Часть 6 "Dark Ascension: Пошёл на х*й и не вернулся"

      На окраине спокойных земель раскинулся знакомый лес, который называют Шепчущим. Его название родилось не случайно: в тишине между деревьями можно услышать едва уловимый шорох, будто кто-то говорит, но слишком тихо, чтобы разобрать слова.       Это место не выглядит особенно таинственным на первый взгляд. Деревья здесь высокие, свет свободно проходит сквозь листву, а под ногами пружинит мягкий мох. По тропам бегают мелкие зверьки, в кронах поют птицы. Однако у леса есть своя особенность — он будто наблюдает. Стоит задержаться подольше, и начинаешь ощущать, что за тобой кто-то следит...       Ветви здесь временами шевелятся без ветра, тропы могут менять направление, и знакомая дорога вдруг приводит в незнакомое место. Это не пугает — скорее, сбивает с толку. Некоторые уверены, что лес просто играет, проверяет гостей, прежде чем впустить глубже.       Вот только появились новые слухи. Кто-то говорит — что в лесу скрываются новые существа, не желающие быть замеченными. Иногда даже из глубины слышится чужой звук, похожий на голос. Или же это просто ветер, гуляющий между стволами?       Но, несмотря на появившуюся странность, лес не отталкивает. Он вызывает очередное любопытство, зовёт вновь исследовать, найти, понять. Здесь не слышно шума города, нет суеты. Только природа, чувства и новые шёпоты...       Отряд Фатуи медленно продвигался вглубь леса, где свет уже неохотно пробивался сквозь густую крону. День выдался ясным, но в этих глубинах даже солнце казалось чуждым.       — Почему мы всё ещё идём всей толпой? — проворчал Антон, отсталый в строю. — Могли бы уже разделиться по двое и быстрее найти этого "Полуночного героя", или кто он там...       — Ты вообще слушал, что нам сказали? — резко отозвался Кирилл. — Он тут точно ни при чём. Героя хотя бы можно определить по его очевидным следам. А здесь... здесь просто исчезают. И наши, и местные, с кем мы работали. Без единого звука. Без следа.       Он хрипло откашлялся, и добавил:       — Наша задача — найти их. Или хотя бы тела. Тогда, может быть, мы поймём, с чем имеем дело.       — Бред какой-то, — не унимался Антон. — Сказки для запугивания. Кто вообще может убрать наших без следов битвы? Мы же не местные лошки с дубинками…       — Закрой рот, — коротко бросила Ольга. Её глаза не отрывались от деревьев, словно она ждала, что один из стволов внезапно обернётся врагом.       — Тихо, — сказал капитан Никита, подняв руку, и вся группа инстинктивно остановилась. — Здесь. След. Возможно, "Тёмный Охотник".       Он присел, указывая на отпечаток в мху — не то звериный, не то человеческий, но с изогнутыми когтями и нечёткими краями, как будто существо не совсем существовало в одной плоскости с этим миром...       Отряд напрягся. После дней бесплодных поисков — это была первая настоящая зацепка.       — По слухам, он выходит только ночью... — пробормотал кто-то сзади.       — А мы здесь днём, — спокойно ответил Никита. — У нас есть время. До заката мы должны выяснить, что за этим стоит.       Они снова тронулись в путь. Вот только теперь лес казался тише обычного. Ни шороха, ни крика птицы. Только шаги по мягкой подстилке. Каждый понимал: если слухи хотя бы наполовину правдивы, ночь лучше встретить вне этих деревьев. Если вообще получится уйти...       Чем глубже отряд продвигался в лес, тем тише становился окружающий мир. Казалось, сама природа затаила дыхание. Остался только глухой стук шагов и ещё один, всё нарастающий — в ушах каждого из них билось сердце, отбивая тревогу.       Навязчивые мысли давили на разум: Разворачивайся. Уходи. Пока не поздно.       Но свет дневного солнца всё ещё пробивал им путь, бросая золотые пятна на землю. Он должен был быть щитом. Надёжным. Уверенным. Только вот уже никто не чувствовал в нём защиты...       Никита остановился, подняв руку.       Перед ними открылся овраг, поросший корнями, в тени которого зиял проход — нечто среднее между расщелиной и вырытой норой. Но куда более тревожным было то, что лежало у входа. Кости. Сотни костей. Черепа — человеческие. Разбитые, исцарапанные. Некоторые обглоданы. Пропавшие без вести… были найдены.       — Так, — заговорил капитан, голос слегка дрожал, но он не позволил себе показать страх. — Антон, Оля, прикройте нас. Кирилл — за мной. Сейчас...       Он не успел договорить. Повернувшись, он с Кириллом обнаружили, что Антона и Ольги… больше нет.       Ни звука. Ни шороха. Ни крика. Ни даже следа на земле.       — Да ну тебя... — выдохнул Кирилл, голос сорвался на хрип. — Я... только что видел их. Только что… Они были рядом. Были же.       Они услышали это почти одновременно. Женский крик, полный ужаса и страха, пронёсся сквозь лес, рассёк тишину, как лезвие. Отряд резко обернулся в сторону звука...       