Часть 7 — Жизнь настоящая

      Вверху, похоже, успел отгореть главный спор: капитанша стражи несётся к воротам, гневно приказывая двум командирам подготовить порт. Это может значить только одно, и Пророчица не перестаёт улыбаться. Ещё немного, и план исполнится.        Она шагает вперёд сквозь мельтешащих людей, позабыв о старом страхе. Она шагает к бесполезной игрушке Грандмастера. По сторонам же разворачивается хаос. Кто-то выволок наружу ворохи бумаг и захотел предать огню — нечего важным документам доставаться безбожникам. Кто-то, наскоро собрав пожитки, направляется к телепортационной зале… Тручесса отпустила их отсюда, но что они избрали новым домом? Осквернённые младшим Арантеалем залы Ксармонара? Золотой дворец ненастоящей королевы?..       — Сигрид? — тихо окликнет Пророчицу едва знакомый голос.        Она обернётся, но не узнает лица. Что-то напоминает чёрный рисунок на щеке, где-то видела такие короткие волосы… Тогда она присмотрится к людям вокруг. Точно знала их, была знакома. Их черты давно примелькались, но теперь все вокруг словно чужие. Даже ненастоящие. Глупые маленькие люди, занятые глупыми маленькими делами. Муравьи под латным сапогом грядущего.        — Сигрид, что с тобой? — не отстаёт женщина с рисунком на щеке. В глазах её отчаянье, страх, обречённость… Словно всё, за что она стояла, рушится.        Меняется ветер, и дым от сожжённых бумаг Святого Ордена щекочет ноздри. И если Ордену конец…       — Хранительница Закареш, — склонит голову Пророчица, вспомнив.        — Что?        — Скажи ей, пусть узнает и завидует, — шепчет Камень.       — Я смогла то, что не смогла ты, — с тихой гордостью отвечает утопленница.        — Что ты говоришь такое?.. — ещё больше растеряется женщина.        Камень, заслышав лишь недавно отзвучавшие слова, потянется вперёд, возжелав новое подношение. И было бы справедливо воплотить ещё один приговор? За то, что Майя Даль’Галар отказалась что-то предпринять? Но тогда Пророчица не обрела бы ценнейшую драгоценность в мире.        — Пусть живет, хоть была уже мертва, — согласится с хозяйкой та. — Ей — покой, я — с тобой.       И под опешивший лепет избежавшей смерти счастливицы покойница продолжит свой путь вверх. Дочь целителя поплетется следом, однако скоро поймёт, что её не слышат. Может, даже брызнет слезами бессилия, но её позовёт простолиций послушник и седая магичка. Они расскажут ей что-то про киранийскую столицу и увлекут с собой. Пророчица услышит это же и в свой адрес, но только улыбнётся в ответ. Её никто не будет ждать, и это справедливо.       Храмовые собаки, которых так опасался Ша’Рим, бегут от неримского короля ровно что крысы. Покойница успела побывать одной из них, начиная шестую жизнь. Теперь она высматривает те же корабли на горизонте, в надежде наконец начать седьмую. Она ждёт с замиранием сердца, только вот не бьется оно уже будто давно. С поры как настоящие глаза перестали видеть?..       — Пророчица? — окликнет её голос.        Она нехотя оторвёт взгляд от небосклона, чтобы увидеть подле себя Предателя. За его спиной дорожная сумка, лицо его довольно, а взгляд ясен.        — Уже покидаете нас, мессир Ша’Рим? — процедит она сквозь зубы, приветствуя его глубоким кивком.        Он бросит широкий взгляд на опустевшее Око богов, прежде чем ответить.        — Отправлюсь к нашему королю. И вернусь с ним к закату.        — Не дождётесь здесь?        — Сложно поверить, но я соскучился по морю. Видеть его издали — одно. Быть там — другое.        Он приложит руку козырьком ко лбу, вглядываясь вдаль. Пророчица же не поверит ни слову. Но нужна ли ей правда?        — Когда я жил на юге Киры, море было нашим кормильцем, развлечением и кошмаром. Хотя мне ли рассказывать вам?        — Остиан велик, а я не провела там всю жизнь, — коротко ответит его собеседница.        — Да, из Остиана вы предпочли бежать, узнав о тогдашних планах нашего короля. Так ведь? Всё же — что изменилось на этот раз?        Юслан Ша’Рим всё всматривается в горизонт, Пророчица же не понимает новую волну его любопытства. «Что изменилось»? Ничего. Ничего, кроме отведенного ей времени.        Но он ждёт иной ответ.        — Увидела, что бывает хуже.        — Вот как? И тем не менее не хотите вырезать к чертям всю праведную гниль и спалить Арк дотла? — будто бы искренне не поймёт он, указав подбородком вниз на тревожно замершую столицу.        — Не хочу. Пусть этот город узнает, что может быть иначе. И верхний, и нижний.        — Честно? — улыбнётся кираниец. — Жалеете Подгород?        — Я хочу обойтись одной смертью. И это смерть Арантеаля, — отчеканит Предательница.        