shabaka[after forever]

— Ну что? — Кайя делает пару осторожных шагов от беззвучно закрытой двери и, с лукавой улыбкой глядя на Суну, поднимает ладонь с зажатым между пальцев сложенным листком. — Да ты волшебник. — Ловкость рук и никакой магии, — он присаживается на диван, рядом с ней и медленно разворачивает добытый трофей. — Хотя я не понимаю, зачем такие сложности: мы же оба знаем, что там будет написано. — Ну а вдруг! Он так долго что-то писал, вдруг там слово «вертолёт». Зря я его покупала, что ли? — но на голубоватом листе в мелкие снежинки, под аккуратным почерком Суны написанными приветствиями и сердечными уверениями, что этот самый очаровательный на свете мальчишка весь год вёл себя просто изумительно, были криво выведены всего три буковки. Результат тридцати минут, в которые сначала Аслан выбирал цвет карандаша, потом передумав сбегал за набором фломастеров, взял красный, а после, пыхтя и высунув от усердия язык, долго-долго и очень аккуратно расписывал своё желание. И как Суна ни пыталась подсмотреть, как ни предлагала свою помощь, в ответ слышала только решительное «Ма, я сам». И даже хитрые уверения, что послание обязательно нужно положить в морозилку для самой точной доставки, разбились о справедливый аргумент, что для чудес нет преград. Поэтому сын письмо сначала куда-то припрятал, а перед сном сунул под подушку для надёжности, отправляя своим упрямством Суну в нокаут за три дня до Рождества. — Собака, — цветные огоньки гирлянд пляшут по листочку и прыгают на руки. — Я же говорил. Это было… — … очевидно. Сначала беззубые слюнявые улыбки в ответ на яркие картинки, потом любимая плюшевая собачка с надорванной лапой и одним глазом-пуговкой, а потом и живые. Аслан встал на ноги и сразу побежал. За собакой, конечно. Пугающим ротвейлером, которого он хотел поцеловать в мрачную морду, но только громко расплакался от обиды, когда Кайя перехватил его на подлёте. Потом были бойкие чихуахуашки случайных прохожих, которых обязательно надо было пожмакать, и соседские энергичные пудели, с которыми так весело было бегать наперегонки. И грозный-грозный доберман, прикосновение к которому стоило новых седых волос Суны, мальчишеских разбитых коленок и перепуганного суетой вокруг хозяина. — Вот такая шабака, па, — Аслан раскинул руки в стороны, захлёбываясь восторгом, — вот такая. Бойшая-бойшая, злая-презлая, но я потлогал. Па, — детская ладошка обхватила большую, а от пронзительного взгляда сжалось отцовское сердце, — а де-та есть моя шабака? Кайя тогда только кивнул, глядя в блестящие карие глаза, крепко обнял сына и решил… — Значит будет собака, — Суна забирает протянутый листок и не может сдержать улыбки, глядя на пусть и зеркально, но очень старательно выведенную букву d. — Я думала, что мы вместе обсудим, — и, аккуратно сложив, откладывает письмо в сторону, а сама выжидающе смотрит на Кайю. — Мы и обсуждаем, — огоньковые тени золотистыми бликам ложатся на его лицо, смягчая черты. — Наш сын хочет собаку, значит будет собака. И у меня нет причин, чтобы ему отказать. А у тебя? — Мы его разбалуем. — Рождество создано для того, чтобы баловать детей. — У нас свежий ремонт. — И в этом свежем ремонте именно ты разрешила Аслану рисовать на стене, — Кайя не отрывает от Суны пристального взгляда, — и рисовала с ним. Мы вообще все вместе рисовали, и ты ещё раскритиковала моего слона, хотя твой жираф тоже вышел очень так себе. — Какой ты неприятный сейчас. — Суна, — Кайя хмурится, а Суна неосознанно тянется к его лицу, чтобы привычным прикосновением пальцев разгладить залегшую морщинку между бровей, — почему у меня ощущение, что ты что-то недоговариваешь? Чем так плоха собака? — Ничем не плоха, просто… — она тяжело выдыхает и медлит с ответом, нерешительно закусывая губы. — Сейчас, — подходит к большому комоду, что притаился за нарядной ёлкой, копошится в верхней полке и, вернувшись к дивану, протягивает Кайе небольшую коробку, перевязанную красной лентой. — Я немного не так хотела, но… — и волнение бежит мурашками по коже, прячется под нервно натянутыми донельзя рукавами домашней кофты, царапает между лопаток шуршанием обёрточной бумаги. — Ты… — выжигает искрами фейерверка в груди от