На приподнятом уступе, среди корней и чёрных, как сажа, ветвей, лежала она. Связанная, с руками, перетянутыми грубой верёвкой. Ольга дёргалась, пытаясь освободиться, но силы оставили её. Она висела сзади, привязанная к седлу странного скакуна.       Существо, на котором её держали, отдалённо напоминало лошадь — но лишь очертаниями. Его тело собрано из обрывков тлена и истлевшего металла. А на спине зверя сидел он. Чёрный Всадник.       Доспехи — тёмные, тусклые, окутаны дымом. Он держал в руках призрачный меч, который то исчезал, то появлялся снова. Его лицо было сокрыто шлемом, но оттуда веяло пустотой. Глаза — если это были глаза — светились непостижимым сиянием.       — Ах ты, мразь, — прошипел Кирилл, и, не дожидаясь команды, ринулся вперёд. Он ворвался в стелющийся туман, словно сорвавшись с цепи, исчезнув в нём за несколько шагов.       — Стой! — закричал Никита, но было уже поздно. Кирилла затянула мгла...       И тогда — лес содрогнулся.       Оно пришло.       Сначала — низкий, надсадный гул. Затем — вой. Громкий, безумный, нечеловеческий. Звериный. Он шёл сразу отовсюду, не имел начала, не имел конца. Кто-то вскрыл небо, и сквозь него рванул голос самой смерти.       День начал гаснуть. Резко, неотвратимо. Свет потерял силу — солнце было не в состоянии пробиться сквозь нарастающий мрак. Всё, что было светом — стало тьмой...

Dark Ascension.

***

      Среди мощёных улочек Мондштадта, где вечерами витает аромат лаванды и винных ягод, притаилась таверна, ставшая настоящим прибежищем для усталых путников и местных жителей — «Доля ангелов».       Первое, что ощущаешь, переступив её порог, — это тепло. Не только от огней, мягко освещающих деревянные балки и старинную люстру, но и от атмосферы, древесина стен впитала в себя смех, песни и воспоминания многих лет. Витиеватая резьба на стойке, полки, уставленные керамикой и бутылками, бархатный полумрак и цветочная лоза, сбегающая с балконов второго яруса — всё здесь дышит уютом.       Центральный зал просторен, но не теряет интимности. В каждом углу — своя история: кто-то спорит у окна, кто-то молчит у бокала, кто-то играет на лире. Стены украшены картинами и грамотно выцветшими афишами былых праздников — они хранят следы ушедших эпох, напоминая, что каждый вечер здесь — тоже часть истории.       На втором этаже — открытая галерея, с которой можно наблюдать за жизнью зала сверху, оставшись в тени. Часто именно сюда уединяются поэты, рыцари в отставке и мечтатели, чтобы в одиночестве пережить бесшумные драмы души под аккомпанемент живой музыки снизу.       «Доля ангелов» — это не просто таверна. Это убежище между строк будничной жизни, где каждый найдет себе глоток утешения или вдохновения. Здесь можно переждать бурю — как на небе, так и в сердце.       — Пожалуй, одним из самых интересных слов в русском языке на сегодняшний день является слово «хуй». Среди всех слов русского языка, состоящих из трёх знаков, слово «хуй» единственное носит специальное название и называется «слово из трёх букв» Это поистине удивительное и волшебное слово. По-разному произнесённое, оно может выразить и боль, и удовольствие, и ненависть, и любовь~ Слово «хуй», как и множество других слов, пришло к нам в язык из тюркского: оно образовано от слова «хуай», что переводится как «нападать». В русском языке слово «хуй» подпадает под множество лексических и грамматических категорий. Например, оно используется как в прямом смысле: Фишле нравится Беннета хуй; так и в переносном: Беннет на Фишль хуй забил. В литературе это слово не обязательно означает сам предмет, но принимает также различные формы, например, прилагательное: Ноэлле достаётся вся хуёвая работа; часть наречия: Лиза слишком дохуя говорит; глагола: Розария нахуячилась; наречие, усиливающее прилагательное: Эола ахуенно красивая; простое наречие: а мне похуй; часть слова: хуесос или хуеплёт; и, наконец, оно может быть почти всеми словами в предложении: нахуя мне без хуя, если с хуем дохуя! Как вы и сами знаете, существует не так уж и много слов, обладающих такой же широкой областью применения, как слово «хуй». Рассмотрим примеры: описание обмана: вместо моры дали хуй; неприятностей: со мной произошла хуйня; агрессии: ах ты хуй моржовый!; затруднения в общении: я хуй чего понял; любопытства: а это что за хуйня?; несогласия: нихуя подобного!; неисправность: хуёво греют батареи; пожелание или предложение: Джинн, почему бы тебе не выйти на улицу, не подышать воздухом, И НЕ ПОЙТИ НА ХУЙ?! Я уверен, вы и сами можете придумать множество других примеров. Когда существует так много применений этому удивительному слову, как может кто-то ещё обижаться, когда вы используете слово «хуй»? Вы должны использовать это уникальное, гибкое слово как можно чаще в вашей повседневной речи, оно тотчас продемонстрирует все особенности вашей личности и природу вашего характера. Поэтому встаньте и скажите громко и с гордостью: «Пошли все на хуй!»