Он помолчит. А следом спросит:       — А как же госпожа Пегаст?       Тогда во рту почувствуется вкус крови. Но покойница не скажет ни слова, только смиренно протянет отнятое у приговорённой письмо.        — Вольный народ Нерима благодарит вас, — усмехнётся энтропист, сразу же испепелив листок. — Возвращаясь к вашему вопросу… Прежде чем вернуться сюда, хочу провести в компании поприятнее хоть несколько часов. Больше двух лет в стане еретиков… Я устал. Пригласил бы вас с собой, но вы, сдаётся мне, желаете наслаждаться грядущим сверху?       Его очередное предложение без выбора заставит задуматься. Но подлец прав — она должна смотреть отсюда. Она должна быть первой, разглядевшей корабли. Она должна увидеть мирно подчинившийся город и понять — план сработал.        — Ступайте, мессир Ша’Рим. Мы непременно скоро увидимся, — улыбнётся Предателю Предательница.        Тот уверенно вернёт улыбку и зашагает прочь, но, прежде чем спуститься по лестнице в тень деревянной галереи, обернётся:       — Вам идут ваши новые глаза, Пророчица! — донесется нарочито тихий, но весёлый оклик.        Она не станет удивляться. Магия киранийца сильна и темна, как и магия Камней. Пусть его колдовство и принадлежит к школе познанных дисциплин. Но он единственный энтропист на весь храм Солнца. Был им. Теперь Пророчице не угрожает ничего. А потому в благоговении засматривается на юг, надеясь скорее увидеть чёрные паруса с золотым орлом. В её уме всё звенит от предвкушения — не заметила бы и толпу вокруг себя, да только осиротевшая рухлядь за её спиной никому больше не интересна. Едва слышно трещат порабощенные Камни — поют грустную песнь своему собрату, завидуют его удаче. Их бы спасти, выручить, но они не покинут плотоядные гнезда целыми. Их жалостливый плач плетёт очередное преступление главы Святого Ордена, и Пророчице жаль, что лишила его жизни, не подарив ясности, чем он удостоился казни. Есть, однако, ворох его помощников, но их час настанет позже. А пока… Пока солнце ломится к горизонту, минуты капают, как вода на накрытое тряпкой лицо, а Камень шепчет миру вокруг устами своей владелицы, уговаривая время идти быстрее. Время, однако, несговорчивый собеседник. Его не сделать своим заложником, когда природа вещей распорядилась наоборот. Потому предвкушение мешается со злостью. Какое может быть бессилие, когда была дарована такая мощь?!        — Не может, — сразу согласится Камень.        Но он не всемогущ. Не толкнёт волной корму, не соберёт все окрестные ветра, направив их в парус. И это… досадно. Досадно до сломанных о гранитный парапет ногтей. Но дабы не прослыть неблагодарной хозяйкой, Пророчица находит иное решение. Бессильна она ведь только за горизонтом. И пусть не может гнать время вперёд и мимо себя, может снова закрыть свои глаза собственной рукой.        Привычный и послушный мрак обволакивает разум, чтобы обратить часы в секунды. Всё, что чувствует покойница, — свои холодные пальцы на веках. Свет дня не пробивается сквозь них больше, Камень же безмерно рад такому тесному единению. Он даже весело смеётся словно откуда-то из-за спины, только Пророчица не успевает понять, счастливый этот хохот или коварный.       Не чувствует и руку на своём плече, не помнит, как Камень отослал вспомнившего о ней приятеля прочь, не замечает оставшихся орденских крыс, повадившихся высматривать неримский флот с Ока богов. Она занята тем же — всё ещё — упёрла взгляд в окоём, таращит глаза, не моргая, да только веки словно сшили грубыми нитками. Она не видит — время для неё не идёт, лишь тянется долгая и мучительная секунда. И только её Камню решать, когда она закончится.        Но Чёрные камни обидчивы. Потому хозяйка третьего не очнётся, когда солнце начнёт краснеть, прижавшись к горам на западе, и когда между небом и морем на юге затемнеют долгожданные точки. Она не успеет разглядеть паруса, не усмехнётся коротким аркским причалам, слишком ничтожным для могучей армады.        Однако её Камень всё же сменит гнев на милость. Пелена пропадёт с ослепших глаз, когда порт заколосится мачтами, а трусливая тишина поверженного города оглушит. И Пророчица окажется не в себя от радости, разглядев наконец, как на сушу сходит армия её короля. Пусть его новая союзница не застала приближение решения своей задачи, так ведь захотел её Камень. Значит, это справедливо?        — А как иначе? — улыбнётся он.        Но точно ли справедливо смотреть сейчас сверху, когда могла бы встречать Коарека в гавани? Когда готова сейчас провести его сквозь столицу под руку? Разве справедливо, что нашла свою задачу в этом Тручесса?..       