восторга в глазах и счастливой улыбки напротив. Суна несмело улыбается и только кивает в ответ, а Кайя целует её. Целует до дрожи, до спутанных мыслей и сбившегося дыхания. Крепко-крепко обнимает напоследок и шепчет в волосы что-то совсем неразборчивое, только внутри становится горячо и сердце стучит как сумасшедшее. И, кажется, вот-вот лопнет, разорвётся на части, если она не шепнёт в ответ что-то очень искреннее и взаимное. Не вдохнёт его запах до боли, не прижмётся всем телом, не оплетёт двумя руками его руку, поглядывая из-за плеча на теперь разложенные картинками отголоски их путешествия, что проявились пузыриком на снимке УЗИ. Париж. Их первая длительная поездка после рождения ребёнка. Щедрое предложение от свекрови, на которое Суна согласилась очень не сразу, не решаясь уезжать так надолго, но под настойчивыми уговорами Кайи сдалась. Целая неделя вдвоём в городе, созданном для романтичных прогулок по набережной Сены или узким извилистым улочкам, а они вышли из номера только на четвёртый день. Выспавшиеся, довольные, налюбленные друг другом до невозможности. Вернулись домой с парой флакончиков изысканных духов, купленной на блошином рынке насколько красивой, настолько и древней фотографией чёрно-белого Парижа и воспоминаниями, от которых у Суны вспыхивали румянцем щёки, и сама собою расцветала игривая улыбка. А через несколько недель под её сердцем забилось ещё одно сердечко. — Наши французские каникулы не прошли даром, да? — ещё одна бумажка попадается на глаза, с шелестом выдаёт все свои тайны, а Кайя довольно улыбается специально подчёркнутому розовым маркером слову. — Девочка… — Да. Что-то не так? — и замирает, а Суну атакуют глупые сомнения и старые страхи от этого внезапного затишья. — Ты не рад? — Ты чего, — Кайя сгребает её в охапку так резко, что кружится голова. — Я очень рад, — трётся щекой о висок и сжимает в объятьях ещё крепче, пересаживая к себе на колени, — просто вроде и догадался, а всё равно до конца не осознал. — Догадался? Да блин, да Кайя, да как? — Суна едва не пыхтит в негодовании и легонько бьёт кулаком по его плечу. — Как тебе вообще можно делать какие-то сюрпризы, если ты каким-то непостижимым образом до всего догадываешься. Значит так, — под внимательным взглядом с россыпью смешинок она грозит указательным пальцем, — там есть ещё один подарок, обычный, и, если ты не сделаешь вид, что крайне удивлён, я все праздники не будут с тобой разговаривать. — Это точно наказание? — за эту шутку прилетает уже ощутимо, и после Кайя перехватывает женскую ладонь. — Ну вы посмотрите на него, — мягко проходится большим пальцем от основания до центра, горячо целует и кладёт себе на грудь, накрывая своей. — Кайя, — и смотрит, смотрит так, немного пьяно, с поволокой, словно перед ним его персональное чудо света, созданное только для него. И Суна в который раз тает, — как ты догадался? — Ты вчера меня «любимым» назвала и целоваться полезла. И позавчера, и позапозавчера, и неделю назад. — И что? — а потом непонимающе хмурится от его слов. — Любимыыым. — Не понимаю. Обычное же слово для мужа. — Обычное, — Кайя соглашается, поглаживая её тонкую руку на своей груди, прямо у сердца. — Только моя необычная жена использует его исключительно как ругательство. — Неправда! — Правда. «Любииимый, ты опять свои кольца раскидал? Вот эти пятьдесят шкатулок в нашем доме для чего? Пыль собирать или может, чтобы ты цацки свои складывал?» — и Кайя так похоже, так точно передразнивает Суну, что она только задыхается от возмущения и не сразу может найтись с ответом. — «Любииимыыый, твою мать, ты опять купил этот вонючий сыр? Он, блин, пахнет грязной старой козой на весь холодильник!.. — Ну он правда отвратительно пахнет! — … Ещё раз ты его притянешь домой, то будешь неделю только его и есть на завтрак, обед и ужин!» — Ну и что? — Суна недовольно ворчит, а потом обиженно дует губы. — Но беременная ты постоянно любимкала и вполне искренне. И ластилась, как кошка, — а сам трётся щекой, щекочет щетиной по коже, едва не мурчит от удовольствия, и Суна не может сдержать тихого смеха. Утонуть в своей обиде, когда Кайя так невесомо и сладко касается горячими губами шеи, и не может не