САМ ПОШËЛ НА ХУЙ!

      Почти все закричали в унисон, и, как по команде, остальные подхватили: ругань, насмешки, фырканье, глухой хохот — всё, что только могли выдать люди, застигнутые врасплох чем-то слишком... настоящим?       Но Свен не дрогнул. Напротив — что-то в нём встрепенулось. Его глаза за шлемом, до того затуманенные выпивкой, вдруг прояснились, как у зверя, услышавшего бой. Он стоял среди бунта голосов, не как побитый изгой, а как человек, которому наконец дали право быть тем, кто он есть.       Он улыбался. Широко, без стыда. Он питался всем этим шумом, будто каждый окрик, каждое «гандон» и «пидарас» — был глотком воздуха после долгого погружения. Он дышал их презрением и становился выше, твёрже, словно именно это — давно забытая суть его натуры.       Затем, как в нивчём небывало, Свен вернулся к барной стойке.       — Ещё по одной, нахуй — велел он бармену, присаживаясь.       И бармен налил. В «Доле ангелов» всегда наливали тем, кто не боится говорить. У меня сегодня умерла бабушка. Только давайте без веном.       — Веном. У меня недавно умер папа. Я не знаю хочу ли я жить после этого.       — ...Хэппи. Я рос без отца. И когда мне было четырнадцать у меня умерла мама. Теперь мне восемнадцать и я каждый месяц хожу на её могилу с красивыми цветами играю на гитаре её любимые песни. Ощуща...       — Сеном векс. У меня мама умерла а сегодня... У меня тоже. Я вам сильно сочувствую.       — Веном... Кажется меня никто никогда не полюбит. Я просто не заслуживаю любви...       — Мерри кристмас. ТЫ НАСТОЯЩИЙ ВЕНОМ.       — Оа, я настоящий веном! Агу, агу... Ах, попал в вену, ах-х-х-х~       Кэйа Альберих сидел напротив, крутя в руках пустую рюмку и с лёгкой улыбкой наблюдая за полётом сознания Великого Мага. До поры. Но вдруг его колено скользнуло вперёд, и с неожиданной ловкостью он подсёк стул, на котором сидел Рубик...       Хлоп. Глухой деревянный звук — стул летит вбок. Рубик, уже летящий следом, зависает в воздухе за долю секунды до касания пола. Глаза его засветились зелёным усилием, и вот он, плавно возвращается на место, невозмутимо усаживаясь в ту же позу.       — Что такое? — спокойно говорит Рубик, приходя из мемного трипа.       — ...Я не могу поверить, что он — спаситель Мондштадта, — процедил Дилюк Рагнвиндр, стоя за барной стойкой вместо штатного бармена. Весь день он выглядел, как человек, которому доверили ящик с динамитом и пожелали «удачи».       Свен, вечно подвыпивший, но с сердцем нараспашку, встрепенулся, как щитовой гусь на границе провинции.       — А может, с таким тоном пойдёшь на хуй?! — запел он, не попадая в ноты, но попадая в суть. — Мой Рубенчик всех, нахуй, спас! А ты, нахуй, дизморалишь!       Дилюк медленно поднял бровь:       — «Дизморалишь»?       Кэйа, уже откинувшийся назад и наблюдавший, как крошки от закуски скачут по краю стола, хмыкнул и, не глядя, сказал:       — Он имел в виду, что ты портишь всем настроение. Не принимай близко к сердцу, братишка.       Бар погрузился в паузу. Где-то вдали вновь заиграла лира. Таверна решила проигнорировать сумасшествие последних минут. Рубик выпрямил спину, достал кусок мела и начал чертить мем на деревянной столешнице, бормоча «узпокойся». Дилюк налил себе. Кэйа кивнул в знак одобрения. Свен уснул, обнимая бочонок.       — С этого дня я буду шутить телепатически, — с красивой уверенностью начинает Рубик. — Если вам в голову будет приходить что-то смешное, то это был я.       — Ты договорился с Лизой, что не будешь красть спелы ака воспоминания людей без веской причины, — напоминает Мятежный рыцарь, просыпаясь. — И твои "шутки" просто тупой байт на рейдж...       — Я могу ментально чатиться и без ульты, еблан, — поправляет Рубик, отвечая Свену. — И шутки у меня базовые, а не тупые, омлет, блядь!       Рубик кипел.       Не так, чтобы пылал гневом, но внутри него явно варилось нечто нестабильное — смесь магического раздражения, алкогольного отвращения и лёгкого разочарования в человеческой эволюции. Свен, уже опрокинувший пятой медовухи и перешедший на стадию душнилы, ещё раз напомнив ему о соглашении между Великим магом и Пурпурной ведьмой, чтобы заполучить от неё часть запретных знаний о Тейвате.       