Потерпи, скоро я возьму себя в руки и приведу тебя в порядок», — оправдываюсь я, зная, что лгу напропалую. Однако окно всё же открываю, и помещение волнами заполняют порывы февральского ветра. Снега почти нет. По подоконнику сечёт настырный ледяной дождь. Острые капли липнут к мутному стеклу.       Сажусь с чашкой горького кофе за стол, а кожа покрывается мурашками. Моя поистрепавшаяся ночная сорочка никуда не годится, а тащиться за шерстяным платком обратно в комнату нет сил. Ну и чёрт с ним — с холодом! Не убьёт же он меня. А убьёт — разве не лучше? Эта мысль бодрит ещё сильнее, и я широко улыбаюсь, словно уличная сумасшедшая. Мигрень то усиливается, то цепенеет где-то в самом мозгу. Отхлёбываю кофе, обжигаю язык. Тщетно пытаюсь сосредоточиться.       На лестнице, ведущей со второго этажа, раздаются шаги. Я точно знаю, сколько их будет. Считаю, чтобы убедиться. Слышу, как мурлычет Ава, встречая его. Ждёт ласки, попрошайничает, заискивает. Трётся о его сапоги, увивается рядом. Когда он, недолго повозившись с ней, закрывает за собой дверь, я иду наверх. Во дворе то заводится, то глохнет машина, шумит мотор, трещат по щебню шины. Я уверена: он вернётся поздно, скорее всего за полночь.       Крадусь, как воровка. Осторожно открываю дверь в его комнату. Когда-то она принадлежала Юргену, моему брату. Но о нём тут уже ничто не напоминает. На столе — советские газеты. На стене вместо плаката гитлерюгенда — календарь с красной звездой. Кровать застелена ровно и аккуратно. Кажется, раньше здесь никогда не было такого аскетичного порядка.       В мои обязанности входит убирать у него на этаже дважды в неделю и менять постель дважды в месяц. Но я прихожу чаще. И обязательно утром — сразу после его ухода. Когда в комнате ещё отчётливо ощущается запах его одеколона и терпкий аромат табака. Не я одна засыпаю лишь перед рассветом.       Спускаюсь вниз. Мигрень не отпускает, по телу проходит дрожь. Привожу себя в порядок. Пытаюсь привести себя в порядок. Штайнмайер не любит, когда опаздывают. Стараюсь понять, как пережить ещё один день. Натягиваю шерстяные чулки, надеваю юбку из плотной ткани, мохеровую кофту, пальто. После дюжины неудачных попыток отыскать зонт, чертыхаясь и ворча, покидаю дом.       До швейной фабрики минут сорок пешком. Трамваи всё ещё не ходят. Дождь бьёт по лицу. Ускоряю шаг, петляя по переулкам и тротуарам, подгоняю себя… Город пестрит вывесками с призывами строить новую Германию. Торгаши и перекупщики снуют между рядами рыночных лавок, караулят у забегаловок.       У проходной, увенчанной советским флагом, меня встречает фрау Хольц.       — Опаздываешь! — холодно бросает она и, гулко цокая каблуками, отправляется на обход.       Молюсь, чтобы не к Штайнмайеру.       — Пошли сегодня вечером с нами. Может, сможешь устроиться лучше, — кричит мне издалека, хохоча, Марта — подруга по несчастью.       — Не смогу. Времени нет.       Следующие восемь часов я готовлю выкройки, отутюживаю ткани, раскладываю детали для раскроя, теряю портновские булавки, сметаю, пытаюсь договориться с мигренью, ловлю недовольные взгляды фрау Хольц, искалываю все пальцы, мечтаю о сигарете… Мне нельзя лишиться этой работы.       «Обними меня, как прежде…» В глазах темнеет. Я чувствую, как к горлу подступает ком, начинаю задыхаться, в сердце ударяет сильная тревога, разум затмевает нарастающая паника. Хочется сбежать, провалиться сквозь землю, исчезнуть — что угодно, лишь бы всё закончилось. Опираюсь руками о край стола, стараюсь дышать глубже, не терять сознания. Не впервой. Уговариваю себя терпеть.       «Обними меня, как прежде…» Чувствую дыхание Юргена на своей шее. Роняю иголку. Она ударяется о голый бетонный пол с тонким металлическим писком. Суетливо пытаюсь подцепить её ногтями. Слышу его шаги за спиной. «Как удаётся тебе говорить такие обычные вещи таким обычным тоном после всего, что я вытерпела от тебя?» Иголка не поддаётся. Я распрямляюсь. Пытаюсь дышать ещё глубже. Паника начинает спадать.       Спускаюсь в служебное помещение. Приказываю рукам не дрожать. Ищу глазами кувшин с водой, жадно напиваюсь. Спешу обратно, чтобы успеть к приёмке.       Очередная смена подходит к концу. На выходе проверяющий долго и тщательно обыскивает мою сумку. Глядя ему в глаза, выворачиваю вдобавок ко всему карманы пальто.       Плетусь домой. Медленно, самым длинным путём. В одном из переулков натыкаюсь на компанию солдат. Заприметив меня, они начинают присвистывать и улюлюкать.       — Эй, немочка, иди к нам!       Я поворачиваю обратно, ускоряю шаг. Почти перехожу на бег.       — Ну форменная фашистка! Так обламывать! — несётся мне вслед.       Я бегу уже что есть мочи. Забиваюсь в угол под лестницей у навесного перехода. Прислушиваюсь. Выдыхаю. Домой крадусь осторожно. Перебежками. Уличные фонари почти не работают. Тем лучше.       Приближаясь к дому, слышу, как у себя во дворе скандалят соседи.       — Сука! Ну ты и сука! Под каждого готова лечь, тварь!       — Если я не лягу, ты сдохнешь с голоду, Отто! И дети уже целую вечность не видели нормальной еды! Ты то жалеешь себя, то пьян в стельку!       Видимо, тяжело удержаться от жалости к себе, лишившись ног. Фюрер уже не поблагодарит.       Ава, мокрая и взъерошенная, сидит под дверью. В её урчании мне слышится укор. Бедняга. Я снова не заметила, как она вышмыгнула утром. Беру её на руки, несу кормить.       В доме холодно и тихо. Невыносимо тихо. «Как ты можешь не скорбеть о брате? Бесчувственная и циничная! Ты всегда такой была!» Голос матери разбивается о стены, как стеклянный ёлочный шар о каменный пол. Оглядываюсь, чтобы убедиться: её тут больше нет. И Юргена тоже.       Грею воду. Сбрасываю с себя всю одежду в ванной. Пытаюсь избавиться от запаха сырости и пота. Долго всматриваюсь в своё лицо в мутном зеркале. Провожу рукой по губам, шее, ключицам, прикасаюсь к груди.       Слышу, как стучат в дверь. Вздрагиваю и напрягаюсь. Накидываю бесформенный холщовый халат. Медленно иду открывать. На пороге — двое в красноармейской форме. Один держит в руках коробку из плотного гофрокартона, протягивает мне. В званиях я не разбираюсь. Но хорошо научилась понимать их язык. Они ведь здесь навсегда. Так все считают.       — Как твоё имя? — спрашивает второй. — И-мя. По-ни-ма-ешь? — громко произносит он по слогам, обращаясь ко мне.       — Командир сказал, что она Эмма, — вмешивается главный посыльный.       — Ну не Гертруда — и на том спасибо! — заливается смехом его товарищ, и они исчезают во дворе.       Потрошу коробку. Внутри рыбные консервы, сигареты и хлеб. Понимаю, что второй этаж будет пустовать несколько дней. Возможно, недель. Начинаю тосковать. Закуриваю, задумываюсь. А затем не спеша топлю сигарету в грязной после кофе чашке. Она стоит в раковине ещё с утра, наполовину заполненная мутной тёмной водой. Вдыхаю острый запах мокрого табака. В правом виске чуть ощутимо шевелится червём коварная мигрень, но тут же затухает. Заливаюсь сдавленным смехом. Ава с опаской поглядывает на меня из-за двери. Я праздную над собой победу: одной сигаретой перед сном меньше. Он будет доволен мной. И в следующий раз отдаст больше предпочтения хлебу.