Городские ворота разорвут тишину страшным скрежетом. Он отобьётся от гор на западе и тряхнёт Око богов, заставив Пророчицу обнять парапет.       …А разве справедливо не знать, как Натара Даль’Верам разинула рот, глазея на голову старшего Арантеаля, нанизанную на пику? Как следом захлебывается кровью от застрявшей в горле стрелы, и весь её взвод Хранителей повторяет её судьбу? Как красят кровью чёрные мостовые обманутые горожане?       Несправедливо.       Но хуже того — справедливо ли не знать, что Предательница украла у Предателя его месть, и сейчас она обрушится на неё вместо Грандмастера Святого Ордена? Что кираниец отбыл к неримскому королю, чтобы убедить — никакой союзницы в Арке у него нет, а город готовит засаду?       Но Пророчица не знает этого. Потому не поймёт, отчего трещины и разломы в Королевской скале дымят, словно под столицей разверзлось пекло. Почему Южный квартал разрывается не хотя бы звуками боя, но истошными криками, а с дома на дом перескакивает жадное пламя.        Она знает в этот момент одно — так не должно быть. В оторопи она попросит ответ у своего Камня, однако гладкие грани покажут не тепло придорожного костра, но хищный огонь пожара. А следом взгляд перескочит на синеющую бездну над головой. По небу помчатся звёзды, со свистом, с грохотом, с дымными хвостами. Первой от их удара свалится белоснежная звонница, под громовой грохот уронив медный колокол на деревянную галерею. Следом проломится крыша скуолы, повылетают с жалким дребезгом цветные окна. Затем ослепнет и Хроникум, прыснув яркими стекляшками на светлый стоптанный камень. Звезды будут свистеть и свистеть, пока одна из них наконец не зацепит Светоч. Металлический вой и страшный скрежет скрасят нелепый крен железки, но она устоит. Только чтоб упасть от второй более удачливой звезды.        Пророчица не поверит своим глазам, вжавшись спиной в парапет. И только когда Око богов под ногами неуверенно дрогнет, не сумев сходу понять, как переменился водруженный на него вес, только горестно ударятся о плиты выпавшие из гнёзд и обескровленные Чёрные камни, она осознает: звезды летят не с неба, где обычно вспыхивали по ночам все шесть жизней до этого. Они летят из аркского порта.        И сомнения стремительно растают — Предательница оказалась преданной. Теперь, когда город под её ногами кричит от боли и ужаса в полный голос, в груди у покойницы что-то шевелится. Это очнулось ожившее сердце — колотится в самом горле, выстукивая одно-единственное слово: несправедливо.        Несправедливо абсолютно всё.        Несправедливо, что неримский король не поверил ей, и что не смогла вовремя оказаться внизу; что нижний город задохнётся дымом, а верхний захлебнётся в крови. Несправедливо, что война всё же настигла беженку, как та ни старалась спрятаться. И как ни старалась та предотвратить её, обретя цель в другом.       — Цель в другом? — с упрёком шепнёт Камень. — А разве будет справедливо преступнице желать?       Ведь кто сейчас виной тому, что умирают люди? Что пламя дом за домом поедает кварталы? Кто причинил несправедливость и должен расплатиться за грех?       — Нет, — неверяще выдохнет приговорённая. Не то соглашаясь с судьей, не то отрицая однозначность яви.        В ней поднимет голову страх. Где же Мать обречённой, когда её дитя нуждается в ней? Нуждается уже не в ответах на вопросы, но в спасении?        С отчаянной надеждой Пророчица обернётся, чтобы увидеть за собой лишь поваленный Светоч. Тонкий женский образ, укутанный в мантии, не тряхнёт тяжёлыми косами, не остановит беду мановением руки. Он даже не появится.        Тогда ясно станет — спасение не положено, и трусость затмила взор пред претворением справедливости. И как бы ни хотелось отрицать истину, покойница не может. Камень прав. А она, выходит, удостоилась хотя бы одного ответа.        Она жива, если ей положено умереть. И смерть её станет лишь подтверждением её жизни. А потому она улыбается.        Стук сердца заглушит агонию столицы, красные всполохи перед глазами — яркое зарево у самых ног, когда Предательница заберется на парапет. Она оставит свой Камень здесь и шагнёт в бездну, как хотел бы поступить его прошлый хозяин. Он не смог — нужно было передать глас справедливости новой владелице. Она сможет. Он был смел, что своей рукой направил острое лезвие. Она же труслива. Но много ли смелости полагается убийце на эшафоте?        По чёрным граням поползёт паутина изморози, когда они в последний раз блеснут родными сполохами дорожного костра.        Седьмая жизнь не начнётся.