Мел в руке Рубика затрещал. Он поднял его, как арбалетный болт, прицелился, и, прищурив левый глаз, приготовился послать кусок кальцита прямиком в железный лоб проповеднику пьяной ереси.       Но рука его внезапно опустела...       — Ох, наш спаситель, — раздался бархатный голос Кэйи, сидевшего между двумя антагонистами, — давайте хотя бы сегодня проведём день без насилия, хорошо?       Капитан играл мелом в пальцах, легко, как шулер картой, и улыбался так, как умеют улыбаться только люди, привыкшие удерживать баланс в хаосе. Его голос не был ни упрёком, ни мольбой.       Рубик вздохнул. Он отступил, сцепив пальцы за головой.       — Свен, скажи тогда умную шутку, — обратился Маг к Рыцарю, игнорируя Капитана.       — А, хочешь интеллектуального юмора? — повторил Свен. — Держи: «Шрёдингер заходит в бар... Или не заходит?» Теперь ты одновременно и посмеялся, и не посмеялся. Квантовая ирония, ДОЛБОËБ.       Рубик сжал кулаки, пытаясь удержать мир в целостности, не допустить, чтобы он рассыпался от одного неловкого слова. Мир и так шатался — в бокалах остальных теплился кисловатый спирт, воздух был тяжёл от глупости и алкоголя, а в углу кто-то храпел, задавая ритм деградации.       Великий маг моргнул дважды, пытаясь стерпеть эту шутку. Не вышло...       Он выдохнул и — тихо, но отчётливо, — произнёс:       — Повторяй за мной, Свен... «Как можно удивить свою бабушку?»       Рыцарь вскинул брови, но всё же выполнил просьбу мага.       — Как можно удивить свою бабушку?       — Вот один из способов, как можно приятно удивить свою бабушку. Бабушка говорит внуку: Внучек, напомни, как зовут немецкого геймера, от которого я без ума? Альцгеймер, бабуль...       — И это по-твоему смешно? — с сомнением поинтересовался Свен.       — Ты, блядь, реально сидишь такой важный и спрашиваешь: «Это смешно?» Да это, нахуй, не просто смешно — это ебучий алмаз в мире чернющего юмора. Это, сука, уровень, до которого половина современных стендаперов просто хуй дотянут, потому что у них либо яйца пластиковые, либо мозги ватные. А тут — простая, сука, гениальная конструкция: бабка, которая, блядь, забыла, и внук, который выдаёт ей имя «Альцгеймер» — как будто это имя какого-то ёбаного немецкого стримера. Это, блядь, ирония, высмеивание старости, болезнь, поп-культура, и всё в одном, охуительно метком предложении.       Рюмка ударила по дереву с глухим, но выразительным звуком — словно кто-то поставил точку в разросшемся до хаоса разговоре. Дубовая стойка дрогнула, как и весь зал, на мгновение стихший: напряжение в воздухе можно уже резать ножом.       Дилюк стоял за стойкой — спина прямая, пальцы сжаты. Он редко прикасался к алкоголю — не потому, что брезговал, а потому что слишком хорошо знал, куда может завести даже один лишний глоток. Но неделя с Рубиком и Свеном — двумя ходячими ураганами в человеческом обличье — стирала грань между принципом и потребностью.       — Я не намерен больше слышать ваши голоса в трезвом виде, — проговорил красноволосый так, как выдыхает пламя сквозь стиснутые зубы. Голос был ровным, но в нём уже звучало то, что предшествует взрыву. — Я впустил вас в таверну не ради балагана, а потому что у вас, скорее всего, есть информация о слухах, что будоражат город.       — Они только разогревались, — сказал Капитан, сидя между ними, с полуспущенным шарфом и тонкой ухмылкой. — А ты уже на грани срыва...       Глаза Дилюка сузились. Он посмотрел на Кэйу:       — Завали еб... — начал рыжий, но вовремя остановился. Голос застрял между гневом и самоконтролем, как пожар в очаге, которому не дали свободы. — Захлопнись, Кэйа. Твоя роль провокатора уже занята.       Капитан лишь поднял руки, признавая поражение. Но и в этом жесте, в театральной капитуляции было слишком много насмешки, чтобы это было искренне. Улыбка никуда не делась — просто стала тише, глубже:       — Ладно, ладно, бармен. Молчу...       