размякнуть от его тепла, не поцеловать нежно и глубоко. — Как же ты исстрадался, живя с такой злюкой. Бедный, бедный Кайя, — и не растеряться от переполняющих чувств, не раствориться в моменте невозможно. — Ты не злая, ты колючая. Но я уже привык. — Ладно, — Суна прикасается костяшками пальцев к небритой щеке, именно так, как это часто делал сам Кайя, — обещаю подумать над своим поведением. — Не надо, мне даже нравится. Лучше подумай о том, что наш сын попросил у Санты собаку и ждёт чуда. И это чудо нам по силам, — в полумраке «чудо» поблёскивает решительной уверенностью и жёлтыми горошками огоньков, бегающих по лицу. — И тебе ни капельки не страшно? — А тебе? — Кайя мягко заправляет за уши выскользнувшие из крабика волосы и смотрит так… спокойно. Суну обволакивает этим взглядом. Он расползается внутри ласковым теплом, накрывает сверху приятной тяжестью объятий, оборачивает в себя ощущением спокойствия, словно в одеяло. И ей совсем не страшно говорить ему вслух то, что на самом деле ей так страшно. — Я боюсь, я очень боюсь, что мы не справимся. Маленький ребёнок, ещё один на подходе и собака, — и Суна говорит, говорит, говорит, прямо глядя во внимательные глаза. — Боюсь, что мы просто не вывезем и всё разрушится. От накопившейся усталости, от невысказанных вовремя претензий, от… ну чего-то, что обычно приводит к разводу, — а Кайя слушает, как только он умеет терпеливо слушать и слышать её на самом деле. — Я очень боюсь, что наше счастье может рассыпаться. Ты бы знал, — Суна резко переходит на сбивчивый шёпот, — как часто я просыпаюсь по ночам и щипаю себя за запястье, чтобы убедиться, что это всё не сон, что я тут, с тобой, с нашим сыном, а не там… с ними. Мне так страшно, — Кайя не говорит ни слова, только берёт её за руку, переплетая пальцы, — что тогда я могла испугаться. Ляпнуть на твоё предложение что-то вроде «Я не знаю, чего хочу» и уйти, чтобы в очередной раз долго смотреть на Босфор и жалеть себя. Мне так страшно, что вот этого всего могло бы не быть. Я так боюсь что-то испортить, — откровенность проливается горячими слезами, прячется в сгибе мужской шеи и дышит им. — Ну что ты, милая? — Ни-че-го, — судорожными всхлипами режет тишину. — Накрыло тебя, да? — Даааа, — а Суна только ещё сильнее заходится плачем, чувствуя кружащие по спине ладони, короткий поцелуй в плечо и уверенное «Я рядом». — Но ты же тогда не испугалась. Взяла меня за руку и согласилась. И мне тоже было страшно тогда. И сейчас немного боязно, но мы же вместе, Суна. Я тут, я рядом, — а тепло расходится по её телу волнами, — это реальная жизнь и я тебя люблю. Вместе мы справимся со всем. Ты, я, Аслан. Моя мама. — Ещё щенок и младенец, — шмыгнув носом, Суна выпутывается из объятий, а Кайя усмехается и, бережно касаясь, вытирает её слезы. — Суна, полгода — это вагон времени. Мы успеем подготовиться к малышке, тем более у нас уже есть опыт. А собака подрастёт, — держит в руках её лицо, поглаживая большими пальцами скулы, и Суна верит. Точно знает, что всё будет именно так, как он скажет. — И если кому-то станет страшно, то он поделится, да? Ведь вместе бояться не так страшно. — Значит надо выбрать собаку, да? — и соглашается, выдыхая из себя все сомнения, доверяясь мужу. — Я уже выбрал. Послезавтра привезут, — Кайя ойкает от очередного удара по плечу и не может сдержаться от смешка, видя, как Суна в моменте мечется между строгостью и облегчением. — Тиран. А если бы я не согласилась? — Я бы тебя уговорил, — а потом улыбается в ответ и прижимается щекой к груди, обнимая его. — И что там у нас? Комнатная истеричка или слюнявое чудовище? — Что-то посередине, — Кайя вдумчиво перебирает волосы Суны, убаюкивая все её тревоги и кажется её саму тоже. — Золотистый ретривер. В меру активная, добрая, общительная и любознательная собака, очень семейная. — А как мы назовём? — А не сын должен решить? — Он, но надо накинуть ему вариантов, а то будет у нас потом собака по кличке Пончик. — А чем плох Пончик? Забавно же. — Так, Кайя… Их покой снова цветёт разговорами и тихим смехом, светится любовью в глазах и огоньками праздничных гирлянд, пахнет домом. Ощущается самым обычным, простым, будничным счастьем. Навсегда. И после.