Напряжение на мгновение рассеялось, как пар над вином. Рубик кинул насмешку. Свен перевёл дыхание, забыв, зачем злился. Но Рагнвиндр знал — это лишь затишье перед бурей.       — Окей, Рубен, сори, — проронил Свен. — Расскажи анекдот, чтобы... понравиться девушке.       — Конечно, вот анекдот: Девушка Робин Гуд. Знаешь, что она делает? Даёт бедным, берёт у богатых!       — Ха-ха-ха, — сухо посмеялся Рыцарь. — Ребята, у меня суицидальные мысли...       — Не мысли красят человека, а поступки, — мудро отреагировал Маг.       — Точно... — закивал Свен. — Я придерживаюсь теории, что все персонажи в геншине — целки ёбанные. Без исключения.       — С хуя ли?       — Это же логично, — не унимался он. — Кто будет выбивать легендарку, если всплывёт инфа, что их персонаж прикасался к противоположному полу? Это анрил, нахуй! Щелчок...       Мир слегка дрогнул. Незаметно — как вдох перед криком, как пауза между ударами сердца. Рубик провёл пальцами по воздуху, и пространство вокруг собутыльников едва ощутимо замкнулось. Воздух стал глуше, тише, плотнее. Для окружающих — всё осталось прежним: компания пьяных идиотов, забавляющихся бредом. Но те, кто оказался внутри, почувствовали: антураж исчез. Осталась сцена.       Сбоку — Великий Маг. Уже не клоун. Не шут. Не тролль...       Рубик напоминал огонь, которому слишком долго не давали пылать. Он больше не горел — он плавил.       — Вы когда-нибудь занимались сексом? — спросил он, не громко, но так, что фраза легла на плечи собеседников.       Сводные братья, пережившие слишком многое, чтобы не чувствовать границы опасности. Один — прямой, как клинок. Другой — крив, как тень за спиной этого клинка. Но сейчас они ощутили, как под ними дрожит деревянный пол. Атмосфера внутри купола стала вязкой, всё происходящее — уже не разговор, а ритуал. Внезапно Кэйа заговорил первым, прерывая едва начатую фразу Дилюка:       — Нет, не занимался, — сказал он спокойно, без шутки.       Красноволосый повернулся к нему, не скрывая удивления. Его лицо не часто показывало эмоции, но сейчас — словно в трещину камня проникла капля воды.       — С мужчинами? — уточнил Маг.       — Рубик... — начал Капитан.       — Извини, — непринуждённо добавил он.       Секунды прошли как годы. Внутри купола нельзя было лгать. Не только из-за магии — но из-за того, что ложь здесь казалась просто... бессмысленной. Капитан посмотрел на бывшего рыцаря. На этот раз — без привычной ухмылки, без занавеса насмешки. Прямо. Честно.       Дилюк выдохнул. Как будто сдался. Как будто с него сняли тяжёлые доспехи, которые он носил всё это время.       — Нет, — признался он. — Я никогда не прикасался к женщине...       — На самом деле, меня не волнует ваша личная жизнь, — произнёс Рубик. — Но за вашу честность… Я открою источник слухов, что тревожат город.       Слова, сказанные почти будничным тоном, повисли в воздухе. Дилюк и Кэйа переглянулись. Маски — сняты. Роли — забыты. Наступил момент, когда их судьбы снова связывались с неизвестной магией, куда древнее любой книги, любого замка и даже любой веры в Тейвате.       Великий маг провёл пальцами по воздуху, и за спиной возникли искры — не света, нет. Это были остатки тех частот, которые человеческое восприятие отказывалось признавать. Они не светили. Они разъедали свет.       — Он пришёл оттуда, откуда пришли мы, — начал Великий Маг, глядя в пустоту. — Но он из тех мест, где магия существовала не ради баланса. Где сама тьма — не просто отсутствие света, а живое существо. И сейчас… он рядом с нами.       Бар за куполом затих. Даже скрип дерева приостановился.       — Он — не монстр, не зверь и не человек. У него нет морали. Нет голода. Он не преследует власть или выгоду. У него — только злоба. Только чистая ненависть к тем, кто был рождён светом. К тем, в ком живёт тепло. К тем, кто смеет... дышать не в темноте.       Рубик закрыл глаза на мгновение. И когда открыл — голос стал ниже.       — Он — Сын Ночи. Хищник, которого невозможно убаюкать рассветом. Он не терпит солнце. Он живёт луной. Он — Night Stalker.

*Щёлк*

      Магическая сфера, хранившая разговор, исчезла. Окружающий мир вернулся к жизни — пьяный смех, шорохи, звон кружек. Но теперь между ними лежала истина...       Дилюк Рагнвиндр продолжал стоять у стойки, протирая бокал, хотя тот уже был чист до блеска. Его взгляд скользил по ним, выискивая ответ на вопрос, который преследовал его всё чаще — что, чёрт возьми, у них в головах?       Свен, по крайней мере, был объясним. Прост, прямолинеен, предсказуем, как осенний дождь. Пьёт — дуреет. Орёт — валяется. Дерётся — смеётся. Его хаос можно было стерпеть, потому что он хотя бы следовал законам физики: если заливаешь в человека бочку алкоголя — он и ведёт себя, как бочка без крышки.       Но Рубик...       Он не пил. Принципиально. У него — всегда сок. Иногда морковный. Часто свекольный. Что-то мерзкое, вызывающее сомнения, но подчеркнуто трезвое. Великий маг говорил, что пьющие — «опущенные по жизни», а бар — место исследования прогнившего социума. При этом, стоило им троём собраться, Рубен неизменно становился самым безумным элементом в уравнении: дерзкий, колкий, до крайности умный и до безобразия непредсказуемый. Речь — поток хлёсткого абсурда и гениальной бессмыслицы. Он мог в одном предложении назвать Кэйю «цыганом», Свена — «дрочуном на цыганов», а Дилюку заявить, что он «недоношенный ребёнок бэтмена».       Каждое слово вызывало желание либо ударить, либо вновь выгнать его из таверны. Дилюку хотелось — и то, и другое. Но всё поменялось после купола.       Это было... невозможно. Невероятно. Почти кощунственно. Тот самый Рубик — с оскорбительными каламбурами, клоунскими выходками и маниакальной уверенностью в собственной уникальности — менялся. Мир выдохся вокруг него, и он вставал в его центр, как нечто древнее. Как знание, к которому никто не готов. Слова его, прежде скабрезные, становились острей клинков. Глаза — неумолимы. Пальцы — точны. Тьма, обычно служившая фоном безумию, вдруг становилась его языком.       Даже Кэйа... Легкомысленный, ухмыляющийся, змея с улыбкой на пол-лица — изменился. Лицо обострилось, движения стали сдержанней. Он больше не играл — он жил. Впервые, за всё то время, Дилюк увидел его настоящим. Без притворства. Без яда. Человеком, не маской...       А Рубик... В куполе он становился Великим магом. Не насмешкой. Не трагиком. А носителем чего-то такого, что выходило за пределы банальной морали.       Их дуэт, столь отвратительный вне магического круга, становился единственным, кого стоило слушать, когда речь шла о подлинном Зле. И он ненавидел себе за это...       Дилюк Рагнвиндр знал, что придёт день, когда его достоинство будет поставлено под сомнение. Он просто не думал, что этот день наступит в таверне, где он когда-то учился молчать лучше любого монаха. Он не ожидал, что это случится под вой пьяного идиота и визг трезвого мага.       Свен хохотал как одержимый — низко, громко, с хрипотцой. И Рубик, ходячий абзац философии и деградации в одном флаконе, заливался ещё громче, то ли от удивления, то ли от наслаждения неловкостью момента.       Их лица скрывала атрибутика: шлем и колпак. Но даже сквозь заслоны можно было почувствовать: сейчас их зубы оскалены, губы сведены судорогой хохота. АХАХАХАХХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХХАХХАХАХАХАХАХАХАХАХХАХАХАХАХАХАХАХАХХААХХААХХАХААХХААХХААХАХ       Смех был не просто громким — он был тотальным. Он заглушил лиру барда. Вытеснил из пространства пьяные песни, ругань и звон кружек. Свёл весь звук к одному центру: там, где сидели они — Рубик и Свен — хохотая над чужой уязвимостью.       Дилюк не моргнул. Лицо его оставалось каменным. Но внутри был потерян...       Он знал — смех ранит тогда, когда в нём есть правда. И пусть не было в признании ничего постыдного, но в стенах таверны, пропитанных вином и ложью, правда — всегда являлось мишенью.       Между ними Кэйа сидел молча. Только сжал кулак на колене. Ухмылка исчезла. Он всегда знал, что Рубик — безумец. Но сегодня он почувствовал, каково это — вновь быть уязвимым рядом с ним. Не в битве, а в простом слове...       Смех продолжался. Он катился волнами, раз за разом накрывая весь зал, как набегающий прибой. Он был заразительным, как эпидемия, и опасным, как огонь в погребе.       Смех Великого Мага в мгновение ока прекратился. Лицо Рубика стало неподвижным. Рука, ещё миг назад судорожно размахивавшая в такт хохоту, теперь замерла — и в пальцах родились три карты. Они возникли из воздуха, будто имели право на бытие лишь по его воле, и ложились друг за другом — ровно, точно, с звучным шумом.       — Эти карточки из набора «Священный призыв семерых», — проинформировал он. — Но они... модифицированы. Они моё первое творение в этом мире. И я хочу, чтобы вы трое взяли по одной.       Он разложил их веером. На каждой — ничего. Ни характеристик, ни имени, ни портрета. Только гладкая, молочно-белая поверхность, отражающая не свет, а ожидание.       — Подумайте о невозможном, — добавил Рубик. — То, что вызывает широкую улыбку счастья. А карты покажут результат...       Свен, всё ещё задыхаясь после смеха, первым протянул руку. Без сомнений, без вопросов. Пальцы сомкнулись на карте, и он машинально начал вертеть её между пальцами, не заметив, как она стала чуть теплее на ощупь.       Кэйа медлил. В взгляде промелькнула ирония. Но, всё же, взял. Рука дрогнула, но пальцы сомкнулись уверенно. Легкомыслие — лишь маска. Тонкая, старая, но всё ещё держится.       Дилюк смотрел на них как на обречённых. На Рубика — как на сумасшедшего. На последнюю карту — как на яд в глиняной чаше.       — Нет, — сказал он глухо, сдержанно. Как отрезал.       Рубик лишь пожал плечами:       — Я сам решу вопросики с источником слухов.       Это прозвучало не как угроза, а как неоспоримый факт. Рубик не просил, он заявлял.       Дилюк вздохнул. Долго, почти театрально, но на этот раз — не из раздражения. Нужен был воздух, чтобы не сорваться. Он протянул руку.       — Последний раз, когда я тебе доверяю, — выдавил он и взял последнюю карту.       Шёл процесс. Карты в руках не засветились — они… вспыхнули внутри. Не ослепляюще. Не ярко. Но тот свет был не для глаз. Он проник в разум, в подсознание, в воспоминания. И оттуда — извлёк образ. Не просто картинку. Целый фрагмент нереальности, который когда-то назывался мечтой.       Кэйа посмотрел на карту с лёгкой ухмылкой — привычной, защитной. Но выражение быстро сменилось. Улыбка замерла, не дойдя до глаз. Зрачок сузился, затем расширился, взгляд утратил фокус. Он больше не здесь. Он был где-то ещё. Где-то, где воздух был другим, теплее, чище, яснее. Губы чуть дрогнули, но не в насмешке — скорее, в попытке сдержать что-то слишком личное, слишком далёкое. Он казался уже не капитаном, не интриганом, не обаятельным игроком — а просто человеком, у которого под руками на мгновение возникло нечто невосполнимо дорогое. И очень хрупкое...       Дилюк держал карту, как клинок с обоюдоострым лезвием. Он смотрел на неё долго — ожидая подвоха, сопротивлялся, но всё же не отвёл взгляда. Дыхание стало тяжелее. Плечи, всегда прямые, едва заметно опустились. А затем он сжал карту так сильно, что суставы пальцев побелели. Лицо его... потеряно. Но лишь на долю секунды. В глазах мелькнуло что-то невыносимо живое. Грусть? Боль? Усталость? Нет слов для того, что там было. Только тень от чего-то очень светлого — и потому слишком разрушительного...       Но это были не мечты. Это были утерянные реальности. Они не должны были оживать. Потому что однажды умерли...       В этом заключалась угроза Рубикова творения. Не в том, что оно вызывало галлюцинации. А в том, что оно показывало то, что было возможно — и что уже никогда не будет. Не из-за магии. А из-за судьбы.       Карты исчезли из рук сводных братьев так же внезапно, как и появились. Воздух едва заметно дрогнул, и они взвились вверх, будто по команде, сплелись в дугу и опустились в ладони Рубика, который уже театрально закатывал глаза.       — О, боже... — простонал он, смотря на карты. — Что за... хуйня? Ну почему... вместо нормального мема — у вас понос, нахуй?!       Рубик держал карты двумя пальцами, как грязные носки, вытянутые из стирки, и кривился от кринжа.       — Мир нормисов, блядь… — пробормотал он с трагедией в голосе, от которой завяли бы цветы. — Я, блядь, придумал платформу для мемасиков… А ВЫ НАСРАЛИ В МОË ПЕРВОЕ ТВОРЕНИЕ, ДОЛБОËБЫ, БЛЯДЬ!111       Кэйа, всё ещё сохранявший самообладание, подался чуть вперёд и мягко, почти дипломатично, сказал:       — Рубик. Может, если для тебя это бесполезно… ты подаришь их нам?       Он сказал это без давления. Но голос был чуть тише обычного — в нём звучала просьба, не просьба даже, а... осторожная надежда.       Рубик застыл. Медленно поднял взгляд к потолку, спрашивал у вымышленного бога, за что ему выпал этот мир. Затем тяжело выдохнул, как герой трагедии, и с тоской вернул карты. По одной, с демонстративной обречённостью.       — Возьмите, — пробурчал он. — Неженки, блядь. Просто позорище. Я в ахуе с вас какие вы...       Он закрыл лицо руками и, сквозь пальцы, уже вполголоса, с жалобной интонацией произнёс:       — Господи, ну где я вообще? Что за пизда... За что я живу в мире инцелов?       Затем Рубик оживился, вспомнив о Свене.       — Показывай, — сладко говорит Маг.       — Я... — запинается Мятежный рыцарь, внезапно протрезвев. — не могу.       — Почему, — с раздражением сменился Рубик. — Там нету букв?       — Есть, но...       Кэйа Альберих подался вперёд, как фехтовальщик, почувствовавший слабину в обороне. Его пальцы, ловкие и тонкие, легко скользнули к карте, которую Свен так небрежно прижимал к себе.       — Эй, ты что делаешь? — окликнул Мятежный рыцарь, голос прозвучал неожиданно остро.       Капитан не отдёрнул руки, напротив — он продолжил движение, с мягкой, почти дружеской настойчивостью.       — Да ладно тебе, — сказал он, чуть качнув карту между пальцами. — Я уже адаптировался к вашему юмору. Мы просто посмотрим… и оценим. Без выводов, обещаю.       Свен посмотрел на него с тем подозрением, с каким смотрят на шарлатана.       — Ох, хорошо, — нехотя выговорил он. — Только не воспринимайте это всерьёз. Это просто шутка. Прикол. Тебе ясно?       Кэйа кивнул. Взгляд стал спокойнее, почти ленивым, когда он повернул карту лицевой стороной к себе. Секунда — и мир в глазу утонул в пустоте. Лицо застыло. Весёлый блеск, прячущийся в уголках взгляда, исчез без следа, оставив за собой тишину. Он замер, внутри него что-то внезапно провалилось, распалось на щели. Капитан засмеялся...       Не тем смехом, что летит легко, как монета в фонтан. Нет. Это был смех неровный, глухой, срывающийся на тишину и возвращающийся, как эхо с обрыва. Смех, в котором слышалась не радость, а УЖАС. Как будто, глядя на эту карту, он увидел в ней нечто — слишком невозможное, слишком отвратительное.       — Кэйа… что с тобой?       Голос Дилюка прозвучал не как у человека, обеспокоенного внешне, а как у того, кто почувствовал тонкий треск в чём-то привычном.       Капитан не ответил. Он просто протянул карту.       В его молчании было слишком многое. Оно казалось громче любого объяснения. В нём было предостережение, усталость, может, даже вина.       Бывший рыцарь взял карту осторожно, будто в ней могли скрываться запретные знания. Вгляделся...       На поверхности карты, как в плёнке с застывшей живостью, двигалась гифка. В её центре — Кли с беззаботной улыбкой, той, что можно увидеть только у тех, кто ещё не знает, насколько тяжёл мир. Она посылала воздушный поцелуй, смеялась, строила рожки, а затем — снова посылала поцелуй. Снова. И снова. В бесконечном зацикливании, как пленник счастья, заколдованный в одном фрагменте. Под изображением — «А я ДИЛЮКУ сосала»

БАХ

      В стенах таверны раздался оглушительный звук. Деревянная дверь с грохотом распахнулась. Изнутри, с криком, хлопком и смачным «Пиздаболы!», вылетел Свен — в полном вооружении, в полупьяной грации человека.       Он сбил два столика у входа, перевернул разбитые стулья, проломил бочонок с вином и остался лежать лицом вверх, раскинув руки, как полководец, поверженный банкетом...